Текст книги "Искатель, 2010 №5"

Автор книги: Сергей Борисов

Соавторы: Валерий Цуркан,Виктор Сумин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно.

ИСКАТЕЛЬ 2010

Содержание:

Валерий ЦУРКАН

Сергей БОРИСОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Виктор СУМИН

INFO

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 5

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Валерий ЦУРКАН

ЧУТКОЕ ПРОСТРАНСТВО ВРЕМЕНИ

рассказ

Сергей БОРИСОВ

ЗЕМЛЯ В ОГНЕ

повесть

Виктор СУМИН

БРАСЛЕТ ДЛЯ ИЗБРАННОГО

рассказ

Валерий ЦУРКАН

ЧУТКОЕ ПРОСТРАНСТВО

ВРЕМЕНИ

1

В ночь перед Встречей я всегда нервничаю. Пытался уснуть, но не помогали даже таблетки, от которых потом голова весь день трещит, как сочный арбуз. Ворочался на скомканных простынях, шептал в подушку проклятия, считал розовых слоников, сбивался, потом фиолетовых мышек – и за пятнадцать минут до будильника забылся в полудреме.

С трелью будильника я вскочил, собрался и выбежал из дома. Совсем некстати у подъезда едва не споткнулся о черного соседского кота, переходившего дорогу. Я не суеверен, но сердце все же екнуло, сказываются крестьянские корни. Хотя какой я крестьянин – кактус на окне и тот зачах!

Таксист подбросил меня до наглухо закупоренных ворот с нашлепками из красных звезд. За ними расположена воинская часть с мудреным дробным номером, а в ней – продовольственные склады. Стоят приземистые бетонные коробки с опечатанными замками, а что в них – даже Богу неизвестно. Пломбы никогда не срывались, все заржавело, и вообще – в этих зданиях одна только видимость. Основная работа велась в подземелье.

Никто из солдат и офицеров охраны не знал, какие исследования мы вели. Видимо, их отбирали из тех флегматиков, которые не задаются лишними философскими вопросами. Ведь если хорошенько подумать, то что такого сверхсекретного может храниться на продуктовом складе? Тушенка массового поражения или компот замедленного действия?

Нам и самим было интересно, что делают в других отделах, но информация о них оставалась закрытой. Ясно лишь одно – какая, к черту, тушенка? Лена много раз пыталась вытянуть из меня, что изучает наш институт, но в мой подбородок вшита такая маленькая штучка, которая, сдетонировав, не даст мне договорить. Лена обижалась, считая, что я не должен ничего от нее скрывать, и грозилась уйти, но не уходила. Не хотелось с ней расставаться, но и умирать глупой смертью от языка – тоже.

2

Коллектив у нас притертый, как шестерни в слаженно работающей машине. Генрих, добродушный толстяк, хипповатый не по моде (да и не по возрасту), приходящийся всем нам отцом родным, то есть начальником отдела, терпеть не может конфликтов на работе. Однако делает вид, что получает удовольствие, когда лепит редкие строгачи и другие втыки. Ругается он без чувства, этак немного бутафорно. Хотя слов знает много. Я давно заметил: чем интеллигентней человек, тем вычурней он матерится.

Год назад Генрих три месяца проработал рядовым челночником, когда произошло крупное ЧП, единственное за время существования института. Димка Егоров, челночник лет двадцати пяти, взял да и удрал неизвестно куда. Он заблокировал темпоральный шлейф челнока, и определить, в какое из времен дернул, не удалось.

Так из-за челночника Димки, который, скорее всего, хотел спасти Русь от нашествия монголов, наш отдел оказался на грани закрытия. Вот тогда Генрих орал на охранников дока по-настоящему. Останкинская телебашня казалась пигмеем по сравнению с его многоуровневой словесной конструкцией.

Я вошел в лабораторию, поприветствовал всех чохом и сел за свой пульт. Рядом с монитором – фотография нашего отдела, выносить ее в мир было запрещено. Я, Генрих, Димка, Андрей и Володя стояли на переднем плане, остальные сзади. За нами высилась кабина причудливой формы. Это последний снимок Димки и единственный – челнока «темпо» с бортовым номером 19/71.

