Текст книги "Искатель, 2010 №5"

Автор книги: Сергей Борисов

Соавторы: Валерий Цуркан,Виктор Сумин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Эля жадно отпила из стакана. Алкоголь на нее, казалось, совсем не действовал. Даже напротив, с каждой минутой речь становилась богаче, ровнее. Андрей был удивлен, насколько ровнее и до какой степени богаче. Дежурный стереотип, что девицы с такими формами и таким кукольным личиком не могут похвастаться ни умом, ни запасом лексики, ни складностью изложения мыслей по причине их отсутствия или крайней скудости, оказался посрамленным.

– А еще в Торжке золотом вышивают. Ризы, знамена, погоны маршальские. Такое ремесло. Давнее, про него в книжках пишут. А кто бы этих женщин видел, что у станков вышивальных стоят или с иголкой горбатятся. Стежок к стежку. День за днем. Глаза красные. К пятидесяти годам вот тебе катаракта, вот тебе глаукома. Иди, бабонька, на пенсию, расти картошку на огороде, нет тебе другого занятия.

Эля снова приложилась к стакану.

– А я себе такой судьбы не хотела. Конечно, можно было и получше устроиться – в магазине, в секретарши пойти, на вагоностроительный завод, да только не этого мне хотелось. Нас с сестрой мать холила, без отца растила, жилы рвала, говорила, что дочки все ей недоданное сполна получат. Вот я и заносилась, хвостом крутила. Ухажеров в поленницы складывала, подружек подбирала пострашнее, чтобы рядом с ними красавицей выглядеть. Матерью помыкала, да и сестрой, она меня на четыре года младше. После школы в институт поступать поехала, в Тверь, на филологический, уверена была, что поступлю, так всем и объявила. И провалилась! – Лицо девушки исказила быстрая судорога давнишней досады. – Что делать? В Торжок возвращаться стыдно, соседи засмеют, отыграются, все припомнят. Сняла угол, устроилась на работу – на рынок, польской парфюмерией торговать. Деньги небольшие, даже когда химичить научилась, больше не стало. А мне деньги не только на житье и жилье, они мне на репетиторов нужны были, я ведь от мысли в институт поступить не отказалась. Кручусь, выкручиваюсь, экономлю, а девки вокруг бойкие, говорят: что же ты теряешься, с твоей мордашкой не за лотком стоять, а в ресторанах сидеть. «А платить чем?» – спрашиваю. Они смеются: известно, чем. Я отшучивалась, берегла себя, то ли принца ждала, то ли случая счастливого. Год прошел, и показалось, выпал мне тот случай. Была я на дне рождения у девчонки одной. За столом парень сидел. Не скажу, что видный: на лицо ничего особенного, не принц, в свитерке, в джинсах. Но как взглянул он на меня, меня аж пронзило, такие у него глаза были. Познакомились, потанцевали, он меня проводить вызвался. А утром у дверей вот такой... – Эля сцепила пальцы, кольцом из рук показывая охват, – букет роз, и не корявых, из местных теплиц, а привозных, на длинных черенках. Красиво, аж сердце выпрыгивает. Так и повелось: каждое утро – букет. Сам на глаза не появляется, такая у него, значит, манера ухаживать. Потом все же пришел на рынок. Пальто дорогое нараспашку, костюм, галстук, на руке часы золотые – «Ролекс». Это я потом узнала, что «Ролекс», а в том, что не подделка, что золотые, с самого начала не сомневалась. Здоровается, спрашивает, свободна ли я этим вечером. А я стою перед ним чувырла чувырлой, холодно было, снег шел, вот я и напендярилась, и странно мне, поверить не могу, что это не с кем-нибудь, не в кино, а со мной происходит. Девки вокруг рты пооткрывали, глазами хлопают, ждут, что отвечу. И он ждет. Ну, я и говорю: «Сегодня я занята, а вот завтра...» Он проглатывает и только час уточняет, когда за мной заехать. Потом ушел, и так он шел по рынку, что люди перед ним расступались. Ну, облепили меня торговки: что да как? А я им спокойно: знакомый один, неплохой парень, заносчивый только, даже не знаю, сразу бортануть или погодя. Девки губы жмут, а я думаю, что завтра надеть. Насилу дождалась, когда хозяин лотка пришел. Я на завтра стала отпрашиваться, он покобенился немного, но в конце концов рукой махнул, отпустил. Рванула я домой и давай шмотки примерять. Все не то! У него часы золотые, костюм, а у меня гардеробчик турецкий, за километр видно, что турецкий. Вытрясла я все свои заначки и отправилась по магазинам. А заначки знаешь откуда?

