Текст книги "Искатель, 2010 №5"

Автор книги: Сергей Борисов

Соавторы: Валерий Цуркан,Виктор Сумин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Повернулся со спины на бок. И скривился, почувствовав боль в забинтованной руке.

Андрей спал, разметавшись на постели. Простыни и марлевые наклейки белели в темноте. Из горла Горбунова вырывались тихие хрипы.

Стараясь двигаться бесшумно, Говард встал, подошел к окну и, выпуская дым наружу, выкурил сигарету. Сорвал лист, так напоминающий кленовый, размял в пальцах и понюхал. Запах был гнилостный, как изо рта человека, страдающего пародонтозом.

Брезгливо отряхнув руки, Говард отправился в ванную. Плотно притворив за собой дверь, включил воду и долго блаженствовал под душем, отведя в сторону руку, чтобы не намочить повязку.

На полочке у зеркала лежала упаковка одноразовых бритвенных станков и тюбик с кремом. Выдавив пену на ладонь, Говард стал покрывать ею бороду. Бритье заняло минут двадцать и потребовало трех станков. Проведя последний раз лезвием по щеке, Говард критически оценил итоги своих стараний: ничего, сойдет, хотя кожа, где были волосы, чуть светлее, и два пореза на скулах его не красят. Ну и пусть, не до красот, зато он снова похож на себя, а то Андрей прав, зверюга и есть... был. Жаль, ножниц нет, а то бы и причесочку подправил. А то зарос, как хиппи, чьи времена давно прошли.

Вернувшись в комнату, он сел на кушетку и понял, что спать ему не хочется совершенно. А вот думалось хорошо.

Сказанное Горбунову – что нужно дождаться хозяина острова Моро и до той поры не дергаться – было лишь бодрячеством, тогда как на самом деле требовались трезвая оценка происшедшего и перечень вариантов дальнейшего хода развития событий.

Итак, что в активе. Остров, территориальная принадлежность которого неизвестна. Может быть, он принадлежит Колумбии. Или Панаме? Также неизвестно настоящее название острова, под которым он фигурирует на картах. Вместо официального названия – личное: Моро! Кстати, это указывает на своеобразный юмор и начитанность человека, который здесь заправляет. Добавим к этому взлетную полосу, склады, колючую проволоку, двери на замках, вооруженную охрану. Вполне достаточно для уверенности: жизнь островитян не предназначена для чужих глаз. А они с Андреем – свидетели. А как поступают со свидетелями? В лучшем случае им отводят глаза, затыкают рты посулами или угрозами, в худшем – устраняют. И если хозяин этих мест замешан в чем-то криминальном, что вероятно, а также психически нездоров, что не исключено, то выбран будет последний путь – кардинальный. Правду, есть Эля, которая вроде бы взялась их опекать, но, похоже, у нее самой положение здесь двусмысленное. Поведение капитана тому наглядная Иллюстрация. Его бы воля – перестрелял бы незваных гостей, да и девушку не пощадил бы. Значит – что? Значит, и впрямь все зависит от встречи с хозяином острова.

К встрече этой следовало подготовиться. Тем более силы на то имелись. Даже удивительно, насколько прилично он себя чувствовал.

Говард натянул трусы и неслышно приблизился к входной двери. Закрыта ли она, он проверять не стал, не сомневаясь – закрыта – и не желая выдать себя поворотом ручки.

Замочной скважины, куда можно было бы заглянуть, дверь не имела, зато под ней светлела полоска шириной сантиметра в три. Говард опустился на колени и приложился щекой к плитке пола. Видно было метра на полтора, не больше, но главное он все же сумел рассмотреть – ножку стула и подошву теннисной туфли. Вот туфля приподнялась и чуть переместилась. Гном, сменивший роль стюарда на роль охранника, бодрствовал, выполняя приказ. Чей? Капитана, конечно же.

Говард выпрямился. В ванной комнате он оторвал от рулона с бумажными полотенцами приличный кусок, намотал поверх бинтов и закрепил понадежнее.

Темнота за окном не была непроглядной. Говард не знал, обратил ли Горбунов внимание на то, что заметил он. Отвесная скала была гладкой и неприступной, но у основания дома был узкий выступ, уходящий вправо и влево. Если на него встать...

Говард перекинул ногу через подоконник, нащупал выступ, нажал, проверяя на прочность, потом перенес через подоконник вторую ногу. До ближайшего угла дома было не больше трех метров.