– Выспался? – спросил Генрих, подойдя к моему столу.

– Как никогда.

– Хм, заметно.

– Как он там? – я кивнул в сторону двери, в которую кроме него, двух операторов и психолога никто никогда не входил.

– Готовят, – он встряхнул рыжей львиной гривой и провел ладонью по волосам, – скоро на выход.

Скоро, скоро я Его увижу! Нетерпеливость губительна для нашей работы, но очень уж хотелось встретиться с этим человеком. Хотя бы взглянуть на него одним глазком! Генрих разрешает записывать мои разговоры с ними, но диски остаются в сейфе. Если вдруг мне позволят поведать об этом всему миру, они вызовут ошеломляющую сенсацию. Но все дело в том, что кое-кто не любит сенсаций...

Все было подготовлено, и ребята сидели, тихо болтая о всякой чепухе. То о росте цен на бензин, то о предстоящих выборах. Лично для меня этим утром все, что не касалось Работы, было ерундой. Завтра жизнь стянет меня с небес на землю, и я схожу с Леной на премьеру «Обитаемого острова». Но сегодня мое сознание заполнено Встречей...

Прозвучал предупреждающий сигнал, разговоры стихли, и все разошлись по местам.

Я в нетерпеливом напряжении. Сейчас он выйдет...

Его ввели в лабораторию, проводили до моего пульта и усадили в кресло напротив. Нажатием кнопки я отгородил рабочее место от общего зала. Как по щучьему велению с четырех сторон выросли стены, и мы остались наедине.

Он выглядел здоровым и крепким стариком, не похожим на себя за минуту до смерти. Густая борода, живые веселые глаза, в которых искрилась огромная сила волевого человека. Он непринужденно сидел в кресле, ни капельки не удивленный и не напуганный случившимся. А удивляться, честно говоря, было чему.

За время, проведенное в нашей клинике, он прошел полный курс психологической адаптации и физиотерапии. На мой взгляд, можно было обойтись лечением тела, человек такой душевной силы принял бы произошедшее без ущерба для психики. Но законы есть законы, и пишутся они на ошибках. Первая наша неудача – неприятность с Гоголем. Он и в девятнадцатом веке был слегка не в себе, а попав в мир современных нам технологий, вовсе сошел с ума. Нашим психологам пришлось попотеть, они два года мучались с ним, пока не собрали в его голове мозаику из разбитой пережитым шоком памяти.

Я заглянул в живые глаза старика и дрожащим от волнения голосом произнес:

– Здравствуйте, Лев Николаевич!

– Здравствуйте, здравствуйте! Наслышан, наслышан о вас! – ответил мне граф Толстой.

Я вздрогнул и мысленно перекрестился. Сам граф Толстой, умерший задолго до моего рождения, говорит, что слышал обо мне! Мистика какая-то! «Глупец! Это Генрих или один из наших психологов поведал ему обо мне и о предстоящей встрече!» – сказал я себе.

Отбросив лишние мысли, я приступил к работе. Показал графу, как надевается шлем, считывающий память, и пробежался пальцами по пульту, настраивая подключение.

Я слышал, что первые мыслеоператоры часто сходили с ума и оставались теми личностями, с которыми входили в контакт. Но когда кто-то из наших электронщиков создал систему блокировки памяти, работать стало безопаснее. После окончания контакта память разделялась на свою и партнера, и путаница прекратилась. Тогда и стал постоянным штат «на минуту гениев», как мы себя называем.

Просматривая память Толстого, я машинально следил за состоянием аппаратуры. Может, кому это и покажется нудной и монотонной работой, но мне она была интересна. Кто сможет похвастаться, что был в ментальном контакте с гением из прошлой эпохи?

Честно говоря, я не знаю, для чего и кому нужна полная копия его памяти. Оцифрованную личность Толстого передадут в другой отдел, а что они там будут делать с этими записями, меня не должно волновать. Но все же волновало. Мы не раз беседовали на эту тему.

– Как они используют это? – спросил я однажды.