– Откуда же мне знать? – пожал плечами Андрей.

Эля скривила губы в усмешке:

– Я себе только первый букет оставила, остальные в цветочный киоск относила и отдавала за полцены. Вот откуда... Ну, пошла я по магазинам. Не жмотничала, купила что нужно. Потом в парикмахерскую – прическу организовать: без выпендрежа, в спокойном стиле. Ночью спала вполглаза, а день так тянулся, что я чуть не рехнулась. С хозяйкой квартиры поругалась, мать из Торжка позвонила – и на нее накричала. Оделась загодя, сижу как на иголках. И вот – звонок в дверь. Открываю. Он! С цветами! Весь из себя!

– Красиво, – подал голос Андрей.

– Еще бы! Я же о таком обхождении мечтала. Чтобы джип-громадина у подъезда, чтобы в ресторане лабухи для меня одной песни пели, чтобы чести своей я не в предбаннике с потным юнцом лишилась, а на шелковых простынях и с человеком, которого наутро вмоготу видеть будет. Так все и случилось. И простыни были, и песни, и шампанское, и кофе в постель. Подхватило меня, закружило. В общем, влюбилась по уши. Все мне в нем нравилось: опытность его, обходительность, сила, хотя сильным он не казался, взгляд пронзительный, даже голос – он у него особенный был, будто надтреснутый. На рынке я больше не появлялась, на квартиру переехала, которую он мне снял. Он меня сразу предупредил, что делить меня не будет ни с матерью, ни с сестрой, ни с работой, что теперь я – его и ничья больше. Проверял меня, когда в командировки уезжал, звонил. Уезжал он часто, говорил, служба у него такая, разъездов требует. Возвращался довольный, вел в ресторан или казино и первый тост поднимал за то, чтобы и на этот раз у него все удачно сложилось. А ночью был, как зверь голодный.

Фуфа опять что-то буркнул, и девушка прикрикнула на него:

– Молчи! Трудно мне в себе это носить, понимаешь? – Она взглянула на Андрея: – Знаешь, чем все кончилось?

– Чем – не знаю, – сказал он. – Как – догадываюсь. Плохо.

– Догадливый... Иногда он меня с собой брал. В Москву, в Ростов, в Нижний, в Пермь, даже в Ханты-Мансийск. И за границей были – в Италии, в Австрии, в Греции. Приедем, он по делам отправляется, а я его в гостинице жду или шоппинг устраиваю. Он меня в деньгах не ограничивал. Трать, говорил, еще заработаю! Я однажды спросила, что за служба такая, если деньги для него – словно мусор какой. А это, засмеялся, не женского ума дело. За умение и за риск так платить и надо – не скупясь. Я спрашиваю: «Так это опасно?» Отвечает: «Если подготовиться, то не опаснее, чем по улице пройти. Там ведь тоже под машину попасть можно». Я больше вопросов задавать не стала, потому что поняла, почему он еще в то, первое наше утро, предупредил, что жениться на мне не собирается и чтобы я, не дай бог, не забеременела. Те слова не от холодности были, не от расчета – от жалости! Не хотел он, чтобы я одна с ребенком на руках осталась. После того разговора испугалась я страшно, в церковь побежала свечку ставить, чтобы Господь его уберег. А когда он в командировку уезжал, и вовсе места себе не находила. Чтобы отвлечься, водительские курсы окончила, потом бухгалтерские – думала, если он службу оставит, в бизнес подастся, тут я ему и пригожусь, в новом-то деле. Потом на заочный в институт поступила, опять рассказы писать стала, я этим раньше очень баловалась, меня даже в местной газете, ну, в Торжке еще, печатали. Еще на языковые курсы записалась, языки мне всегда легко давались.

«В этом мы с тобой похожи», – подумал Андрей.