Он вспомнил, как они с Кристиной, вопреки запретам, ходили на реку и сестра учила его лазать по прибрежным скалам. Поначалу он боялся, прижимался к камням, пальцы намертво впивались в трещины. Снежинка не торопила его, не высмеивала, она терпеливо внушала: «Ты сможешь. Представь, что стоишь на стуле, и страх пройдет». Он представил – и страх прошел. Руки снова слушались его. Минуту спустя он был на вершине. С тех пор Говард не боялся высоты. Без малейшего мандража он шагнул в пустоту при первом прыжке с парашютом – и за это на земле был вознагражден уважительным взглядом сержанта Болтона. Даже в шторм он спокойно поднимался на мачту, чтобы поправить такелаж «Снежинки». Ему не раз говорили, что у него есть все задатки, чтобы стать альпинистом. Он улыбался и отвечал, что море любит больше гор...

Говард сместился влево, отпустил одну руку, переступил, медленно отпустил другую. Теперь стебли неведомого ползучего растения уже не пытались оцарапать его, листья не гладили шею, а их гнилостные миазмы не щекотали ноздри. Распластавшись на стене, Говард позволил себе краткую передышку.

Обычно на высоте дует сильный, а часто и порывистый ветер, но сейчас воздух был неподвижен.

Далеко внизу шумел прибой.

Не отрывая ладоней от стены, Говард медленно двинулся к углу дома. Достигнув его, он увидел, что выступ на этом заканчивается, зато начинается металлическая ограда в метр высотой, протянувшаяся по краю обрыва. Взяться за перила и перелезть через ограду было секундным делом. Только рана под повязкой отозвалась легкой болью...

Говард огляделся. Он оказался на ровной площадке с альпийской горкой, двумя скамейками и скульптурой в человеческий рост. Автор скульптуры явно был авангардистом, поскольку сообразить, что или кого он изобразил, было решительно невозможно. Впрочем, может, при свете дня Говард и разгадал бы сей ребус, но сейчас, ночью, это было равносильно гаданию на кофейной гуще. Да и не до ребусов ему.

В той стороне, где находились склады, стрекотал движок. Что за движок, двух мнений быть не могло – это работал дизельгенератор. Причем трудиться ему приходилось по полной программе, так как электричества от него требовалось много. Помимо «колючки» вокруг взлетной полосы, немало электричества съедали прожекторы. Сколько их всего, об этом Говард, находившийся ниже по склону, мог лишь догадываться по серебристым проплешинам в черноте ночи, но один видел воочию. Этот прожектор смонтировали на столбе у поворота от ангаров к вилле, но ошиблись с углом наклона: сноп света не столько освещал землю, сколько уходил в никуда, в пространство. Говард подумал, что скорее всего свет этого прожектора они и видели вчера с Андреем.

Говард прокрался вдоль стены дома. Выглянул из-за угла – никого. Только окно светится. Говард осторожно заглянул в него и увидел гнома, сидящего на стуле. Гном листал комиксы и увлеченно ковырял пальцем в носу. Внезапно карлик поднял голову, и Говард отпрянул, метнулся вбок, бросился на землю.

Гном показался в дверях дома. В руке у него был пистолет.

– Кто здесь? – произнес он негромко. – Стрелять буду.

Говард замер, пожалев мимоходом, что оставил спрингнайф^[8] на плоту, как и Горбунов – свой «Викторинокс». Они там все оставили, даже часы. Кто знал, что все так обернется? А нож бы ему сейчас не помешал... Но что толку плакать по пролитому молоку, придется рассчитывать на приемы рукопашного боя. Их будет достаточно, если карлик подпустит его на расстояние удара. Однако нет никаких оснований считать его придурком. Он выстрелит, и будет по-своему прав.

Прошла минута, прежде чем взвизгнул песок под теннисными туфлями, и гном отправился обратно на свой пост. Говард подождал немного, затем поднялся и пошел к вилле, где светилось не одно окно, а целая россыпь. Первое – пусто: только стены, мебель, включенная лампа. Второе – пусто: кровать, стул, бюро у стены. Третье...