– Давай порассуждаем, – предложил Генрих. – Вариантов много. Прогоним их?

– Можно использовать для литераторов, – Андрей сразу же принял правила игры. – Зачем корпеть над томами воспоминаний, проще заглянуть в душу Гоголя. Информация куда достоверней, чем мемуары его знакомых. Бедному автобиографу, читающему кучу противоречащих друг другу книг, приходится выбирать между несколькими относительными истинами. А тут вот она, голая правда!

– В том-то и дело, что голая! – сказал Димка. – Представляете, приходишь в библиотеку (или как там она будет называться), заказываешь Гоголя, и его вываливают перед тобой со всеми потрохами – темных желаний у каждого хватает! Пошариться на таинственном чердачке не откажется ни один критик, любой из этой братии тут такого нашарит, что Гоголь в гробу веретеном вертеться будет!

– Да, им только дай повод, они под такое подведут, что в пятьсот лет не отмоешься, – заметил Володя. – Не хочется мне им Гоголя на растерзание отдавать.

– Есть другой вариант, – сказал Генрих. – Представьте недалекое будущее. Дикарские нравы цивилизованного общества. И вдруг среди них появляются Гоголи, Достоевские, Пушкины, Толстые. Они должны будут возродить понятия об этике, морали, Родине, семейных ценностях.

– Их не услышат, – возразил я. – Чем цивилизованней в нашем понимании общество, тем хуже у него со слухом. Это во-первых. А во-вторых – откуда им там взяться? Все они умерли, как тебе известно, в девятнадцатом и начале двадцатого веках. А один из темп-законов говорит о том, что прошлое изменять нельзя.

– Я же говорю о завтрашнем дне. Изменение будущего не затронет прошлого, и потому оно вполне законно. Допустим, что двадцать лет спустя люди научатся вкладывать в головы клонов личностные записи? Клан мышкой – и гений вот он, стоит перед тобой.

– Заклюют они твоего гения, – вставил Димка.

Больше вариантов использования наших записей в тот день никто не предлагал...

Работа шла полным ходом. Я практически не вмешивался, лишь время от времени корректировал машину. Поток мыслей, образов и обрывки воспоминаний Толстого проходили сквозь мой мозг. Общение, тем более мысленное, с людьми столь высокого полета доставляет мне неописуемое чувство праздника. Но праздник этот и радостен и труден одновременно.

Просматривая воспоминания Толстого, я вдруг заметил темную заостренную тень ястребиного клюва. Вскоре увидел и сам челнок, стоявший во дворе дома в Ясной Поляне. Номера на его борту не разглядел и к тому же не мог сообразить, как он оказался в Ясной? Судя по отражению Льва Николаевича, которое я успел рассмотреть в оконном стекле, он был молод, ретроспекция относилась примерно к шестидесятым годам девятнадцатого века. Но ведь он умер на станции Астапово, по дороге в Новочеркасск, в домике начальника станции.

Почему темпер находился в Ясной, а не в наглухо зашторенной комнате, куда его отправили? Ведь мы полгода готовились к изъятию графа Толстого. Известно было, что до самой смерти его не оставляли близкие, и нам приходилось отправлять машину за машиной, держать их в том пространстве между временем и невременем, откуда челночник мог видеть все, что происходило в комнате. И нашли ведь небольшой отрезок времени, минут пять, когда Толстой оставался в одиночестве. И после всего этого – грубейшая ошибка, которая исказит течение времени. Или уже...

И вдруг я разглядел еще кое-что. Димку Егорова, выходящего из челнока. Но оказалось, что это не он, а похожий на него седой старик. Я, конечно, сразу смекнул, что это рокировка – так называют побочный эффект сканирования памяти, когда вспоминания о последних минутах жизни попадают в более ранний период. Почти со всеми случается и выявляется довольно просто: если в ретроспекции присутствует предмет, не соответствующий эпохе, знайте – это рокировка.

Какое опьяняющее состояние, когда заглядываешь в храм Гения! Жаль, что это не продолжается вечно. Я буду только рад, если в моем шлеме сгорит защита. В этом случае до конца своих дней я останусь графом Толстым.