Девушка помедлила, повертела стакан и продолжила:

– Как-то после занятий выхожу на улицу, иду к своему «пыжику»^[11], сажусь и слышу с заднего сиденья: «Здравствуйте, Эля». Голос мужской, бархатный. Я закричать хотела, а он мне рот рукой закрыл и говорит: «Не надо. Ни себе, ни ему вы этим не поможете». Уж как я напугалась, а поняла, о ком сказано. «Не будете кричать?» Я головой покачала. Он руку опустил: «Потолковать хочу о муже вашем, Эля». Я себя в руки взяла: «Не муж он мне». – «Ладно, о сожителе. Хотя мне это слово не нравится». – «Мне тоже, – говорю. – А кто вы такой?» – «Как меня зовут и откуда я – несущественно. Поверьте, Эля, полномочия у меня имеются. И права. Вот забрался в ваш «пыжик», и ничего мне за это не будет». Я осмелела: «А вы знаете, кто мой... друг? Между прочим, серьезный человек. И служба у него серьезная. Вам это с рук не сойдет». Он засмеялся: «Тут вы заблуждаетесь. Вот вы, Эля, спросили, знаю ли я, кто ваш друг. А сами-то вы знаете? Что вы вообще о нем знаете? Где родился, где учился, где работает, кто родители – все это вам неизвестно, не так ли? Или, скажем, почему у него нет друзей, таким вопросом задавались?» Я вспылила: «Мало ли почему! У него характер сложный и работа тяжелая, устает очень, все время в разъездах». Он опять смеется: «Работа у него тяжелая, это верно. И опасная. И ограничения налагает на появление в шумных компаниях. Вы где познакомились? На дне рождения...» Я удивляюсь: «Кто вам сказал?» – «Неважно. Это было его упущением. Не должен он был там появляться. Но так получилось, что его знакомый, с которым он в тот день встретился, оказался братом девушки, отмечавшей свой праздник. Вот он и не утерпел, заглянул на огонек. Атам – вы. Запал он на вас, Эля. Такое бывает». Мне даже обидно стало: «И что в этом такого? Это что, преступление?» Он: «Не преступление, это рядом с преступлением».

– Тут-то он и открыл тебе глаза, – сказал Андрей.

– Настежь! Друг мой, сожитель, любовник – как хочешь называй, все правильно будет, – за которого я молилась, от которого детей мечтала иметь, был бандитом. И не простым, каких кругом через пяток десяток, а киллером по вызову: приехал в город – убил – уехал. Вот в какие «командировки» он ездил, вот за что ему деньги платили бешеные. И настолько он в себя верил, что иногда меня с собой брал, причем не только на «терки», ну, когда дело обговаривается, но и на «заказы». А я в номере гостиничном сидела и ждала, когда он человека пристрелит и ко мне вернется.

– Ты ведь ничего не знала.

– Так я и сказала. И услышала: «Конечно, конечно, вы думали, он ответственный государственный чиновник. Или сотрудник МЧС, у нас же вечно что-то взрывается, падает, заливает, прорывает, вот он и мотается по стране – спасает, вытаскивает, а из природной скромности и чтобы вас не волновать ничего об этом не рассказывает. Возможно, вы даже думали, что он разведчик. Герой невидимого фронта! Хорошо, Эля, допустим, я верю, что вы ничегошеньки не знали. Но не будьте наивны, для любого суда вы – соучастница».

– Он тебя нагибал, – убежденно произнес Андрей. – Что ему от тебя было нужно?

– Чтобы я за своим любовником следила. И доносила, звонила, то есть когда приехал, когда уехал, а проговорится – то и куда. Если с ним еду, опять же по телефону сообщить. Я как оглушенная сидела. Слушала, а у самой в голове точно в набат бьют: бом, бом, бом. Или камни грохочут, ведь все рушилось, вся жизнь вдребезги. А он все говорит – и доверительно так, ласково: «Вы, Эля, не волнуйтесь и не бойтесь. Все проходит, и это пройдет. Поможете нам – вам это зачтется. Ну зачем вам в тюрьму? Вы такая молодая, такая красивая, к чему вам судьбу свою калечить? А главное, из-за кого? Убийца он! А чем убийцы кончают – известно. Про Сашу Македонского слышали? Уж на что был стрелок, на что умелец – из «Матросской тишины» сбежал! – но и он плохо кончил. Спрятался в Греции, фамилию сменил, все равно нашли, свинцом угостили и на обочине кинули. Это я к тому, что финал у них один – пуля. А где ваш друг сердечный ту пулю схлопочет – в колонии при попытке побега, как журналистам объяснят, или от подельников бывших, – не так уж важно. Вы-то одна останетесь – что так, что эдак.