Свет в комнате был приглушенным. В кресле-качалке сидела девушка. Перед ней стоял аквариум размерами по меньшей мере три метра на два. Вода в аквариуме подсвечивалась лампами, которые горели то сильнее, то слабее. Рыбы самых немыслимых расцветок и форм сновали за стеклом. Из динамиков по бокам аквариума лилась тихая музыка – напевная и щемящая. Казалось, рыбы грустят и танцуют.

В руке Эля держала бокал с янтарной жидкостью. Вот она подняла его, сделала глоток и вновь опустила руку на подлокотник.

Это было красиво – и аквариум, и девушка, не отрывающая глаз от танцующих рыб. Это было бы волшебно, если бы у ног Эли не сидел человек, которого девушка называла Фуфой. («Что это значит?» – спросил тогда Говард у Андрея. «Ничего», – ответил Горбунов.) И если бы на голове Фуфы по-прежнему был платок. И если бы Эля не гладила его свободной рукой по покрытой шрамами и не прикрытой волосами голове. Это было отвратительно и притягивало взгляд: синяя кожа и шрамы – красные, вспученные, протянувшиеся от лба к затылку, от уха – к уху.

Глаза Фуфы были полузакрыты. Он что-то заунывно напевал – не в такт и не в лад мелодии из динамиков.

Девушка провела пальцами вдоль бугрящегося шрама, спустилась к виску, где была заметная вмятина, обвела ее, снова вернулась к шраму. Сказала что-то...

Говард отступил в темноту. Он бы и рад был подслушать, но девушка и Фуфа говорили по-русски. Оставалось сожалеть, что на плоту он не откликнулся на предложение Горбунова взять у него, убийства времени ради, несколько уроков великого языка Толстого и Достоевского.

Он обследовал другие светящиеся окна. Где-то дорогая вычурная мебель, где-то подчеркнуто простая – но не дешевая. И ни души. Конечно, кроме девушки и Фуфы на вилле вполне мог быть кто-нибудь еще. И наверняка был. Повара, горничные, камердинер с мажордомом могли мирно спать в неосвещенных комнатах. Только не охранники, этим головорезам доступ на виллу вряд ли разрешен. Где же их обиталище? И где капитан?

Говард стал подниматься к складам. Его босые ноги уверенно ступали по остывающей, но еще теплой земле. Передвигался он беззвучно и потому вовремя услышал шаги и негромкий разговор. Он укрылся за деревом, ствол которого был покрыт смолистыми, остро пахнущими потеками. Вскоре он увидел людей, точнее, огоньки их сигарет. Вероятно, это были сменившиеся часовые, потому что ступали они тяжело и разговаривали не слишком оживленно.

Охранники свернули к ангарам и скрылись за дальним из них. Говард отправился следом. Завернув за ангар, он увидел приземистое здание с двускатной крышей. Это была типичная казарма, облагороженная разве что большой верандой. На веранде стояло несколько стульев, два были заняты.

Подойти к зданию напрямую и остаться при этом незамеченным было нереально, поэтому Говард обогнул ангар с противоположной стороны, после чего, прикрываясь штабелями ящиков, преодолел еще метров сорок. Теперь до торца казармы оставалось рукой подать. Можно было бы перебежать, но Говард не стал рисковать, лег и пополз.

Здание было возведено на каменном фундаменте, а веранда – на сваях, поэтому Говард не стал задерживаться у стены, а сразу протиснулся в щель между настилом и землей. Под верандой было мусорно, пыльно, а еще – смердело. Говарду захотелось чихнуть, но он потер переносицу и удержался.

– Что за гости у нас?

Грубый, испорченный табаком голос прозвучал совсем близко.

– Их девка подобрала, – последовал ответ. – У дальнего рифа. На плоту были. Худые, как скелеты. Земекис не хотел подходить, а девка приказала.

– Чего ей взбрело? Какого дьявола надо было их сюда тащить?

– Ты меня спрашиваешь?

– А кого мне спрашивать? Себя? Я у леса весь день проторчал, чуть не испекся.

– Земекис говорит, один из них – русский. А девка – кто? Тоже русская. И Фуфа. Вот и думай.

– Тут и думать нечего. А как они на плоту оказались?

– Вроде бы яхта у них затонула.

– Повезло им.

– Что затонула?

– Что Земекис не один на катере был. Колченогий развлечься любит, особенно пострелять. Даром что одноглазый и руки нет. А теперь что? Где они?

– Под замком. Бонни за ними смотрит.

– Ха! И карлу припахали. Он с них живьем кожу спустит. Мастер!

