Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Кенгуру забрали ночью, если ночь на Луне вообще существовала.

Фырк проснулся от скрежета, открыл один глаз и увидел, как двое каменных стражей уводят переростка по серебристому песку, придерживая за локти. Кенгуру шёл покорно, из сумки на ходу вываливались свитки и перья. Он оглянулся на Фырка с выражением, в котором не осталось ни злорадства, ни сочувствия, только тупая усталость существа, побывавшего на четырёх судах и знавшего, чем они кончаются.

– Удачи, мелочь, – бросил он через плечо.

Фырк не ответил. Кенгуру увели за гребень кратера, и его длинный хвост, волочившийся по песку, оставил борозду, быстро заполнявшуюся серебристой пылью.

В камере стало тихо. Светящиеся нити гудели ровно, а лапка, обожжённая об решетку, ныла. Фырк сидел на песке, обхватив хвостом все четыре лапы, и смотрел вверх.

Огромная, голубая земля висела над кратером. Облачные завитки ползли по её поверхности, а Фырк пытался угадать, где под ними спрятана Турция. Где-то на побережье Эгейского моря двуногий занимался чем-то, о чём Фырк мог только гадать, и от этого гадания мех на загривке вставал дыбом, потому что воображение подсовывало картины одну хуже другой.

Двуногий оставался без Сонара и Фырка, с беременной женой и с отцом, способным вывернуть чужой разум наизнанку одним усилием воли. А Фырк сидел на мёртвом спутнике в клетке, в четырёхстах тысячах километров от Муромской больницы, и не мог ничего сделать, кроме как пялиться на голубой шар и злиться.

Злость помогала. Она поверхностно закрывала собой страх. Фырк злился на Совет, на стражей, на серебристый песок, забивавшийся в мех, на Землю, висевшую так близко и так недоступно. На себя, потому что единственный раз, когда двуногому мог понадобиться диагност с возможностью проникать в тела пациентов и тремя столетиями опыта, этот диагност сидел в клетке и вычёсывал из хвоста лунную пыль.

'Если он полез к Радулову один, – сказал себе Фырк, – я его убью. Лично. Своими лапами. Спущусь с этой Луны, найду его, залезу на плечо и буду грызть ему ухо до тех пор, пока он не поклянётся больше так никогда не делать.

Мысль была слабым утешением.

Вибрирующий, подбрасывавший песчинки гул прокатился по кратеру. Фырк вздрогнул, потому что в прошлый раз этот звук означал одно. Передняя стенка камеры сложилась внутрь, светящиеся нити растворились, и в проёме встали двое каменных стражей с алебардами.

Правый страж поднял руку. Полированные каменные пальцы указали на Фырка.

– Подсудимый. Совет вернулся. За мной.

Фырк встал на все лапки. Тряхнул головой, расправил усы и задрал хвост, потому что входить в зал с поджатым хвостом двуногий бы не одобрил.

– Ведите, – сказал он.

Амфитеатр изменился.

Фырк почувствовал это, едва переступив порог. Ярусы были полны, духи сидели на каменных ложах, как и в прошлый раз, но тишина стояла другая. В первый раз тишина была любопытной, сотни древних разглядывали мелкого бурундука с лунной пылью в мехе, и в их молчании было недоумение. Сейчас она была тяжёлой, враждебной, и от неё у Фырка заломило в ушах.

На троне сидел Люмьер. Орёл из звёздного света был прежним, с двумя белыми звёздами вместо глаз, со свитком в когтях, но осанка его изменилась. Перья лежали плотнее, крылья были прижаты к телу, и во всей его позе Фырк прочитал напряжение, контролирующего зал, в котором вот-вот произойдёт что-то, чего он предпочел бы избежать.

Рядом с троном, на почётной ложе, свил кольца змей.

Фырк остановился в полушаге, и передняя лапа повисла в воздухе.

Змей был огромным. Кольца его занимали три ложи, каждое толщиной с бочку, и изумрудная чешуя отливала густой масляной зеленью, бросавшей отсветы на базальтовые стены. Плоская, треугольная голова поднималась над кольцами на высоту трёхэтажного дома, с вертикальными зрачками, горевшими холодным желтым огнём. Раздвоенный язык выскальзывал из пасти и ощупывал воздух.

Этого духа Фырк видел в первый раз. Он пришёл на заседание позже, вызванный специально, и по тому, как духи на ближайших ярусах отодвинулись от его ложи, оставив пустое пространство с каждой стороны, Фырк понял, что перед ним был кто-то, кого боялся весь зал.

Ррык лежал в своей ложе, на нижнем ярусе. Грива потухла, искры едва тлели, и лев смотрел на змея настороженно. Шипа на бархатной подушке сидела неподвижно, уши прижаты к голове, хвост обёрнут вокруг лап.