И хорошо, если... останетесь. Я вот Сашу Македонского упомянул, редкая была сволочь, подох – туда и дорога, но ведь не одного его тогда «зачистили». Девушку его убили. А какая девушка была! В конкурсах красоты побеждала. Топ-моделью мечтала стать, для того на Запад и подалась. И стала бы, не встреться ей Македонский. А так – пристрелили и бросили. И пристрелили-то как! В лицо, чтобы изуродовать, злобу напоследок потешить. Такие люди. Хотя не люди они – нелюди. Так зачем же вам, Эля, за человека такого держаться?»

– Ловко, – оценил Андрей. – Лихо.

Эля облизала губы.

– Спрашивать он спрашивал, а ответа не ждал. Сказал, что понимает, как мне тяжело, и не торопит, что через недельку объявится, вот тогда... И еще сказал, что искренне советует о нашей беседе никому не рассказывать. «А теперь, Эля, я вас оставлю». Открыл дверь машины и исчез. А я осталась – пустая, выжатая. Сначала ни о чем не думала – не могла. Потом, как выплакалась, стала решать, что мне теперь делать.

– И что решила?

– Молчать решила. Это было трудно. Знаешь, какие у него иногда глаза бывали, у любовника моего? Столько льда, что мороз по коже. – Эля обхватила себя руками за плечи, и это выглядело странно. Она лежала в шезлонге, изножье которого было усыпано глянцевыми журналами. Она была почти нагая, не назвать же одеждой две полоски, призванные скорее подчеркивать женские прелести, чем прикрывать их. Она пряталась в тени пляжного зонта, спасающего от безжалостного карибского солнца. И все же было видно, что ей холодно. – И голос его стал другим. Не было в нем теперь ни мужественности, ни уверенности, только скрип и скрежет механизма, готового одинаково эффективно есть, пить, трахаться, убивать.

«Тебе, Эля, не рассказы писать – романы детективные, – подумал Андрей. – Для женщин, чтобы любовь, страсть и гора трупов».

– Я ничего ему не сказала. Мне хотелось бежать без оглядки: в Торжок, в Москву, на край света. Но я боялась. До дрожи! А ну как разыщет и спросит по полной? Он ведь предупреждал, что ни с кем делить меня не намерен. Я думала, это больше шутка, что он несерьезно, а он не шутил! Теперь я это точно знала, ясно видела, словно темные очки сняла. Этот измены не простит, потому что вещь не может и не должна изменять хозяину. А я была его вещью! Его собственностью! И его соучастницей, потому что своим ангельским неведением... – Эля хмыкнула, руки ее упали с плеч на колени, – самим своим существованием, словно ширма, прикрывала его.

Фуфа издал короткий клекочущий звук. На виске его отчаянно забилась жилка. Из-под платка на лоб сбежала струйка пота.