– Трогать не велено.

– Переживает, наверное. Ему это в кайф.

– Был бы ты таким уродом, и тебе в кайф было бы. Это вроде как болезнь.

– Ни черта! С мозгами у Бонни все в порядке. Просто ему это в кайф.

– А почему? Потому что урод, tonto^[9]. Завидует тем, у кого и руки нормальные, и ноги, вот и глумится.

– Ну, не знаю. Может, он еще мальчишкой мух пальцем давил. А с несмышленыша какой спрос? А вот кто верняком на голову болен, так это Фуфа. Ты его черепушку видел?

– Один раз. Он же в платке ходит.

– И я один раз, но мне хватило. Ты знаешь, он ведь не спит совсем. Ему как голову проломили, у него что-то там сдвинулось, он спать и перестал.

– Нам бы такого в часовые!

– Размечтался. Он при девке. Любого порвет, мигни она только.

– А если она на хозяина... ну, того... мигнет?

– Порвет и хозяина! Только она не дура, чтобы руку кусать, которая ее кормит. Красивая, а не дура. И откуда ее только хозяин выкопал?

– Разное говорят.

– Что-то ты разговорился, Чак, – произнес над Говардом третий голос.

О доски настила ударился стакан, запахло пролитой текилой.

– Ох, и напугали вы меня, господин капитан. И как вам только удается так к людям подобраться, чтобы ни звука? – Чак говорил с угодливым восхищением. – В джунглях, наверное, вам цены не было.

– Мне и сейчас цены нет. А ты поменьше язык распускай. Ты здесь кто? Охранник. Вот и охраняй. Тебе за это деньги платят – раз, от закона оберегают – два, лечат – три. Остальное не твоего ума дело.

– Больше не повторится!

– Верю. А то я уж думать начал, что с тобой, таким разговорчивым, делать: то ли Бонни отдать, чтобы он тебе язык укоротил, то ли миссис Риггс предложить для опытов, не все же ей на обезьянах упражняться. Или, может, поближе с красавицами познакомить?

– Капитан!!!

– А ты, Дейтон, чего притих? Мне ведь все едино – кто говорит и кто слушает. Пожалуй, тот, кто слушает, даже хуже. Потому что спрашивает.

– Господин капитан, я же так просто. Ведь сидим тут безвылазно, ничего не происходит, свихнуться можно от скуки.

– А ты здесь как раз для того, чтобы ничего не происходило! Другие терпят, а тебя, значит, тоска заела? Может, тебя в Штаты, домой потянуло? Напомни-ка мне, сколько тебе там светит. Лет двадцать? И не только мне напомни – себе. Так что благодари бога, что ты здесь, и хозяина благодари.

– Я хозяину жизнью обязан, – истово проговорил Дейтон. – Я за него любого на тот свет отправлю.

– И меня?

Ответил охранник после паузы:

– И вас.

– Молодец! Я другого ждал, а ты меня порадовал. Не представляю, правда, как бы тебе это удалось, но хвалю. За такое рвение и выпить можно. Плесни мне, Чак.

Говарду опять захотелось чихнуть, он вцепился пальцами в переносицу, потом зажал ноздри и рот, чтобы не издать ни звука. Но содрогнулся – и хрустнуло, зашуршало.

– Что это? – насторожился капитан. – Опять крысы?

– Никакой яд их не берет, – доложил Дейтон. – Сколько ни кладем отраву, не помогает. Исчезнут на пару дней, а потом опять тут.

– Делайте что хотите, – досадливо произнес капитан, – но чтобы крыс тут не было. Завтра хозяин приезжает, и не один – с другом. Если хоть одна хвостатая тварь им на глаза попадется, я из вас китайскую лапшу настругаю. Ясно?

– Так точно, сэр, – гаркнули охранники.

Над головой хлопнула дверь, капитан оставил подчиненных одних. Говард стал медленно отползать назад. Он не знал, как и когда Дейтон и Чак будут бороться с крысами, но допускал, что не станут откладывать, а прямо сейчас полезут под веранду, чтобы раскидать очередную порцию отравы. А там мужик в трусах!

Смешно.

Кто-то пискнул, кто-то пробежал по ногам, кто-то блеснул красным глазом в темноте. Ясно кто – крысы. И это уже было не смешно, а противно.