Люмьер, коротким жестом расправил одно крыло, означавшим начало слушания.

– Совет возобновляет рассмотрение дела, – произнёс он. – Слово предоставляется Великому Обвинителю.

Змей поднял голову выше, и от движения этой громады по залу прошла волна воздуха, качнувшая Фырка. Раздвоенный, длинный язык скользнул из пасти и голос, когда он зазвучал, был странным в привычном смысле. Он шёл отовсюду, из стен, из пола и от каждого слова в ушах Фырка звенело.

– Бурундук, – произнёс змей. От его тона ничего хорошего ждать не приходилось. – Ты привязался к Лукумону и нарушил Устав. Обвинитель знает это. Совет тоже. Ты сам знаешь это. Но тебя привели сюда для другого.

Змей свёл кольца плотнее. Голова опустилась к арене, и жёлтые глаза оказались в десяти метрах от Фырка.

– Тысячелетия назад, – заговорил змей, и голос его стал глуше и тяжелее, – мы ходили рядом с людьми. Мы учили их. Мы отдавали им Искру, делили с ними знания, вели их через эпохи, и каждый дух считал свою привязку к человеку высшей честью. Мы были им партнёрами. Они нас предали.

Язык скользнул из пасти, ощупывая воздух перед мордой Фырка, и от дыхания змея мех на груди бурундука прилип к коже.

– Они начали строить артефакты, – продолжил змей. – Ловушки. Батареи. Устройства, высасывающие Искру из наших тел и запирающие нашу суть в камне и металле. Они научились у нас всему и обратили наши знания против нас. Одних убивали, других запирали в камне, и выжившие бежали. Совет принял решение. Мы покинули Землю и разорвали все Пакты с ними. Отступили сюда, на мёртвый спутник, куда ни один смертный не дотянется.

Змей выпрямился. Голова его вернулась на прежнюю высоту, под свод амфитеатра.

– Твоя привязка к Лукумону, это повторение ошибки, за которую мы заплатили тысячами развоплощенных духов. Если мы позволим тебе жить, другие последуют твоему примеру. Молодые духи вернутся на Землю, привяжутся к смертным, и через поколение всё повторится и наша суть снова окажется заперта в чужом камне. Ты должен быть распылен, чтобы другим было неповадно.

* * *

Радулов услышал это в моём молчании. Он шагнул ближе, и подошвы его туфель хрустнули по стерильной чистоте. Его тяжёлая рука, с длинными пальцами, легла мне на плечо и сжала.

– Убери руки от неё, – произнёс он, и голос его был низким, хриплым, сорванным, голосом человека, державшего себя за горло последний час и наконец отпустившего. – Ты слышишь меня? Убери инструменты и отойди от стола. Ты полез туда, куда я просил тебя не лезть, и теперь она срывает ритм. Если она умрёт на твоём столе, Илья, я тебя убью. Голыми руками.

Я не повернулся. Его пальцы давили мне на трапецию, и от этого давления рука, державшая микропинцет в ране, чуть дрогнула, и кончик инструмента качнулся в окулярах. Миллиметр. В стволе мозга миллиметр – это чья-то жизнь.

– Убери руку с моего плеча, – сказал я. – Сейчас.

– Ты…

– Убери руку. Или в следующую секунду мой инструмент качнётся ещё на миллиметр влево, и мы оба будем стоять над трупом.

Пальцы на моём плече разжались. Радулов отступил на шаг, и я услышал его дыхание за спиной, частое, рваное.

– Ты был прав, – сказал я. Слова выходили ровно, хирургическим голосом, потому что руки мои всё ещё стояли в ране и этот голос был единственным, каким я умел говорить над открытым черепом. – Это не глиома, а кристалл. Спрессованная Искра, вросшая в ствол. Ты десять лет говорил, что это астральный яд, и ты был прав, а я ошибся, и если ты хочешь услышать это – я ошибся. Но я здесь, и руки у меня в её голове, и ты выбираешь прямо сейчас: либо ты мне доверяешь и даёшь работать, либо берёшь скальпель и делаешь сам.

Радулов молчал. Четыре удара сердца, и за эти четыре удара я чувствовал, как Радулов решает, и решение это стоило ему дороже всех его десятилетних операций по выкачиванию Искры, потому что на столе лежала его жена, и единственный человек, способный ей помочь, только что признал, что ошибся.

– Что ты собираешься делать? – голос его осел.

Я смотрел в окуляры. Кристалл пульсировал, и пульсация эта говорила мне больше, чем вся магия Радулова, потому что я читал её на языке физиологии. Кристалл расходовал энергию, значит, нуждался в источнике. В него вросли капилляры, артериола на верхнем полюсе и венула на нижнем, замкнутый контур, и по этому контуру шла кровь. Кристалл питался кровью, а кровь приходила к нему по ветвям базилярной артерии, через позвоночные артерии и общий кровоток ствола мозга.