– Этот человек появился через неделю, – продолжала девушка. – Подошел к «пыжику», наклонился к окну и сказал: «Добрый вечер». Так сказал, будто мы давным-давно знакомы, вчера виделись и успели друг по другу соскучиться. Я готовилась к его появлению, у меня был к нему вопрос, от ответа на который зависело, что мне делать дальше. «Почему вы его не арестуете?» Он обошел машину и сел рядом со мной. «Этот вопрос, Эля, я ожидал услышать еще в прошлую нашу встречу. Однако вы были так взволнованы... А вопрос правильный. Вы спрашиваете, почему он на свободе, хотя мы уверены, что он – преступник. Во-первых, одной уверенности мало, нужны улики и свидетели, которые на суде не откажутся от своих показаний и которые доживут до суда. Пока мы знаем недостаточно, чтобы истребовать санкцию на арест вашего... э-э... суженого. Мы идем по его следам, от убийства к убийству, и подбираем те крохи, которые его уличают. Но он очень осторожен! Наша задача – опередить его. Если нам будет известно, когда и где он выполнит следующий «заказ», а в идеале – кто «заказан», мы успеем подготовиться и взять его с поличным. Со специалистами такого класса по-другому нельзя. Их нельзя брать до выстрела – ничего не докажешь; их нельзя брать через час или два – у них такие адвокаты, что в два счета отмажут. Только так: выстрел – и сразу наручники». Я перебила его: «Вы готовы пожертвовать чьей-то жизнью, лишь бы захватить его?» – «Да, – говорит, – Эля, готовы. Потому что только так сможем сберечь другие жизни. Может быть, десятки жизней». Я напомнила: «Вы сказали «во-первых». Он кивнул: «Есть и другая причина. Но я скажу о ней, когда получу ваше согласие». – «На стукачество!» – «На сотрудничество! В конце концов, это ваш гражданский долг – помогать органам правопорядка». Достал он меня, гад, вот этим достал. Я крикнула: «Каких органов? Вы даже не сказали, откуда вы – из милиции, из ФСБ? Вдруг вы тоже из бандитов? Конкурент!» Он не обиделся: «Зря вы так. Сами посудите, будь я бандитом, неужто я бы так с вами разговаривал, да еще неделю на размышление бы давал?» – «Извините, – я стушевалась. – Нечаянно вышло». Он рассмеялся: «Бить отчаянно я вас не собираюсь. Мне ответ нужен».

– Ты согласилась, – сказал Андрей.

– Да, согласилась, – девушка тряхнула волосами.

– А он?

– Даже руки потер: «Вот и славно. И чудненько. Теперь я назову вторую причину, почему мы медлим. Дело, Эля, в специализации вашего бывшего возлюбленного. Вы ведь его больше не любите, правда? Но я о специализации. Ему рядовых банкиров, коммерсантов там разных не «заказывают». У него заказы иные – воры в законе, авторитеты, отморозки всякие. Те самые конкуренты, о которых вы говорили. Не его личные, конечно, а тех людей, на которых он работает. Все его жертвы – редкая мерзость, но вместе с тем и они – граждане России, а посему находятся под охраной закона. Это печальное свидетельство нашего времени: выродков, которых надо ставить к стенке или отправлять за решетку лет на двадцать, мы вынуждены защищать, потому что привлечь их к уголовной ответственности чрезвычайно сложно. Естественно, мы ничего не имеем против того, чтобы они насильственным путем покинули этот мир, и с этой точки зрения даже благодарны вашему бывшему другу сердца. Хоть бы все друг друга перестреляли! Однако нас не устраивает неведение, кто станет следующей мишенью, как это повлияет на расклад сил в уголовной среде; наконец, не приведет ли это к такому результату, что на место одного негодяя придет другой, еще худший. С вашей помощью мы хотя бы частично будем в курсе дела. Еще вопросы есть?»

– У меня есть, – сказал Андрей. – Он же тебе говорил, что они его с поличным взять собираются. Неувязочка.

Эля усмехнулась:

– И я ему на это указала. А он сказал, что возьмут, когда время придет. Особенно если его вдруг на какого-нибудь политика нацелят. Или министра. Или даже президента! Тогда медлить не будут, и не с поличным – просто возьмут.

Эля посмотрела на Андрея и возмутилась:

– Я перед ним наизнанку выворачиваюсь, а он спит!

– Я не сплю. Я задумался.

– И о чем же ты думал?

Вообще-то Андрей думал о товарище Божедомове, патентованном шантажисте с красными корочками в кармане. А еще – о киллере в сером свитере, с родинкой у левого глаза и скрипучим голосом, которого он отправил на тот свет, взорвав катер Кудри. Помнится, Кудря ему пенял за то, что он свою девку упустил... Но Андрей не стал говорить об этом Эле. Мало ли какие совпадения бывают! Да и стоит ли говорить?

– О том я думал, – сказал он, – что обложили они тебя, как волка флажками. Ни вздохнуть, ни пикнуть. Спорим, угадаю, чем он свою речь закончил?