Он был разносторонним человеком, я таких называю человек-радуга, потому что они блещут всеми возможными цветами. Помимо своей профессиональной писательской деятельности он занимался несвойственными для аристократов делами. Он и сады выращивал, и собственное хозяйство вел. Открыл школу для бедных крестьян, которую, правда, забросил после женитьбы. Пробовал себя и в музыке, и в скульптуре, но сделал лишь несколько бюстов жены. И, что самое главное, он умел любить. Всеми цветами Радуги. Любил он все и всех, а это значит, что он любил жизнь. В отличие от многих из нас. Ведь то, что мы называем любовью, зачастую оказывается всего лишь иллюзией любви. Нам кажется, что мы любим жить, а на самом деле мы уже сыты по горло этой жизнью.

Нет, не добраться нам до той вершины, с которой он смотрит на нас. Нет в нас той чистоты, того тепла человеческого, у нас просто времени на это не хватит. «Заклюют они твоего гения!» – вспомнил я Димкины слова.

Господи, как редко встречаются в нашем склочном мире такие люди! Дело даже не в том, что он умел делать и что он сделал для нас, а в том, каким светлым был человеком. Одна минута, проведенная рядом с ним, не забудется никогда.

Пока машина обрабатывает информацию, у меня есть немного времени, чтобы задать Льву Николаевичу несколько вопросов. И я в состоянии легкого ступора глупо спрашиваю его о том, какой была погода в тот день, когда он, больной, сошел с поезда на станции Астапово.

– Дождь шел, – ответил он и, пристально посмотрев на меня изучающим взглядом, добавил: – Но вы же не об этом хотели спросить?

Я глупо промолчал, а он улыбнулся.

– Вы напоминаете мне одного юродивого, который приходил к нам в Ясную Поляну. Он говорил малопонятные вещи с чрезвычайно умным видом. Забавный народ. И счастливые они, и несчастные в одном лице. Любил я их.

– Чем же я на него похож? – спросил я, отключая машину.

– Вы хотите мне что-то сказать и не можете по каким-то причинам.

Нажатием кнопки я утопил стены в пол.

– Да, едва не забыл, – сказал Толстой. – Ваш давний друг шлет вам привет.

Я не успел переспросить его, о каком друге он говорит. В этот момент время истекло, дзенькнул сигнал готовности и два оператора вывели Толстого из зала. Время не ждет. Еще немного – и могут начаться серьезные изменения.

Мне стало грустно. Он ни о чем не подозревает. Его умертвят и вернут в тот день и час, откуда забрали. Кодекс Времени переполнен запретами, и основной закон гласит, что прошлое изменять нельзя ни под какими предлогами. Если человек умер, то в будущем ему нет места. Мы вправе распоряжаться своей судьбой, можем строить ее собственноручно, но прошлого касаться запрещено. Иначе каждому захочется переписать историю на свой лад.

А что все-таки он хотел мне сказать? От кого передать привет? Уж не от Димки ли Егорова? Не Димку ли я видел в его памяти?

Не успел я додумать до конца свою мысль и сделать выводы, как всех нас привлек сдавленный крик из коридора, ведущего в ангар. В зал колобком вкатился Генрих и, прихрамывая, вышел охранник дока, держа в руке оторванный воротник рубашки. Последним появился челночник с обалдевшими глазами.

Лицо Генриха было красным, как панцирь вареного рака, а глаза – злыми, как у собаки Баскервилей.

– Ничего себе старичок! – орал Генрих. – Божий одуванчик, блин! По его милости отдел закроют к едрене фене!

– Меня премии лишат? – спросил челночник.

– Какой, твою мать, премии? Тебя на кол посадят! – разошелся Генрих.

– Да что же это? Да как же это? – запричитал челночник. – Человека по голове бьют, премии за это лишают. А потом еще и на кол?

– Да что у вас там случилось? – оборвал их Андрей.

– А тебе по нашему виду непонятно? Толстой сбежал! – Генрих кричал почти истерически.

Кто-то восхищенно присвистнул, кто-то приподнялся с места.