Вырезать его я не мог. Грани кристалла сидели в белом веществе, среди аксонов, несущих команды из ствола к сердцу, лёгким и сосудам, и любое тракционное усилие пинцетом порвало бы эти волокна. Один рывок, и у Анны остановились бы дыхание и сердце одновременно.

Скальпелем здесь делать было нечего. Пинцетом тоже. Лазер в этом боксе отсутствовал, и он бы, скорее всего, тоже не справился.

Но кристалл питался кровью. А всё, что питается кровью, можно убить через кровь.

– Перфузия, – сказал я вслух. – Локальная, изолированная. Я перекрою артерии, питающие этот участок ствола, загоню в кристалл хелатирующий раствор через его собственный сосуд и растворю кристаллическую решётку изнутри. Химией.

– Химией? – Радулов произнёс это так, будто я предложил лечить чуму уксусом. – Это Искра, Илья. Концентрированная, спрессованная Искра. Её нельзя растворить земной дрянью из ампулы.

– Искра сидит в кристаллической решётке, – ответил я. – Решётка держится на ионных связях. Ионные связи рвутся хелатирующим агентом. Мне без разницы, магия это или минерал, если структура кристаллическая и если она пронизана капиллярами. Доставка есть, мишень есть, механизм действия понятен.

Радулов молчал. Я чувствовал его присутствие за спиной, крупное, тяжёлое, напряжённое, и ждал ответа, и ответ мне был нужен, потому что без второй пары рук, державшей крючки, я не мог развести ткани для доступа к артериям.

– У тебя есть другой план? – спросил я.

Молчание.

– Тогда встань напротив, возьми крючки и держи их так, как я скажу. Тянуть ровно, без рывков.

Я услышал, как Радулов шагнул к столу. Руки его, когда они появились в поле моего зрения с крючками, подрагивали, но держали.

Я поднял голову от микроскопа. Ника стояла напротив, за операционным столом, и держала шпатель, отводивший мозжечок. Левая рука у неё затекла, и я видел, как мелко подрагивают пальцы от статического напряжения, но шпатель она держала ровно.

– Ника, мне нужны микроклипсы. Временные, сосудистые. В укладке должны быть, проверь вторую полку справа. И приготовь раствор: ЭДТА, динатриевая соль, десять миллиграммов на миллилитр, развести физраствором до двух кубиков. К раствору добавь гепарин, пятьсот единиц, чтобы не свернулся в катетере.

Ника кивнула, осторожно передала шпатель Радулову, вставшему рядом по моему знаку, и отошла к стойке с укладками. Я слышал, как она вскрывает контейнеры, перебирает инструменты. Она вернулась с лотком, четыре микроклипсы в стерильной упаковке.

– ЭДТА нет, – сказала она. – Есть тетацин-кальций в ампулах. Пересчитать дозу?

– Тетацин подойдёт. Пересчитай на вес пациентки и разведи до двух кубиков. Концентрацию дай максимальную, нам нужен локальный удар, в общий кровоток раствор не попадёт.

Ника набрала ампулу в шприц, добавила гепарин и физраствор. Движения её рук были точными, без лишнего жеста.

Я вернулся к микроскопу. Мне предстояло наложить клипсы на обе ветви базилярной артерии, питающие этот участок моста, отключив кристалл от притока крови. Потом ввести спинальную иглу, тоньше человеческого волоса, в артериолу на верхнем полюсе кристалла и через неё закачать хелатирующий раствор, который свяжет ионы в структуре кристалла и разрушит её изнутри.

Времени на перфузию будет мало. Ствол мозга без кровотока живёт четыре минуты, после чего начинается необратимая гибель нейронов. За четыре минуты раствор должен был разрушить кристалл, или Анна потеряла бы последнее, что ее ещё удерживало на этом свете.

Я взял первую микроклипсу и завёл в рану. Правая рука держала клипсодержатель, левая придерживала ткань микропинцетом. Под двадцатикратным увеличением я нашёл правую заднюю нижнемозжечковую артерию, подвёл браншу клипсы под сосуд и защёлкнул. Артерия сжалась, пульсация в ней прекратилась. Первый замок встал.

Вторую клипсу я наложил на левую заднюю нижнемозжечковую. Третью и четвёртую, на парамедианные ветви базилярной, уходившие к зоне кристалла. Четыре клипсы, четыре перекрытых сосуда, и участок ствола вокруг кристалла остался без притока.

Свечение кристалла дрогнуло. Пульсация замедлилась, импульсы стали реже и слабее, и я увидел, как по поверхности кристалла прошла мелкая рябь, похожая на судорогу. Кристалл чувствовал, что его отрезали от еды.