– Кто спорит, тот сам знаешь, чего не стоит. – Эля взглянула на стакан, много ли осталось, хватит ли. – Ну?

– Он понять дал, что тебе назад хода нет. Слишком многое тебе известно.

Эля сделала большой глоток, поперхнулась, подобрала ноги, потом выпрямила их – журналы посыпались на землю. Откашлявшись, выдавила:

– Тебе бы цыганкой работать. Большие деньги заколачивал бы.

И она стала рассказывать, что было дальше.

Вербовщик продиктовал ей номер телефона, по которому она должна звонить. Уточнил, какой аппарат у нее дома. «Самый обычный, – удивилась она. – С диском». На это вербовщик (который так и не назвал ни организацию, которую представляет, ни своего имени-отчества, предложив вместо этого величать его Опекуном) сказал, что этим аппаратом ей и надлежит пользоваться: «Мобильником ни в коем случае, уязвимая штучка, распотрошить можно запросто, всю инфу скачать. А ни нам, ни вам, Эля, как вы понимаете, это не нужно». Наконец, в завершение инструктажа, Опекун посоветовал девушке не пытаться их обмануть, потому что если от этого кому и будет плохо, то по-настоящему и в первую очередь ей самой.

Через два дня Эля позвонила по указанному номеру и сообщила, что ей предстоит поездка в Питер. На сколько – об этом «мужем» ничего сказано не было. Томный женский голос на другом конце провода поблагодарил ее и заверил, что информация будет передана по назначению.

В Петербурге они провели три дня и две ночи, после чего вернулись в Тверь. Обычно безразличная к телевизионным новостям, теперь Эля глаз не спускала с экрана. В вечернем выпуске было сообщено об очередном заказном убийстве в «криминальной столице» России. Одного из лидеров то ли «тамбовцев», то ли «оршанцев» (этого Эля не поняла, да и сказано было как-то невнятно) застрелили на крыльце собственного коттеджа. Снайперскую винтовку нашли под крышей водонапорной башни в трехстах метрах от особняка. Больше ничего не нашли – никаких следов, и это красноречиво свидетельствовало о высоком профессионализме киллера.

Страх Эли, подкрепленный питерским убийством, казалось, должен был стать и вовсе невыносимым, однако произошло противоположное: она успокоилась – определенность всегда успокаивает – и вновь обрела способность ясно мыслить. Она еще немного потыркалась в тупике, куда ее загнали, а потом обнаружила лазейку, которой поначалу не заметила. Надобность в ней объясняется тем, что она может поставлять информацию об интересующем Опекуна человеке, так? А что произойдет, если у нее не будет доступа к такой информации? Она станет не нужна, и ее оставят в покое. Следовательно, такого доступа ей надо лишиться. Как это сделать? Очень просто – расстаться со своим... сердечным другом. А чтобы никто ее ни в чем не заподозрил, надо сделать так, чтобы не она ушла: «Прости, разлюбила!» – а он ее вышвырнул, как до смерти надоевшую шелудивую собачонку. Что ж, она покажет ему себя во всей красе!

Эля начала пить. И гулять. Пить с теми, с кем гуляла. И гулять с теми, с кем пила. Забросила институт, курсы, закинула на антресоли распечатки и черновики рассказов и зачастила на рынок к бывшим товаркам по лотошным рядам. Напрашивалась в гости, швырялась деньгами, тащила с собой выпивку и закуску. Флиртовала с мужиками, особенно строила глазки брату той своей знакомой, на дне рождения которой познакомилась с будущим «супругом». От Опекуна она знала, чем он промышляет: инженер с оборонного «ящика», он доводил до ума «стволы», которыми пользовался ее «муж». Получал он за это щедро, доллар к доллару откладывал, все об Америке мечтал, туда свалить. Рисковать из-за глупой интрижки своей головой и таким доходом инженер ни за что не стал бы, и потому Эля не сомневалась, что он донесет о ее выкрутасах своему заказчику. Он и донес. «Супруг» сначала не поверил, но когда оказалось – правда, пьет его маруха почем зря и перед мужиками выделывается, – развязал кулаки. По утрам Эля похмелялась, пудрила следы от побоев и продолжала в том же духе.