– Далеко не уйдет, – заметил Володя. – Тут и с документами могут не выпустить. Найдется.

– Не уйдет, говоришь? – Генрих взвился орлом. – Он уже ушел! Этот старенький дедушка, этот немощный пенсионер нас, троих здоровых мужиков, по коридору как котят разметал! Вежливый такой. Извините, говорит, господа, но наши с вами планы имеют одинаковые сюжеты, но абсолютно разные финалы! Дальше, говорит, я доберусь самостоятельно.

– Ну и куда он побежал? – спросил его Андрей. – Куда здесь можно убежать? Тут попробуй пробегись! Сначала пристрелят, а потом скажут: «Стой! Кто идет?»

Генрих отдышался, выпил залпом несколько стаканов воды, и его лицо приобрело обычный цвет. Успокоившись, он стал нам объяснять, что там у них произошло.

– Стоило нам войти в док, он играючи вытолкал нас троих в коридор и закрыл дверь перед нашими носами. Когда мы ее отворили, выяснилось, что внутри никого нет и недостает одного челнока. Граф Толстой уехал, но куда – в прошлое или будущее – не сообщил. Он заблокировал темпошлейф.

Через десять минут Генриха вызвали на ковер. Слава Богу, не в шестнадцатом веке живем, пытошных комнат не содержим. Но, несмотря на это, Генрих вернулся морально четвертованный, колесованный, посаженный на кол и допрошенный на дыбе.

Я рассказал ему о том, что мне привиделось в просмотренной памяти Толстого. Похоже, что я на самом деле видел Димку Егорова в Ясной Поляне образца тысяча восемьсот шестидесятых годов.

– Почерк угона тот же, – сказал я. – Кажется, Димка предупредил его и объяснил, как угнать темпер.

– Но зачем? – удивленно спросил Генрих. – Для чего? Ведь ежу понятно, что по этому следу, оставленному в Ясной Поляне, Егорова обязательно найдут.

– Его-то найдут. А вот Толстого навряд ли, – ответил Володя.

Но меня больше всего интересовало, как Димка избавился от этой маленькой штучки в подбородке. Он что, сапер? При попытке хирургического вмешательства она бы так рванула, что его безо всяких кастингов взяли бы сниматься в кино на роль всадника без головы.

Еще один вопрос – почему Димка был седым? До самой старости путешествовал во времени и лишь под конец жизни решил научить Толстого, как прожить лишних пять-десять лет? Или поседел, избавляясь от антиговорилки?

Между тем в 1910 год отправили команду наблюдателей, и она вернулась с недоброй вестью. Нарушен один из важнейших пунктов Кодекса Времени. Прошлое изменено. Газеты публикуют заметки об исчезновении писателя. Что напишут по этому поводу в современной желтой прессе, для нас остается загадкой – при подобных происшествиях наш институт прекращает сношения с внешним миром. Но заголовки представить несложно. «Льва Толстого выкрали инопланетяне»; «Великий русский писатель спрятался от собственной жены в тибетском монастыре»; «Толстой умчался на машине времени в неизвестном направлении». (Ну, до этого даже наши охотники за сенсациями не додумаются!)

О том, что он умер (должен был умереть), не знает никто, кроме нас. Это один из Парадоксов Времени – в какое русло ни потекло бы время, о предыдущем варианте мира помнят лишь те, кто причастен к изменению. По этой причине наш институт наглухо закрылся от всего света.

Нас оставили в институте до тех пор, пока мы не вернем время в привычное русло. Способ сделать это нашли на следующий день. Он был достаточно прост. На смертный одр Толстого отправили биологический муляж. Врачи того времени не смогут отличить его от человеческого тела даже при вскрытии.

Льва Николаевича Толстого так и не нашли. Неизвестно, куда умчал его челнок «темпо» – в светлое будущее или в темное прошлое. О том, каким образом велись поиски сбежавшего гения, нам не докладывали – этими прочесами во времени занимался другой отдел. Но Димку Егорова все же поймали. Говорят, он молчит как партизан, а может, на самом деле не знает, куда ушел Толстой.