Выбравшись из-под веранды, Говард пополз к ангарам. За ящиками поднялся на ноги, побаюкал разболевшуюся руку, поправил бумажную повязку и, пригибаясь, пошел вдоль штабеля.

Да, попали они с Горбуновым. Ничего себе местечко! Уголовники, садисты, психопаты. И хозяин, который явится завтра и все решит. А вдруг не помилует?

Говард помедлил за пирамидой бочек, пытаясь определить, не окажется ли на виду у стоящего в «секрете» часового – вроде нет, – и направился к ближайшем ангару.

Двери оказались заперты на засов с большим навесным замком. Другого пути для проникновения внутрь не было: глухие стены и ни одного окна, даже вентиляционных отверстий нет.

Говард обследовал еще два ангара, везде та же картина.

Он поднырнул под маскировочную сеть, прикрывавшую ближайший штабель. Ящики: деревянные доски, железные накладки, откидные крышки, два запора в виде рычажных петель. Говард хотел оттянуть рычаг, чтобы петля соскочила с крючка на стенке ящика, но в последний момент удержался. Ощупал крючок – так и есть: пломба. Хотя что ему пломба? Его здесь нет и не было, а пломбу повредили при выгрузке ящиков. При выгрузке откуда? Да из самолетов, конечно! Вот зачем хозяину острова такая длинная, широкая, с бетонным покрытием взлетно-посадочная полоса.

И все же Говард не стал срывать пломбу. Он раскрутил проволоку, продернул ее повыше и только после этого переломил. То же он проделал со второй пломбой. Затем отомкнул запоры и приоткрыл ящик.

Пахнуло ружейной смазкой. Он запустил руки в ящик, стал ощупывать содержимое, и руки подсказали – автоматы Калашникова. Говард не удивился, более того, именно этого он и ждал, ну, не обязательно «Калашниковых», а чего-то подобного. Потому что в таких неподъемных опломбированных ящиках со стальными накладками может храниться только оружие. Ему ли, бывшему солдату армии Соединенных Штатов, столько раз и видевшему, и таскавшему их, этого не знать!

Он опустил крышку, нацепил и скрутил пломбы. Если автоматы здесь сваливают, как дрова, прямо под открытым небом, то какой ценности груз хранится в ангарах? В ядерные боеголовки, похищенные с советских, а ныне российских полигонов, как-то не верилось. Это для Голливуда, а он в параноики не записывался. Может быть, в ангарах пластиковая взрывчатка, коробки с детонаторами, оптикоэлектронное оборудование. И это уже не кино, это – возможно.

Говард выбрался из-под сети и отправился в долгий кружной путь к дому, негаданно ставшему их с Андреем пристанищем. Никто ему не встретился, никто его не заметил. По дороге он заглянул в окно виллы: девушка спала, откинувшись на спинку кресла и забыв руку на голове Фуфы. А тот... Фуфа был неподвижен: он боялся пошевелиться и тем разбудить свою хозяйку. Глаза Фуфы были открыты.

«Неужели он действительно никогда не спит?» – подумал Говард.

Гном по имени Бонни тоже бодрствовал – давил угри на носу и от удовольствия елозил ногами по полу.

Говард перелез через ограду и нащупал ногой выступ. Поднявшийся ветер гладил его спину и прижимал к стене дома. Три метра до окна Говард преодолел легко и просто. Уже перемахнув через подоконник, он присел от неожиданности, услышав:

– Где тебя носило?

Андрей сказал это еле слышно, из чего Говард сделал вывод, что Горбунов в курсе насчет стража по ту строну двери.

– Гулял.

– От тебя воняет.

Говард отправился в ванную, злясь на Горбунова: ему бы так поползать! Помойка под верандой – это не Майами-Бич. А еще там крысы живут.

И еще. Между прочим, он для них обоих старался, и, пока Горбунов тут почивал, как одалиска в гареме, он жизнью рисковал. По карнизам туда-сюда ползать – это не по Дисней-парку прогуливаться. Здесь если шмякнешься, так костей не соберешь.

Так что нечего вертеть носом!

Впрочем, справедливости ради Говард вынужден был отметить, что изгваздался изрядно, вон, и руки в ружейной смазке. Зато бинты под бумажными полотенцами сохранили свой чистый вид. Говард спустил полотенца в унитаз.