Она не знала, насколько достанет у него терпения, так же как не была уверена, что у нее хватит элементарной физической выносливости. Прошло три месяца. За это время «супруг» дважды ездил в «командировки» – в Новгород и на Кипр, о чем Эля загодя сообщила томному женскому голосу. Ее он с собой не брал, потому что оба раза Эля была сильно во хмелю. Когда возвращался, она встречала его расхристанная, с заплывшими с перепоя глазами. В этих мутных глазах ничего нельзя было прочитать, в том числе знание того, чем закончилась его «командировка». В одном случае это был взорванный в машине банкир, имевший за покрытыми наколками плечами три лагерные ходки; в другом – беглый председатель благотворительного фонда, через который отмывались деньги уральских преступных группировок. О смерти «благотворителя» говорилось по всем телеканалам и почти с удовлетворением: собаке – собачья смерть!

Однажды «муж» так ее избил, что пришлось вызывать врача. Больно было ужасно, но она радовалась, потому что разозлился он по-настоящему. Еще чуть-чуть, и...

– Вот этого чуть-чуть мне и не хватило. – Эля зло прищурилась. – Как-то он сказал, что едет в Питер, пробудет там два дня, и что если, вернувшись, я опять буду не в себе, а в бутылке, он меня так отделает, что живого места не останется. Я расплакалась, стала каяться, в общем, играла. Через час ему позвонили, и он ушел, сказав, что ненадолго. Я кинулась к телефону, набрала номер томной женщины и все ей рассказала. Если бы я только знала, кого ему «заказали»!

– Кого? – спросил Андрей.

Фуфа опять издал нечленораздельный, но явно предупреждающий возглас. На этот раз Эля не одернула его – осеклась:

– Неважно. Дамочку одну.

Это сужало выбор, который до того у Андрея был богатейшим. Хотя нынче город на Неве был уже не тот, что в разгульные девяностые, но все равно убивали в нем часто, охотно и с азартом. Перебрать имена лишь мало-мальски известных людей, ставших жертвами наемных убийц, и то заняло бы немало времени. Последним в списке был Николай Евгеньевич Кудреватых. Впрочем, его можно было не считать, потому что Андрей точно знал, кому понадобилась жизнь Кудри и за что он ею расплатился. Но женщина? Так, с налета, он мог вспомнить только одну. Но ведь убийц задержали, и вроде бы в этом деле скоро будет поставлена точка. Вернее, многоточие, потому что с заказчиками, в отличие от исполнителей, полная неясность. Хотя и «скоро» – это вряд ли. С «резонансными» делами у нас быстро не разбираются. Это не щипача осудить за стибренный кошелек. Тут приходится действовать со всеми церемониями: с привлечением прессы всех толков, с откликами политиков всех оттенков, с протестами защитников демократических свобод и конституционных прав личности.

Андрей сообразил, что его уносит куда-то не туда и молчание Эли позволяет ему такую вольность. Девушка вертела в пальцах пустой стакан, и Андрей мог ручаться, что она сейчас далеко от острова Моро, от этой поляны, от этого нестерпимого солнца. Эля была в Твери, под сумрачным небом. Она снова переживала все то, что испытала в день, когда узнала, кого убил ее «супруг».

Наконец она заговорила:

– Сижу я перед телевизором, накачиваюсь коньяком, и уже не напоказ, а чтобы с ума не сойти, и выбираю: самой на себя руки наложить или подождать, когда меня другие удавят. Или зарежут в подъезде. Или грузовиком по асфальту размажут. Или по простому всадят пулю и контролькой в голову отлакируют. В том, что в живых не оставят, не сомневалась. Пока он паханов и отморозков убивал, одна картина была, но тут он не урку беспородного из «Аграма»^[12] положил, не вора в законе, не банкира даже – наплодилось их, банкиров. Он депутата кончил! И не какого-нибудь рядового, из мелких ворюг с неполным средним, а даму образованную, либеральных убеждений, популярную не только внутри страны, но еще больше – среди иноземных журналистов. Даму во всех отношениях положительную, продвинутую, неподкупную. Ну разве поверит кто-нибудь, что она – их депутат! их голос! совесть нации! – имеет хоть малейшее касательство к приватизации петербургского порта или получению льгот на экспорт нефти в Эстонию? Конечно, нет, это наветы, происки коррупционеров, которых «совесть нации» грозилась вывести на чистую воду. – Эля усмехнулась: – Гладко говорю, да? Как по писанному. Это потому, что я потом все об этом деле прочитала-проштудировала. А память у меня хорошая, бухгалтерская, у меня же не только к языкам и литературе, у меня и к бухгалтерии способности обнаружились, я курсы с отличием окончила, меня даже в разные фирмы звали. Я в другом себя дурой показала, потому что только законченные идиоты могут так обманываться в людях. Видно, хотелось обмануться. Но не о том я говорю. Ты понимаешь, Андрюша, в каком положении я оказалась?