Домой я возвращался в наимрачнейшем расположении духа. Черный соседский кот, испугавшись моего вида, галантно уступил мне дорогу. Дома меня ждали озверевшая от голода кошка Даша и философски спокойная черепаха Дуся.

На этом историю можно и закончить, но много лет спустя обстоятельства заставили меня о ней вспомнить. Все тайное когда-нибудь становится явным.

3

Прошло тридцать лет и три года, и я уже не тот, что был. Я старая развалина. Мне осталось только копаться в дневниках и набросках к так и не написанным рассказам. На днях, занимаясь археологическими раскопками в груде бумаг, я нашел записи, касающиеся вышеописанных событий. Перечитав несколько пожелтевших листов формата А4 с загнутыми уголками, я провалился в глубины памяти.

Работу в институте я оставил десять лет назад. Сижу на персональной пенсии, роюсь в своих бумагах и брюзжу по любому поводу. Лена оставила меня года через два после истории с Димкой Егоровым. Вышла замуж за человека, который никогда не скрывал от нее, чем он занимается на работе. За маляра вышла. И, видно, все у них было в порядке, судя по количеству детей (трое) и числу прожитых совместно лет (двадцать пять). А я так и остался жить с кошкой и черепахой. Вернее, с кошками, потому что Мурка не помню уже какая по счету. А черепаха, она долгожительница, она еще меня переживет.

Уже целый год, как сняли запрет на разглашение, и весь мир распирает от наплыва информации. А я давно перегорел. Не хочется мне ни с кем делиться, нет никакого желания писать, рассказывать. Тошнит от всего. Дожить бы спокойно жизнь.

Со снятием запрета мы узнали, что маленькая штучка в подбородке была блефом. Она оказалась безобидным кусочком пластика, и ее механизм работал на обычном страхе.

Теперь я имею право поведать всему миру о себе и своей работе, но меня не тянет использовать это право. Тех людей, кому я хотел это рассказать, со мною нет.

В последний раз я встретился с Леной на похоронах. Она была строго одета, а лицо ее выглядело спокойным и счастливым. В когда-то роскошные волосы прокралась редкая, но заметная седина. Вместе со мной ее провожали муж и дети. Старший сын был похож на меня. Он родился через девять месяцев после нашего разрыва, но Лена доказывала мне, что я к этому абсолютно непричастен. И я верил в это до тех пор, пока не увидел Артема, вернувшегося из армии. Вот тогда-то я и узнал в нем себя. Но было поздно что-либо ему говорить, да и ни к чему все это было.

В дверь позвонили. Это мог быть только Генрих, из нашего отдела остались доживать лишь я да он. Он такой же, как и я, антиквариат, не вписавшийся в крутые повороты современного бытия. В отличие от меня, поседевшего на почве нервных стрессов, он полностью облысел. Но лысина ему идет, особенно когда он надевает очки. «Осень настала!» – шутит он, поглаживая ладонью бильярдный шар своей головы. Да, кроме блестящей лысины он отличается от меня каким-то животным оптимизмом. На все проблемы отвечает ослепительной улыбкой и обходит их стороной. Или вообще не замечает.

Раздавшийся вширь и от этого будто ставший ниже ростом, лысый, в глубоких шрамах морщин, всегда с улыбкой на лице, он похож на смешную смесь Карлсона с добродушным гномом.

– Привет на минуту гению! – улыбнулся он с порога.

Я по привычке хотел было пробурчать что-нибудь из серии «да ну вас всех!», но, растаяв под его улыбкой, сказал:

– Заходи. Давно не виделись. Ни капельки не изменился.

Я проводил его на кухню. Не знаю почему, но наше поколение для душевных разговоров выбрало не гостиные, а кухни.

– Какой чай будешь? – спросил я его. – Черный или зеленый? Или кофе? Можно с молоком.

– Эти напитки оставь старикам. – Генрих поставил на стол бутылку коньяка. – Чай не водка, много не выпьешь!

Пока я, с головой забравшись в раскрытую пасть холодильника, подбирал соответствующую закуску, он, не церемонясь, разлил коньяк по стопкам.

