Текст книги "Искатель, 2010 №5"

Автор книги: Сергей Борисов

Соавторы: Валерий Цуркан,Виктор Сумин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Эля спала, вытянувшись на узком диванчике. Одна рука ее свесилась, и Говард осторожно поправил ее, уложив вдоль тела.

В каюте он оказался потому, что в рубке не обнаружилось карты этого района Карибского моря – с глубинами, направлениями течений, островом Моро и окрестными островами. При наличии мореходного катера, на котором вполне можно совершать дальние переходы, это было странно.

– В каюте поищу, – сказал Говард, отчаявшись добиться внятного ответа от Земекиса. Снова связанный, тот не придуривался и не упрямился, а действительно плохо соображал. И виной тому был Говард: не надо было так сильно бить рулевого по голове.

– И пожевать, – бросил вдогонку Андрей.

Ни карт, ни еды Говард в каюте не нашел. Но его рейд по сусекам был не напрасным, потому что несколько бутылок минеральной воды оказались очень кстати.

Выбравшись из каюты, Говард отнес одну бутылку Андрею:

– Вот.

– Больше ничего?

– Пусто.

– Жаль.

Конечно, жаль. Будь у них карта, они чувствовали бы себя не в пример спокойнее. Была бы рация – они уже напомнили бы о себе миру. А если еще и поесть при этом!.. Не бегство – сплошное удовольствие.

– Как Эля? – спросил Горбунов.

– Спит.

– Вот это нервы! – восхитился Андрей.

Говард не стал открывать правду. Зачем? Вместо этого он отправился к Фуфе, ему-то он воды не предложил!

– Будешь?

Фуфа свернул пробку. Буркнул:

– Пусть спит. Ей тяжело.

Говард подумал: кто бы спорил? Столько открытий, и все неприятные. Человек, которого она считала благородным спасителем, оказался контрабандистом, преступником и лжецом. Родригес фактически украл у нее год жизни. И не только у нее...

– Жалеешь. А себя не жалко?

– Нет.

– Почему?

– Ей жить.

– А тебе? Все равно?

– Нет. Когда с ней.

Косноязычный этот диалог продолжать не имело смысла. Фуфе он был не нужен, а Говарда, признаться, больше интересовала собственная судьба. И Андрея.

Но он не удержался, спросил напоследок:

– А ты сам что, никогда не спишь?

– Сплю. Иногда.

Приложившись к бутылке, Говард отошел к неповрежденному борту катера и стал смотреть на волны. Они были длинными, пологими, зелено-голубыми с примесью серого. У берегов штата Мэн, вдоль которых он ходил на «Снежинке», океан был серым до свинцовости, со слабыми оттенками синевы. Но и здесь, и там – красиво. Особенно в такие утренние, напоенные солнечным светом часы.

– Дифферент, – сказал Фуфа.

– Что?

– Трюм.

Говард готов был спорить, что Фуфа ошибается. Он дифферента не ощущал. Катер шел ровно, уверенно. Или корма все же немного осела?

– Я проверю, – сказал он и отправился в каюту.

У самого ее порога был люк, ведущий в трюм. Говард открыл его, лег на живот и сунул голову в отверстие. От тарахтенья мотора тут же заложило уши. Перед глазами заскользили красные извилистые нити. Потом зрачки расширились, и Говард различил воду, плескавшуюся на дне трюма и грозившую вскоре добраться до установленного на металлической станине дизеля. Потом он увидел, откуда вода проникает в трюм. На уровне ватерлинии в корпусе была солидная вмятина, полученная при ударе о риф. Вмятину точно посередине рассекала извилистая трещина. От нее вниз по борту бежала струйка воды.

Говард стянул футболку и, изогнувшись китайским иероглифом, попытался заткнуть ею трещину. Толщиной трещина была всего в несколько миллиметров, поэтому ему удалось довольно надежно законопатить ее. Но это все полумеры! Даже в штиль корпус судна подвергается значительным динамическим нагрузкам, а сейчас не штиль – волнение, пусть небольшое, но коварное. Рано или поздно затычка вылетит, а произойдет это после того, как они доберутся до цели, или раньше – неизвестно.

Закрыв люк, Говард отправился в рубку, где и сообщил Андрею:

– Мы тонем.

– Быстро?