Поблаженствовав под душем, он вернулся в комнату. Андрея в ней не было. Говард подошел к окну, перечеркнутому светлеющей линией горизонта, и только собрался высунуться, как сбоку появилась рука. Пальцы Горбунова ухватились за подоконник, и мгновение спустя Андрей уже перелезал через него.

– Подвинься, – сказал он, отдирая от предплечья марлевую наклейку. Плюнул на нее и стер с подоконника масляное пятно. Потом скатал марлю и выбросил в окно. Никакой демонстрации в этом не было, но Говард попенял себе: вот же, о бинтах не забыл, а об этом... Он не сомневался, что Горбунов стер предательские следы его ночной прогулки и с перил ограды.

– Ну-с, что видел, что слышал? – Андрей опустился на кушетку и привычно затеребил лишенное мочки ухо.

Рассказ Говарда, приправленный табачным дымом, Горбунов сопровождал сдержанной мимикой. Но не перебивал и своего отношения до поры не высказывал.

– Ты-то что думаешь? – спросил Говард, завершив повествование и прикончив вторую сигарету. За окном быстро светлело.

– Я думаю, почему ужина не было? Я на такой рацион не подписывался. А если по существу, то мы, мистер Баро, по уши в дерьме. И самое поганое, что от нас ничего не зависит! А я не люблю, когда от меня ничего не зависит.

– Но что мы можем? Бунт учинить, революцию? Силы не равны. Покрошат.

– Да уж, миндальничать не станут. Поэтому придется дожидаться хозяина острова, а там уж поглядим... Кстати, как тебе без бороды?

Говард опешил от того, насколько легко Андрей сменил тему. Расклад – паршивее только в книжках, а русский – о пустяках. Хотя, с другой стороны, так и надо: не зацикливаться, не готовиться к худшему и не грезить о лучшем. Если от них ничего не зависит, надо просто ждать, заполняя время делами самыми обыденными. Например, бритьем.

– Свежо, – сказал Говард. – И легко.

Горбунов скрылся в ванной. Зашумел душ, Андрей заохал от удовольствия. «Или от боли», – поправил себя Говард, вспомнив о рубцах на коже Горбунова и содранных наклейках. Он прилег на кушетку и заставил себя не думать о будущем.

Его разбудил голос:

– Завтрак.

Гном Бонни многословием не отличался. Вкатив сервировочный столик, он немедленно ретировался к двери и прикрыл ее за собой.

На этот раз еды было больше, и была она разнообразнее. Даже кофе не забыт. Плохой, правда, американский.

– Без кофеина, – поморщился Андрей, лицо которого, лишенное растительности, показалось Говарду молодым и незнакомым. – Что у вас, американцев, за манера такая – нормальные продукты портить?

Говард прореагировал на это своеобразно – налил себе еще одну чашку. Пускай эта бурда и ему не по вкусу, но Америка-то тут при чем?

– А это что?

Горбунов достал с нижней полки столика два пакета с написанным по-испански слоганом и ликом грудастой девицы. Вытряхнул содержимое на кровать.

– Не саван, – сказал Говард. – Это радует.

В пакетах были шорты, футболки защитного цвета и пластиковые сандалии.

Они переоделись.

Бонни заглянул в комнату.

– Э, любезный, – обратился к нему Говард. – Как насчет прогулки?

Карлик ухватил столик и покатил его к выходу.

– Окно, – проскрипел он. – Дышите.

– Это он о свежем воздухе, – перевел Горбунов. – Тюремный режим.

– Зачем же так? – с нотками укоризны произнесла, появляясь в дверях, миссис Риггс. – Вы же не в наручниках, не так ли?

– Не в наручниках, – согласился Говард. – Но под замком.

– Это для вашей безопасности.

– Разве нам угрожает опасность?

– Ну, мало ли. Вдруг вам захочется отправиться на экскурсию по острову? Лечи вас потом... Мне лишние пациенты не нужны.

– Особенно строптивые, – заметил Горбунов. – Пожалуйста, не корите нас за вчерашнее, миссис Риггс. Ведь понимаем, что нужно, медицина требует, а страх все равно сильнее. Это я об уколах. Извините.

Миссис Риггс поставила саквояж на кушетку.

– Это бывает. Когда больной упирается. К сожалению, иных мер, кроме уговоров и апелляции к здравому смыслу, мы себе позволить не можем.

– Клятва Гиппократа не позволяет, – понимающе сказал Андрей.