– Вот, – сказал я, – только конфеты. И полплитки шоколада.

– Сойдет, – ответил он и поднял свою стопку. – Выпьем за нашу старую дружбу.

После второй он достал из кармана небольшую потрепанную книжку и положил ее на стол передо мной. Она была в добротном переплете, каких сейчас днем с огнем не найдешь. Лет пятьдесят ей, не меньше. На обложке золоченым тиснением написано имя автора. Константин Левин. Чуть ниже название – «Декабристы».

– Кто это? – спросил я и вернул ему книжку. – Я про революционеров читать не люблю. Был бы жив дед, он бы почитал.

Генрих ехидно захихикал.

– Что здесь смешного? – спросил я его.

– А ты раскрой книгу и сам поймешь.

Я последовал его совету, но ничего смешного не увидел. На титульном листе стояло имя автора и название романа в завитушках а ля начало девятнадцатого века, снизу было написано: «Москва, издательство «Правда», 1988 год».

– Решительно ничего смешного, – сказал я.

– А ты на фотографию посмотри.

Лицо как лицо, но мне показалось, что я где-то его встречал. Я пожал плечами, захлопнул книгу и вернул ее Генриху.

– Сдаюсь.

Генрих перестал хихикать и хитрыми глазами посмотрел на меня.

– Не признал? – спросил он. – Без бороды его не узнаешь. Это граф Толстой.

Я уронил налитую стопку, и коньяк разлился по столу.

– Но почему он укрылся в двадцатом веке? – спросил я. – Почему не в середине двадцать первого? И вообще, зачем было убегать?

– Начнем с того, что наш отдел работал над чудовищным экспериментом. – Генрих прислонился затылком к стене. – Это еще не рассекречено полностью, но кое-что уже просочилось.

– Что именно? – Мне стало интересно, что он расскажет.

Помолчав, Генрих медленно, как в полусне, начал говорить:

– Всех этих гениев, вырванных из их времени за минуту до смерти, вылечивали и помещали в благословенном двадцать первом веке – для того, чтобы подлечить наше больное общество. Но частенько эксперименты заканчивались ничем. Ну не хотели гении нас лечить! Не желали одаривать нас своими мечтами! Переставали после своего второго рождения создавать шедевры.

– А Толстой? – спросил я.

– Толстой? – Генрих усмехнулся. – Дима Егоров предложил ему выбор. Быть пешкой в чужой игре или начать свою. Он описал государственные устои двадцатого и двадцать первого веков и объяснил, как пользоваться машиной времени. И Толстой, будучи убежденным народником, выбрал советское время, оттепель шестидесятых годов. За оставшиеся пять лет он дописал роман, начатый век назад, и, охаянный, непризнанный, умер в нищете в шестьдесят девятом. Рукопись каким-то чудным образом сохранилась, и роман был опубликован девятнадцать лет спустя. Заметь, ни один из писателей, которых переправляли доживать жизнь в двадцать первый век, не написал ни строчки. И лишь Толстой закончил свой роман. Вопреки всему закончил. Его клевали, а он писал.

– Заклевали, значит, гения, – сказал я.

– Ага. И по законам – не придерешься. Запрещено изменять прошлое, а изменилось будущее, будущее Льва Толстого.

Генрих надолго замолчал. Он сверлил меня взглядом и молчал. От его странных глаз мне стало не по себе. Отчего-то показалось, что он хочет открыть мне страшную тайну. Предчувствие не обмануло меня.

– Мне нельзя тебе об этом говорить, – сказал он глухим голосом. – Но я расскажу. Может, я и не прав буду, но ты должен знать. Был еще один эксперимент. Примерно за год до того, как ты стал работать в нашем отделе. Нам хотелось узнать, рождаются люди гениальными или это среда влияет на них. Мы вырвали из середины девятнадцатого века новорожденного мальчика, будущего великого русского писателя. Поместили в начале восьмидесятых двадцатого столетия, подменив им мертвого ребенка в роддоме. Рос он в интеллигентной семье с крестьянскими корнями. Обстоятельства сложились так, что писательской деятельностью заниматься он не стал, хотя и пытался писать рассказы. Особыми талантами не блистал. Работал в нашем институте и зарекомендовал себя неплохим мыслеоператором. Неплохим, но никак не гениальным. Этот эксперимент показал нам, что гениями не рождаются. Ими становятся. И далеко не в любом окружении. – Генрих вздохнул. – Надеюсь, ты узнал в этом мыслеоператоре себя? Это был ты. Это в тебе мы гения угробили. Мы отняли у России мыслителя и философа. И это было грубейшим нарушением Кодекса Времени.