Казалось, Горбунов совсем не удивился неприятному известию. Неужели тоже уловил дифферент? Обидно. Нет, скорее, почувствовал, что катер, отяжелев, сбавил ход.

– Не очень. В корпусе трещина. Я ее футболкой заткнул.

– То-то я гляжу, ты голый.

Говард положил руку на рычаг электрической помпы и повернул его. К гулу дизеля прибавились новые звуки, отдаленно напоминающие кваканье.

– Что с топливом?

Андрей постучал пальцем по окошечку на панели управления, словно хотел усовестить и заставить качнуться вправо стрелку количества горючего. Стрелка просьбу проигнорировала.

– Пока есть.

Говард снова прошел на корму. Похоже, воды в трюме стало меньше. Порадоваться этому он толком не успел, как и порадовать других, потому что Фуфа сказал:

– Самолет.

«ЛирДжет» синьора Антонио Галлардо Родригеса сверкнул крыльями, снизился к самой воде и через минуту пронесся над катером. Реактивные двигатели самолета торжествующе ревели. На стеклах кабины пилотов весело вспыхивало солнце.

Качнув крыльями, что вовсе не означало приветствие, «Лир» взмыл вверх и стал закладывать вираж, чтобы снова оказаться у кормы катера.

Фуфа поднял автомат.

– Не надо, – остановил его Говард. – Они нас пугают. А нам не страшно.

В дверях каюты появилась Эля. Глаза ее были остекленевшими, а лицо помятым, подсохшие царапины его тоже не красили.

– Что тут? Гром? – Говорила девушка тоже с трудом, хотя многие на ее месте и двух слов связать не смогли бы. – Ой, самолет!

«ЛирДжет» вновь приближался к катеру. Говард хотел погрозить ему «калашом», но подумал, что выглядеть это будет как дешевый постановочный сюжет о палестинской интифаде^[22]. Поэтому он помахал рукой, не надеясь, впрочем, что пилот заметит, а если заметит, то оценит его дружелюбие. Ну, а раз так... Пальцы прижались к ладони, все, кроме среднего, что превратило приветствие в жест прямо противоположный и поистине интернациональный.

Снова прогрохотав у них над головами, самолет набрал высоту, развернулся и направился к острову Моро.

– Вот и все, – сказал Говард.

– Зачем он прилетал? Разбудил меня. Я спала...

– Продолжайте в том же духе. – Говард пошел в рубку. – Видел? – спросил он Андрея.

– Видел. Все как и ожидалось. Рады бы пристрелить, а техника не позволяет. И зачем прилетал?

В устах Горбунова вопрос звучал иначе, чем в устах девушки, и заставлял задуматься.

– Со злости, – сказал Говард. – От бессилия бесятся.

– Или на разведку. – Пояснять, что он имеет в виду, Горбунов не стал. Спросил вместо этого: – Что с помпой, качает?

– Трудится. Трещина вроде бы не увеличивается. Скорости добавить не хочешь?

– Опасаюсь. Топлива всего ничего. Как бы не пришлось парус поднимать. Ты что-нибудь подходящее видел?

– Нет.

– Ладно, будем надеяться, что горючего хватит. Лишь бы не возникло проблем посложнее. С теми, с кем объясняться будем.

– Думаешь, нам не поверят?

– Не поверят. А ты бы поверил? Придется заставить. Земекис есть, он подтвердит.

Рулевой, вновь связанный, уже пришедший в себя и прислушивавшийся к разговору, свирепо завращал заплывающим глазом и пробурчал что-то маловразумительное, но явно ругательное.

– Сквернословишь, паскуда? Не хочешь, и черт с тобой. – Говард повернулся к Горбунову: – В конце концов, с нами Фуфа и Эля.

– Не хочется их вмешивать.

– Никто их подставлять не собирается, но они же должны понимать...

– Что? – Андрей повернул штурвал, и катер, поднявшийся на волну, заскользил вниз по ее склону. – У них своих проблем выше крыши.

– О'кей, удастся обойтись без помощи пассажиров, – Говард кивнул на переборку рубки, за которой находились и каюта, и корма катера, – так тому и быть. Не удастся – тогда и станем решать, что делать. Нет возражений?

Видно было, что Горбунов не согласен, однако спорить с напарником не стал.