– Иногда и силу можно применить, – внес свою лепту в этот лукавый разговор Говард. – Если пациенту во благо – все дозволено.

Женщина ответила одобрительным взглядом:

– Как вы себя чувствуете?

– Замечательно! – Говард похлопал себя по животу. – Завтрак был просто чудо. И ночь обошлась без приключений.

– Это хорошо. Но за вас я не беспокоилась.

Говард обиделся:

– А дырка в руке?

– Пустяк. – Миссис Риггс повернулась к Горбунову: – Как ваше самочувствие?

– Нормально.

– Раздевайтесь.

Андрей стянул футболку.

– Отвратительно, – констатировала миссис Риггс. – Вы принимали душ и содрали наклейки.

– Виноват.

– Конечно, виноваты. Хотя картина не столь удручающая, как можно было ожидать. Я смажу рубцы, и через день-два от них следа не останется.

– Спасибо, – сказал Горбунов, подставляя исполосованные физалией плечи.

Миссис Риггс обработала раны гелем, потом присыпала их чем-то вроде талька и разрешила Горбунову одеться.

– Вы хотели прогуляться. У вас есть такая возможность. Мисс Эля ждет вас в саду. Я провожу вас.

– А я? – вскинулся Говард.

– А вы отдыхайте. Больше спите, вам это на пользу. Если что-нибудь понадобится, дайте знать Бонни. Это...

Говард едва не ляпнул: «Я знаю, кто это».

–...ваш стюард. Он не слишком разговорчив и не слишком красив, зато исполнителен.

– Как скажете, – склонил голову Говард. – Вам виднее, что кому лучше.

– Мне льстит ваша покорность, – сказала миссис Риггс. – Я тронута.

Говард не торопился поднимать голову. Он не хотел, чтобы женщина увидела его глаза, потому что покорности в них не было.

Глава 3

От двери Андрей подмигнул Баро. Тот многозначительно приподнял бровь.

– Пойдемте, – сказала миссис Риггс.

Андрей отвесил галантный полупоклон:

– Только после вас.

Так они и прошли по коридору – гуськом: миссис Риггс, покачивая бедрами; за ней, с дипломатическим отставанием на полшага, Андрей; замыкал процессию шмыгающий носом Бонни.

У входных дверей гном оставил их одних. Солнце ударило по глазам. Андрей остановился и развел руки:

– Красота!

– Нам тоже нравится, – кивнула доктор.

Они обогнули гостевой дом. Направо убегала дорога, ведущая к ангарам и взлетно-посадочной полосе. Слева была площадка с угловатой скульптурой, скамейками и оградой у обрыва. Однако не это место здесь называлось садом – они направились к вилле. Но миновали и ее.

– Сюда.

Миссис Риггс ступила на тропинку, которая, поплутав среди деревьев, вывела их на поляну, в центре которой с десяток кресел прятались под разноцветными пляжными зонтиками. Вдоль опушки тянулись аккуратно подстриженные шпалеры кустов, усыпанные маленькими розовыми цветами. Андрею отчего-то подумалось, что поляна эта напоминает ринг для боев без правил, где на радость алчущим крови зрителям выясняют отношения современные гладиаторы. А с кем ему предстоит тут сразиться?

– Землячок! – окликнула его Эля. – Давай сюда.

Андрей хотел сказать пару ласковых миссис Риггс, мол, без нее он наверняка заплутал бы в этих джунглях, но проводница уже покинула поляну – в проходе между кустами мелькнуло ее платье. Видимо, его сдали с рук на руки, а на Фуфу доктор вполне могла положиться.

Голова Фуфы, повязанная платком, покоилась на спинке кресла. Глаза были устремлены на Андрея.

– Привет, – сказал Андрей.

Фуфа не ответил. Полулежавшая в кресле-шезлонге Злато-власка, вновь облаченная в минималистский купальник, отсалютовала новоприбывшему стаканом:

– Располагайся.

Андрей сел, но откидываться на спинку не стал, чтобы не беспокоить лишний раз рубцы от «поцелуев» физалии. Шезлонг был низким, сетчатая ткань на алюминиевой раме – слишком мягкой, так что его неприкрытые шортами колени оказались в опасной близости от подбородка.

– Выпить хочешь?

Эля была нетрезва. Не так, как вчера, так еще не вечер.

– Не откажусь.

– У нас самообслуживание.