Сердце мое по мере осознания сказанного колотилось все быстрее и быстрее.

– А я ведь чувствовал это, – выдавил я из себя. – Я жил чужой жизнью, и только работа увлекала меня. Мне всю жизнь казалось, что мое место там, в том времени, поэтому меня и тянуло к этим людям как магнитом. Я и жил-то настоящей жизнью лишь во время Встреч.

В голове моей был полнейший бедлам. Ну что мы за люди? Зачем нам нужно везде лезть и все перекраивать? Ведь если планета отвечает на наши издевательства над природой землетрясениями и ураганами, то и Время может как-нибудь ответить. Вот возьмет и перетасует все времена – и получится новое вавилонское столпотворение.

А в конце я подумал: а ведь наши эксперименты продолжаются. К чему они приведут?

Сергей БОРИСОВ

ЗЕМЛЯ В ОГНЕ

Первая часть романа была опубликована в «Искателе» № 9 за 2009 год.

...Океан безжалостен. Шторм не пощадил участников трансатлантической гонки – яхтсменов-одиночек Андрея Горбунова на «Северной птице» и американца Говарда Баро на «Снежинке». Их яхты затонули. Спортсмены оказались на одном плоту – с минимальными запасами воды и продовольствия, без связи и почти без надежды на спасение. Течение медленно, хотя и неуклонно несло спасательный плот к Антильским островам.

Горбунов и Баро познакомились в английском Плимуте, накануне старта, но по-настоящему узнали друг друга, когда оказались вдвоем на плоту. Каждому из них было что рассказать...

Андрей Горбунов отвоевал в Чечне, отучился в институте, занимался парусным спортом. Однажды на улице он встретил Сашку, своего друга по армейской службе, который по вине Андрея стал инвалидом. Вместе они решили подготовить Андрея к трансатлантической гонке. За несколько дней до отплытия друзей навестил известный питерский авторитет Николай Кудреватых. Он потребовал у Андрея вывезти на яхте за границу своего кореша. Чтобы Андрей не упрямился, его решили попугать – и переусердствовали: Сашка погиб. Движимый местью, Андрей взорвал катер Кудри вместе с его владельцем и тем самым корешем-киллером. После этого Горбунову, пришлось, по понятным причинам, срочно покинуть Россию, тем более что его стал шантажировать, пытаясь завербовать, представитель некоей правоохранительной организации, борющейся с криминалитетом, так сказать, нетрадиционными методами.

Говард Баро тоже был мстителем. Он хотел поквитаться за сестру Кристину, которую называл Снежинкой. Она умерла в хосписе от СПИДа. А жизнь ей сломал некто Джозеф Марлоу, новоявленный гуру калифорнийской наркокоммуны. Его адепты занимались тем, что перевозили оружие из Мексики в США. Узнав о смерти сестры, Говард решительно поменял свою налаженную жизнь. Он ушел с престижной банковской работы – и невеста тут же бросила его. Говарду она предпочла его друга, с которым Баро в составе «зеленых беретов» когда-то участвовал в операции «Буря в пустыне». Говард купил яхту и отправился в плавание по Карибскому морю. Одновременно с помощью талантливого программиста Нельсона Хьюэлла он не только нашел Марлоу, но и придумал, как уничтожить его: с помощью компромата и хакерских атак. Понимая, что загнанный в угол Марлоу будет искать своих врагов, Баро и Хьюэлл отправились на яхте в Англию. Там они расстались, и Говард отплыл в Плимут, чтобы принять участие в трансатлантической гонке одиночек.