Тем временем они почти миновали остров, который им был без надобности в силу отсутствия на нем признаков цивилизации, таких как телефон и полицейский участок. Впереди, прежде скрытый соседом, замаячил следующий остров, несомненно, тот самый, о котором говорил Фуфа.

Дверь рубки открылась.

– Там. – Фуфа протянул Говарду автомат. – А я тут, – он шагнул к штурвалу.

Дело, очевидно, было серьезным и требовало присутствия на палубе и Говарда, и Андрея. Они не стали терять время на то, чтобы вытянуть из Фуфы подробности. Проще было взглянуть самим.

– Твою мать! – выдохнул Андрей, оказавшись на корме.

К катеру приближались два вертолета, собираясь взять катер в «клещи».

Говард вспомнил слова Горбунова о разведке, ради которой, сейчас у него в этом не было сомнений, за ними и был отправлен «ЛирДжет».

– Как ты догадался? – спросил он.

– Я не догадался, я предположил. Но сначала подумал: что особо ценного может храниться в ангарах у взлетной полосы? А вдруг вертолеты? Хотя вроде бы узковаты они для вертолетов...

– Это «Робинсоны», – объяснил Говард. – Им большая ширина не нужна.

– У вашего банка и такие аппараты были?

– Конечно! Двухместный и четырехместный. Я работал в солидном банке, Андрей. Это четырехместные «44-е».

Вертолеты разошлись в стороны, и Говард увидел, что дверцы их кабин открыты. В отличие от «Лира», на вертолете такие вольности возбраняются лишь пунктами по безопасности полета. Но если очень надо, тогда можно.

А еще Говард увидел на задних сиденьях автоматчиков, берущих катер на прицел.

Очередь была почти не слышна, ее заглушил рев двигателей. Воду прямо по курсу вспорол неровный пунктир фонтанчиков.

– Иди в каюту! – крикнул Андрей, выдергивая Элю из рыболовного кресла, в котором она успела прикорнуть. В отличие от самолетных двигателей, вертолетные ее не разбудили. – И накройся чем-нибудь.

«Чем там накроешься? – подумал Говард. – Сковородкой, что ли? Или кастрюлю на голову надеть? Была там сковородка, точно была, и кастрюля тоже. Да только пули раскрошат их, как яичную скорлупу».

Впрочем, следовало признать, при всей абсурдности приказ Горбунова был психологически выверен. Ведь прячутся дети под одеялом, считая это наилучшей защитой от приходящих по ночам монстров, вот и Эля пусть обманывается.

Девушка скрылась в каюте.

Еще один «пунктир» лег за кормой. Им недвусмысленно приказывали остановиться. Катер, ведомый Фуфой, тем не менее продолжал идти вперед, и это побудило автоматчиков предъявить более весомые аргументы. Вертолеты приблизились, пилоты развернули их, чтобы было удобнее стрелкам, одним из которых был сам господин капитан. Стрелки скорректировали прицел, и пули пронзили нос катера. К дыркам, полученным у острова, прибавился еще десяток. Если так и дальше пойдет, у них будет не судно, а головка швейцарского сыра.

– Это не смешно, – пробормотал Говард, откидывая приклад «Калашникова» и упирая его в плечо. – Это совсем не смешно.

В свое время сержант Болтон наставлял новичков Форт-Брэгга, что попасть в вертолет из автомата, целясь в корпус, почти невозможно: воздушные вихри отклонят пули. Надо брать выше или попросту лупить наобум, не жалея патронов и надеясь, что прихотливо изменившаяся траектория приведет пулю в лоб пилоту, а еще лучше – в топливный бак. Так поступали вьетнамцы, так же – курдские повстанцы, вчерашние крестьяне с проржавевшими винтовками и допотопными «Томми»^[23] времен Второй мировой войны, и много кто еще. И ведь сбивали!

Впрочем, такой задачи – сбивать вертолеты – Говард себе не ставил, поэтому целил в корпус «Робинсона». Отвалит в сторону – и ладно. С увеличением расстояния катер станет менее уязвим, ведь тугие потоки от лопастей сказываются и на меткости стрельбы, ведущейся с вертолета. Правда, и тут надо помнить о случайности, которая не так уж редко из самого никудышного вояки делает непревзойденного снайпера.