– В поганом.

– Хуже некуда. Ведь «муж» мой фактически с дозволения Опекуна и стоящих за ним людей действовал. Спрашивается, почему господа надзирающие это убийство не предотвратили? Хотя могли! И почему не взяли киллера сразу после того, как он ее из автомата положил? Хотя могли! Ответ напрашивается: потому что против выполнения данного «заказа» возражений не имели. Тут другое неясно: она им как бизнесменша мешала или как депутат? Этого я тогда не знала и сейчас не знаю. А еще я не знала, что мне делать. Ведь такая шумиха поднимется, что на тормозах не спустишь. Опекун с компанией, конечно, затаятся, но спецслужб у нас что грязи, и все друг с другом на ножах. В общем, искать убийцу будут, точно будут, и вдруг найдут? Живым! А он возьмет и расколется, расскажет, где и кого кончал. Терять-то ему нечего, все одно пожизненное, а так, может, какие послабления будут, вроде кофе в постель. И ладно бы только это, но вдруг ему известно о негласном одобрении его действий? Вот это уже чревато. Призовут Опекуна на ковер в высокий кабинет: «Как же так?» – спросят. Он будет отпираться и открутится, конечно. Но на подозрении останется. А высокий чин, который его во фрунт ставил, из каких-то своих соображений или просто потому, что порядочный человек, не все же наверху сволочи, собственное расследование затеет, и в результате выйдут на меня – свидетеля.

«А свидетели долго не живут», – Андрею вспомнился их с Говардом разговор о незваных гостях на острове Моро.

Эля посмотрела на Фуфу, потом на Андрея:

– Я все думала, сам Опекун со мной разберется или направит кого? Может, ту женщину с томным голосом и направит. А потом в голову пришло: зачем им самим мараться? Дадут моему «супругу» знать, что на него стучат, подскажут и кто стучит. Остальное – не их забота, он и сам прекрасно справится. А сбегу я, не только сами искать будут, но и его натравят. Но тут есть шанс... В общем, как я ситуацию ни мусолила, а выходило, что нужно мне выгадывать время, бежать сразу и подальше. Ну не вешаться же, в самом деле!

– И ты побежала,! – сказал Андрей, чтобы что-то сказать, потому что Эля замолчала, а зрачки ее будто выцвели, как у рептилий, чьи глаза прикрывает полупрозрачная пленка.

– А? Что? – Взгляд девушки постепенно вновь обрел ясность. – Да, побежала. Несколько часов у меня в запасе было, и я многое успела. Матери позвонила – на сестру попала. Сказала, что уезжаю надолго, чтобы не искали, что сама дам о себе знать, когда можно будет. А кто спрашивать будет, так и говорите: стерва она, свалила куда-то, а куда – черт ее знает, вот пусть и катится к черту. Сестра разревелась, а я трубку положила, сил больше не было врать. Шмотки кое-какие собрала и помчалась на вокзал. На электричке приехала в Москву. Была там у меня одна знакомая, на бухгалтерских курсах вместе учились, она потом в столицу подалась, в турфирму устроилась. Вот к ней я и кинулась. Загранпаспорт у меня был с собой, деньги тоже были, сколько она сказала, столько и отдала, так что следующим утром я уже в самолете летела – над Балканами. Что дальше делать буду, об этом не задумывалась, для меня на тот момент главным было – из России убраться. А Европа большая, да и на ней свет клином не сошелся.