Пришлось встать и подойти к переносной стойке, напоминающей этажерку. Чего здесь только не было! На любой вкус. И для любой стадии опьянения. Андрей выбрал ямайский ром. Налил немного, добавил содовой. Из пластикового контейнера выудил несколько кубиков льда. Выжал в стакан половинку лимона. Снова сел, по-восточному скрестил ноги, чтобы обезопасить лицо от коленей, и сделал глоток:

– Самое то.

– А еще русский, – осудила Эля. – Ром против водки – ничто.

– Разве это водка? – Андрей с пренебрежением посмотрел на бутылку с пестрой этикеткой и англоязычной надписью. – Если бы нашего розлива, на худой конец финская, а эту муру пусть аборигены лакают.

Он не боялся опростоволоситься – бутылка была полна.

– Хотела прищучить – и не удалось. – Эля произнесла это таким тоном, что было ясно: она рада, что Андрей выдержал испытание. – Наш человек. Твое здоровье!

– Взаимно.

– Сам-то откуда?

– Из Питера.

– Из самого?

– Что ни на есть.

Эля пояснила:

– Иной скажет – москвич, а начнешь расспрашивать – окажется, что из Клина или Дмитрова. С другой стороны, русские за границей все земляки. Будь ты хоть из Ростова, хоть из Читы. А в Питере я бывала, красивый город. Летом особенно.

– В белые ночи, – кивнул Андрей.

– Не застала я их. Приехала, а они уж кончились.

– Они каждый год бывают.

– В гости, что ли, зовешь?

– Приезжай. Милости просим.

Эля помрачнела:

– Не зови – не приеду.

– А что так?

– Должок за мной, Андрюша. Мне в Россию дорожка заказана. А ты давно оттуда?

– Три месяца с гаком.

– А велик ли гак?

– Велик. Соскучился уже.

– И я скучаю. Знаешь, как скучаю? – На глаза Эли навернулись слезы. – Не знаешь. Вон, Фуфа знает. Я, когда уезжала, ведь не думала, что надолго, думала, отсижусь за бугром – и назад. А потом встретила на Брайте^[10] парня, я его по Твери знала, он и рассказал: ищут меня по-прежнему, и стоит мне в России показаться, как тут же братки подстрелят или менты повяжут.

Андрей подумал, стоит ли расспрашивать Златовласку о ее жизненных перипетиях, и решил, что торопиться не надо: пожелает – сама скажет, нет – ее дело. У каждого есть скелет в шкафу, но не каждый готов выставить его на всеобщее обозрение.

Девушка наклонилась к Андрею так резко, что ее грудь чуть не выскочила из чашек бюстгальтера:

– Хочешь, расскажу?

Фуфа буркнул что-то неразборчивое. Златовласка обернулась:

– Ты мне еще! Сторож! Мне, может, душу излить надо. Мне, может, от этого легче станет. Наш все-таки человек, русский. – Она снова повернулась к Андрею: – Ты ведь русский, да? Ты ведь понимать должен, как нам без родины тяжело. Хоть плачь. – Эля смахнула слезу, вызванную то ли ностальгией, то ли жалостью к себе, такой несчастной. – Мы ведь так устроены: нам там плохо, где мы есть, а как уедем – еще хуже становится. Я в Торжке родилась и все о красивой жизни мечтала, чтобы, значит, с блеском и блестками, с шампанским. А у нас в Торжке чем похвастаешься? Ну, Пушкин проездом был, котлет пожарских в гостинице налопался. Двести лет прошло, а народ все ахает: это ж какие котлеты в Торжке стряпали, если они так Пушкину на живот и сердце легли, что он о том даже запись оставил. И едут, кормятся котлетами этими, причмокивают: да, хороши, прав был Александр Сергеевич. И никто не признается, что ничего особенного в тех котлетах нет. А с чего им особенными быть, когда их из дурного фарша тетка на ресторанной кухне вертит да в фарш тот плюет. Потому что у нее дома муж в дупель пьяный, сын анашу курит и свекровь стерва. Все жрать хотят, а денег только на макароны. А эти, туристы, все при деньгах. Вот и плюет она в фарш, знает, что если бы не Пушкин, и того бы у нее не было, что сейчас есть, а совладать с собой не может – плюет. Устанет, передохнет, руки о грязный подол вытрет и снова лепит котлеты эти проклятые.