Он потянул спусковой крючок и, разумеется, промазал. Но своего добился: пилот «Робинсона» поспешил отвести винтокрылую машину подальше.

Под бинтами, стянувшими предплечье, проснулась потревоженная отдачей боль. Говард поморщился, повернулся к другому вертолету, выпустил короткую очередь и тоже промахнулся. К его разочарованию, пилот этого «44-го» не последовал примеру коллеги, а продолжал удерживать вертолет на прежнем расстоянии от катера. Скорее всего, таков был приказ господина капитана, готового продолжить стрельбу. Интересно, на поражение или по-прежнему для вразумления заблудших?

Пули застучали по обшивке рубки, смещаясь к корме. «На поражение», – подумал Говард, укрываясь за крановой балкой и снова поднимая автомат.

Но прежде чем он успел выстрелить, это сделал Горбунов.

Андрей не стал откидывать приклад и стрелял, подняв автомат на уровень глаз и слегка завалив на бок. Руки его были чуть согнуты, а ствол автомата описывал круги. В стрельбе по «вертушкам» русские явно придерживались одних с американцами правил. Должно быть, потому что и у тех, и у других был богатый боевой опыт.

Вертолет перестал упрямиться и заскользил вбок. Возможно, это означало, что хоть одна пуля да достигла цели.

– Так-то лучше, – сказал Горбунов, опуская «Калашников».

В этот момент в борт катера снова ударили пули. Пилот первого «Робинсона» справился с замешательством и подкрался поближе. Его стрелок не стал мешкать – ударил длинной очередью.

Говард понял, что через мгновение пули хлестнут по нему. Но он не отступил еще дальше к корме, к чему принуждал страх, а прыгнул вперед. И оказался прав, потому что палуба в том месте, где он стоял, и дальше, куда мог отступить, брызнула щепками.

Расторопность же Горбунова проявилась в том, что он упал на палубу, перекатился и скорчился за станиной с лебедкой для подъема рыбы. Пули высекли из нее искры и с визгливым рикошетом унеслись в небо.

Андрей тоже стрелял. Пустые гильзы бились о лебедку.

«Робинсон» накренился и стал удаляться.

Говард шагнул к рыболовному креслу, в спинке которого зияла рваная дыра. Опустившись на колени, он положил ствол «Калашникова» на подлокотник. Вертолет с капитаном на борту вновь приближался к катеру, и Говард был намерен не позволить «Робинсону» выйти на «убойную» позицию. Он подвел мушку автомата к несущему винту вертолета и нажал на спуск.

Каждая третья пуля в рожке была трассирующей, и Говард видел, как они прошивают воздух вокруг «Робинсона». А потом случилось невероятное: из-под днища вертолета выползла бурая лента дыма.

– Ты его сделал! – крикнул Горбунов.

Лента дыма под вертолетом рвалась на куски. «Робинсон» нырнул вниз, чуть не коснувшись лыжами-опорами поверхности океана. Поднятый лопастями вихрь смял волны и взметнул столб водяной пыли. Потом вертолет вздрогнул, будто отряхивался, как вылезшая из реки собака, набрал высоту и, пачкая небо гарью, понесся в сторону острова Моро. Второй вертолет помчался за ним вдогонку.

– Как мы их? – Андрей отсоединил магазин «Калашникова» и взвесил его на руке. – Очень вовремя.

Говард проверил и свой боезапас. В рожке его автомата оставалось семь патронов.

Андрей открыл дверь каюты:

– Эля, выходи, все кончилось.

– Не все, – сказал Говард.

Горбунов заозирался, задрав голову.

– Не туда смотришь. – Говард показал на палубу, которую затягивал сизый туман выхлопа. Он открыл люк. Из трюма вырвалось смрадное облако. Говард закашлялся и опустил крышку.

– Надо остановить двигатель, – сказал он и отправился в рубку.

Одно из лобовых стекол рубки было разбито, пол засыпан осколками.

Фуфа повернул к нему искаженное гримасой боли лицо. Он покачнулся и, не подхвати его Говард, упал бы.

Глаза Фуфы закатились. Говард опустил бывшего моряка на пол и только тут заметил, что левая его штанина темна от крови.

Лишившись управления, катер стал поворачивать, и Говард, на секунду оторвавшись от раненого, остановил двигатель. Потом схватил кусок стекла, напрочь забыв о лежащем в кармане спрингнайфе, и стал резать штанину. Надрезав, ухватился двумя руками, дернул и распорол ткань до самого пояса.

Рана была ужасная. Видимо, пуля сначала ударилась обо что-то, центр тяжести ее сместился, и, уже кувыркаясь, она попала в бедро. Кожа висела клочьями, мышцы разошлись, открывая кость. Кровь скупыми толчками продолжала выдавливаться из перерезанных сосудов. Как Фуфа держался на ногах, оставалось лишь гадать.

– О, черт! – Влетевший в рубку Горбунов опустился на колени рядом с напарником.

Говард сорвал с головы Фуфы платок и стал скручивать его в жгут. Совместными усилиями они перетянули ногу Фуфы у паха и остановили кровь.

Говард огляделся, надеясь обнаружить на стене рубки аптечку. Но ничего похожего на ящик с зеленым или красным крестом на дверце он не увидел.

– А с этим что? – спросил Андрей. Он стянул футболку, мгновенно порвал ее на полосы и теперь обматывал импровизированными бинтами бедро Фуфы.

Земекис лежал в луже крови, отвернув голову к переборке.

Говард перевернул рулевого на спину. Лицо Земекиса было изуродовано. Там, где находился его единственный зрячий глаз, сейчас была черная дыра. Пуля вышла около виска, захватив с собой частички мозга.

– Мертв. – Говард подвинул лицевую повязку Земекиса так, чтобы она прикрыла обе глазницы.

Горбунов наложил последний виток и провел по повязке рукой:

– И Фуфа не жилец. Крови много потерял.

Говарда покоробили спокойствие Андрея и безжалостность приговора. Скорее всего, русский был прав, и все же лишний раз лучше не говорить о смерти, не приманивать ее.

– Надо перенести его в каюту, – сказал он.

Говард взял Фуфу под мышки, Андрей поддерживал ноги. Нести было тяжело, идти – неудобно: стеклянное крошево царапало задубевшие подошвы. К тому же лишившийся управления и скорости катер развернуло бортом к волне, и теперь его довольно сильно качало.

Автоматные гильзы перекатывались по палубе. Их становилось все меньше: одна за другой они либо падали за борт, либо проваливались в трюм сквозь дыры в падубе.

– Фуфочка! – закричала девушка, но Андрей рявкнул:

– Не мешай! – и добавил еще что-то по-русски.

Эля дернула головой, точно получила пощечину, и попятилась к выходу из каюты.

Они уложили Фуфу на койку. Говард снова принялся машинально искать взглядом аптечку, хотя и был уверен, что ее здесь нет. Он ведь обшарил каюту в поисках планшета с картами и... Стоп! Он выдвинул ящик небольшого столика у переборки. Стальная коробка, в прошлый раз нисколько его не заинтересовавшая, и теперь лежала на самом виду.

Говард поднял крышку. На поролоновой подстилке мирно покоился рядок ампул. В специальном отделении лежали одноразовые шприцы.

– Что это? – Андрей дышал ему в затылок.

– Ничего не трогай, – бросил Говард и кинулся обратно в рубку.

Он не стал резать леску, стягивающую щиколотку и запястье мертвого Земекиса, а просто оторвал рукав и сдернул его к ладони. Потом вывернул руку так, чтобы видеть локтевой сгиб. Вены были в точках уколов. Большинство отметин были старыми, одна – свежая, налившаяся синевой.

Вернувшись в каюту, Говард сказал Андрею:

– Земекис был наркоманом. Для Фуфы это шанс.

Он вытер испачканные кровью руки о шорты, взял ампулу и стал, щуря глаза, ее рассматривать.

– Promedolum^[24], – прочитал он. – Годится! Помоги мне.

Андрей содрал целлулоидную обертку и сковырнул пластиковый колпачок с иглы. Говард отломил головку у ампулы. Втянул в шприц прозрачную жидкость. Надавил на поршень, выгоняя пузырьки воздуха, примерился и ввел иглу чуть выше повязки. Сделав укол, он бросил шприц в угол каюты.

– Не знаю, поможет ли, – сказал он, – но может помочь.

Горбунов протянул еще одну ампулу:

– Для гарантии.

Говард сделал еще один укол. Прошла минута, и дыхание Фуфы, еле уловимое и прерывистое, стало если не громче, то ровнее. Подстегнутый промедолом организм, похоже, одолел болевой шок.

– Надо спешить, – сказал Андрей. – Иначе на катере будет уже два трупа.

Бесстрастие, с которым это было произнесено, опять резануло Говарда, но в чем Горбунов был безусловно прав, так это что надо поторапливаться.

Он поднял люк, зажал ноздри и сунул голову в моторный отсек. Глаза защипало от выхлопных газов, не успевших выветриться сквозь пробоины в палубе и бортах катера. В бортах было три пробоины, сквозь которые в трюм проникала вода. И сквозь трещину она тоже сочилась – тряпка-затычка успела вывалиться.

Дырки, впрочем, Говарда сейчас не очень беспокоили. Что с мотором? – этот вопрос был куда важнее. Однако и он разрешился благополучно и быстро. Одна из пуль аккуратно пробила трубу выпускного коллектора, собственно дизеля даже не коснувшись. Топливные баки, размещавшиеся ближе к носу, тоже остались неповрежденными. Все это означало, что мотор по-прежнему готов к запуску, а тем, что палубу при этом затянет дымом, в сложившихся обстоятельствах можно пренебречь.

Пробоины и трещину Говард заткнул кусками своей футболки, которую выудил из-под дизеля.

– Давай! – крикнул он.

Возвратившийся в рубку Горбунов нажал кнопку стартера, и двигатель послушно застучал, вновь наполняя моторный отсек ядовитым выхлопом.

Закрыв люк, Говард проверил, что с Фуфой. Повязка на ноге держалась хорошо, но в одном месте на ней появилось кровяное пятно.

Говард положил ладонь на лоб Фуфы, и тот неожиданно открыл глаза:

– Ей помоги, – прошептал он и снова потерял сознание.

Эля сидела в рыбацком кресле и выглядела совсем никуда, едва ли не хуже Фуфы. Ее колотило: голова тряслась, тряслись и губы, и ноги. Это была тихая истерика – в смысле, что девушка даже не пыталась что-то сказать. В этом была заслуга Андрея – с его незримой пощечиной и грубым окриком. А стал бы Горбунов церемониться, так сейчас здесь был бы ад кромешный: вопли, сопли... Говард признался себе, что сам он – стал бы. Вот и сейчас он не пошел в рубку, а присел перед девушкой на корточки и сказал, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и уверенно:

– Он будет жить.

Эля смотрела на него и не видела, не понимала, о чем ей говорят. Ей бы тоже не помешал укол промедола, но с этим она обойдется.

– Он будет жить, – повторил Говард. – Успокойтесь. И потерпите.

Из пробоин вокруг сочился синеватый, остро и дурно пахнущий дым. Его сносило за корму, но не сразу, не быстро...

– Пойдемте в рубку.

Девушка встала с послушностью робота.

В метре от двери Говард, однако, отказался от первоначального намерения: вид мертвого Земекиса может окончательно доконать Струганову. Он провел Элю на нос катера и там усадил на палубу.

– Здесь вам будет лучше. Удобнее.

«И нам будет удобнее наблюдать за тобой», – подумал он, оглядываясь. В уцелевшем лобовом стекле рубки белело обрамленное длинными космами лицо Горбунова.

Девушку уже не трясло. Из нее, как из надувного шарика, вдруг словно выпустили воздух. Голова ее откинулась, она закрыла глаза, распустила губы, из уголка рта протянулась тонкая ниточка слюны. Но дыхание, сдобренное парами бренди, было спокойным.

– Что с ней? – спросил Андрей, когда Говард вошел в рубку.

– Реакция. Организм требует.

– А Фуфа?

– Живой.

Говард взглянул на Земекиса. А вот рулевой свое отжил...

– Придется объясняться, – сказал Горбунов чуть погодя и, конечно же, дернул себя за ухо. – Труп на борту.

Он надолго замолчал. Молчал и Говард. Не о чем было говорить, оставалось лишь молиться, что хватит топлива и что Фуфа не умрет до того, как они найдут врача или хотя бы какого-нибудь коновала, мало-мальски разбирающегося в медицине.

Засаднило правую ступню, и Говард, прислонившись к стене рубки, вытащил из пятки осколок стекла. Лужа крови на полу напоминала патоку. Кровь сворачивалась, подергивалась пленкой, чернела.

Через час они были уже совсем близко от острова. Горбунов все чаще посматривал на датчик уровня топлива. Корма катера все заметнее оседала...

Говард несколько раз ходил в каюту проведать Фуфу. Тот оставался без сознания; пульс его еле прощупывался.

Эля находилась в обморочном забытьи, и Говард не стал ее тревожить.

Остров был покрыт густой зеленью, и вскоре они уже могли различить отдельно стоящие деревья. Рифов не было, а берег представлял собой череду укромных бухточек. Андрей мог без труда ввести катер в любую из них. Будь они вдвоем, вероятнее всего, он бы так и поступил, чтобы избежать риска внезапно остаться без горючего и добираться до суши вплавь. Но на борту был тяжелораненый, и это диктовало другую линию поведения.

Горбунов вел катер параллельно берегу, следуя указаниям Говарда, сверявшегося с эхолотом, экран которого покрывали серо-зеленые разводы разной насыщенности. От цифр, обозначающих глубину под килем, у Говарда рябило в глазах, так быстро они менялись. Когда было ясно, что впереди нет ни отмели, ни какой-нибудь подводной гряды, он поднимал голову, всякий раз ожидая увидеть крышу здания среди деревьев или вытащенные из воды на берег лодки.

Мотор предупреждающе чихнул и заработал вновь.

– На парах идем. – Андрей повернул штурвал. Изрядно отяжелевший катер, в утробе которого бултыхалось бог знает сколько воды, неохотно послушался руля и стал забирать к берегу.

– До мыса дотянем?

Впереди путь их пересекал выступающий в море мыс. Он заканчивался песчаной косой с редкими пальмами, прильнувшими к самой земле в угоду господствующим здесь ветрам.

– Не уверен, – пожал плечами Горбунов.

Они дотянули. Андрей провел катер вдоль косы, обогнул ее... и они увидели крутобокий баркас.

Говард выскочил из рубки.

– Эй! – кричал он, надсаживая горло. – Эй!

Баркас удалялся. Два человека на его кормовой банке даже головы не повернули. Очевидно, их напрочь лишили слуха стенания древнего подвесного мотора, бившегося за их спинами.

Эля зашевелилась, но встать не смогла, так и сидела на палубе, широко и некрасиво раздвинув ноги.

Над головой Говарда заревела сирена. Андрей нашел на панели нужный рычажок.

Люди на баркасе обернулись. Один из них приподнялся, приложил ладонь к глазам, защищаясь от солнца.

Сирена смолкла.

– Мы здесь! – Говард призывно махал руками. – Помогите!

Дизель катера поперхнулся и смолк.

Говарду стал слышен простуженный хрип подвесного мотора.

– Что они, оглохли? – Андрей тоже покинул рубку. Лицо его было в копоти, колени и ступни – в засохшей крови.

Вопрос был риторическим, ответа не требовал, поэтому Говард набрал в грудь побольше воздуха, чтобы вновь разразиться надрывным криком, но закашлялся, согнувшись в три погибели. На глаза его навернулись слезы.

Когда в глазах просветлело и он выпрямился, баркас уже поворачивал к ним. Вплотную к катеру, однако, он не приблизился, и было понятно – почему. Окажись Говард на месте людей в баркасе, он бы тоже поостерегся приближаться к осевшему ниже ватерлинии, изрешеченному пулями судну с экипажем из двух заросших диким волосом, перемазанных кровью полуголых мужиков. Добро еще автоматы они с Андреем оставили в рубке.

Призвав из памяти все знакомые испанские слова, Говард криком расписал ситуацию: что они подверглись нападению пиратов; что у них на борту раненый, которому срочно требуется медицинская помощь; что вышел из строя двигатель, и поэтому требуется буксир; что они хорошо заплатят за проявленное к ним милосердие.

Люди в баркасе, очевидно, рыбаки, возвращавшиеся с ночной ловли, сперва настороженные, понемногу успокоились, а потом затараторили наперебой, показывая жемчужно-белые зубы.

– Приготовь трос, – сказал Говард Андрею, не принимавшему участия в разговоре ввиду крайней скудости испаноязычного словарного запаса.

Горбунов прошел на нос, отмотал несколько метров троса и приготовился подать буксирный конец.

Баркас приблизился, один из рыбаков ловко поймал трос и закрепил его на корме рядом с подвесным мотором. Тот захрипел громче прежнего, баркас осторожно выбрал слабину, а когда трос натянулся, неожиданно легко поволок израненный катер за собой.

– Далеко до деревни? – спросил Андрей.

Говард потер руки, почему-то они были потными.

– Они говорят, не больше мили.

– Так где же она?

До деревни и вправду было не больше мили. Просто до поры они ее не видели. По эту сторону мыса деревья подходили почти к самой воде, заслоняя узкий вход в залив, на берегу которого и расположилось рыбацкое селение.

Пока шли к заливу, Говард выкурил сигарету, опустошил бутылку минералки и навестил Фуфу. Тот был жив. И это, если честно и без прикрас, было удивительно, потому что о такой кровопотере медики говорят, что она несовместима с жизнью.

Андрей между тем занимался девушкой. В том, как он говорил, как держал за руку, перебирая пальцы, как заставил выпить воды, во всем этом не было и следа черствости, которую Горбунов демонстрировал ранее. Само участие! И Говард подумал: что это – холодный расчет или что-то вроде естественного отбора, когда всякому слову, жесту отводится свое время и свое место? Если верно последнее, Андрею впору позавидовать. Верить в первое Говарду не хотелось. А потом он вспомнил, как Горбунов говорил, что хорошо бы оставить Элю с Фуфой в стороне от их разборок с Родригесом и Марлоу. И Говард устыдился того, что вообще допустил возможность двух толкований.

Уговоры Андрея возымели действие: девушка расплакалась. Слезы облегчают боль. С ними легче, со слезами.

– Вот и приплыли, – сказал Горбунов, вставая рядом с Говардом.

Баркас и катер миновали горловину залива. Впереди открылась дивная деревенская пастораль. Дома среди деревьев, растянутые на шестах для просушки сети. Женщины, поставив между ног корзины, перебирают свежевыловленную рыбу. Здесь же и мужчины: некоторые с глубокомысленным видом изучают недра подвесных моторов, но большинство безмятежно покуривают, отдыхая от трудов праведных. Рядом со взрослыми копошится ребятня: постарше – в драных штанах или шортах, совсем маленькие – голышом.

От берега к центру залива вытянулись деревянные мостки. К ним прижались бортами с десяток лодок разных размеров и разной степени ветхости.

Завидев баркас, люди на берегу разразились криками и со всех ног кинулись к мосткам. Там они сбились в гомонящую толпу, нетерпеливо ждущую дальнейшего развития событий. Рыбаки с баркаса не стали мучить соплеменников неведением и принялись просвещать собравшихся, не дожидаясь, когда их суденышко пристанет к мосткам. Говорили они, захлебываясь словами, и Говард понимал с пятого на десятое. Но одно уразумел: рыбаки выставляли себя героями, спасшими жертв пиратского разбоя от неминуемой смерти, причем каждый из них во время этого спасения не раз рисковал собственной головой.

Говард не сдержал улыбки, и Андрей это заметил:

– О чем они?

– Врут, – ответил Говард. – Как техасцы. – И пояснил, потому что Горбунов его вряд ли понял: – У тех что ни кобыла, так быстрее молнии, а каждый кукурузный початок – в десять килограммов весом.

– Пускай врут, – разрешил Андрей. – Лишь бы дело делали.

Рыбаки о деле не забывали. Сбрасывая скорость, баркас прошел впритирку к мосткам. Один из рыбаков отвязал и кинул буксирный трос, в который вцепились сразу несколько сильных рук. Катер подтянули к берегу.

– Объясни им, – сказал Андрей. – Нам нужен врач. И полицейский.

Прежде чем воспользоваться своим скромным испанским, Говард на всякий случай громко поинтересовался:

– Понимает кто-нибудь по-английски?

Из толпы выступил парень, одетый лучше остальных, на нем даже была рубашка. Парень держался с немалым достоинством. Он ткнул себя пальцем в грудь и заявил, что хорошо говорит по-английски, потому что несколько сезонов работал на плантациях Барбадоса, а там столько англичан, что...