– Время пошло, – сказал я. – Четыре минуты. Ника, шприц.

Я вернулся к микроскопу. Мне предстояло наложить клипсы на обе ветви базилярной артерии, питающие этот участок моста, отключив кристалл от притока крови. Потом ввести спинальную иглу, тоньше человеческого волоса, в артериолу на верхнем полюсе кристалла и через неё закачать хелатирующий раствор, который свяжет ионы в структуре кристалла и разрушит её изнутри.

Времени на перфузию будет мало. Ствол мозга без кровотока живёт четыре минуты, после чего начинается необратимая гибель нейронов. За четыре минуты раствор должен был разрушить кристалл, или Анна потеряла бы последнее, что ее ещё удерживало на этом свете.

Я взял первую микроклипсу и завёл в рану. Правая рука держала клипсодержатель, левая придерживала ткань микропинцетом. Под двадцатикратным увеличением я нашёл правую заднюю нижнемозжечковую артерию, подвёл браншу клипсы под сосуд и защёлкнул. Артерия сжалась, пульсация в ней прекратилась. Первый замок встал.

Вторую клипсу я наложил на левую заднюю нижнемозжечковую. Третью и четвёртую, на парамедианные ветви базилярной, уходившие к зоне кристалла. Четыре клипсы, четыре перекрытых сосуда, и участок ствола вокруг кристалла остался без притока.

Свечение кристалла дрогнуло. Пульсация замедлилась, импульсы стали реже и слабее, и я увидел, как по поверхности кристалла прошла мелкая рябь, похожая на судорогу. Кристалл чувствовал, что его отрезали от еды.

– Время пошло, – сказал я. – Четыре минуты. Ника, шприц.

Ника подала мне шприц с раствором, уже присоединённый к спинальной игле. Игла была тонкой, с кончиком, заточенным под углом, позволявшим войти в сосуд диаметром в доли миллиметра. Я видел такие иглы в нейрохирургических каталогах и работал ими дважды в жизни, но на сосудах покрупнее.

Я подвёл иглу к верхнему полюсу кристалла, к той самой артериоле, через которую он получал кровь. Под двадцатикратным увеличением артериола выглядела жёлто-розовой нитью, прилипшей к синей грани, и попасть в неё означало ввести кончик иглы в просвет шириной в треть миллиметра.

Правая рука пошла.

Мелкая дрожь появилась внезапно, на грани ощутимого, и под микроскопом она превратилась в размашистое качание. Кончик иглы прыгал вправо-влево, и каждый такой прыжок мог проткнуть ствол мозга. Я остановил руку, упёр локоть в стойку микроскопа и попробовал снова. Дрожь вернулась. Мышцы предплечья были перегружены, адреналин гулял по крови третий час, и запас точности, которым я оперировал всю жизнь, кончился.

Ника увидела. Она стояла напротив и смотрела не в микроскоп, а на мои руки, и по её лицу я понял, что она видит дрожь.

Она обошла стол, встала сзади, вплотную, и я почувствовал тепло её тела через ткань хирургического халата. Ладони Ники легли на мои предплечья, обхватив их снизу, и пальцы сомкнулись над лучевыми костями.

Мягкое и ровное тепло пришло изнутри. Оно пошло от её ладоней в мои мышцы и я узнал его. Искра. Крошечная, едва ощутимая, та самая крупица магической энергии, которая была у Ники и которой она почти никогда не пользовалась, потому что для лечения её не хватало. Сейчас она пустила эту Искру в мои предплечья, и тепло расползлось по волокнам разгибателей и сгибателей кисти, снимая спазм с каждого мышечного пучка по отдельности, и дрожь ушла. Мгновенно.

Рука стала каменной. Кончик иглы в окулярах замер в одной точке и перестал двигаться.

– Я держу, – прошептала Ника мне в лопатку. – Работай, Илюш.

Я выдохнул и повёл иглу вперёд.

Кончик с первого раза мягко вошёл в артериолу и в окулярах я увидел, как стенки сосуда обхватили стальной кончик, прижавшись к нему изнутри. Игла стояла. Просвет был открыт. Канал от шприца до кристалла был готов.

– Вводи, – сказал я. – Медленно. Полкубика в минуту, не быстрее.

Ника перехватила шприц правой рукой, оставив левую на моём предплечье, и большим пальцем надавила на поршень. Я увидел, как прозрачная жидкость двинулась по катетеру к игле, тронулась с места и пошла вперёд, и через секунду первые капли хелатирующего раствора влились в артериолу кристалла.

Реакция наступила через четыре удара сердца.

Синее свечение внутри кристалла дёрнулось, пошло рябью, и цвет начал меняться. Густой тёмно-синий посветлел до голубого, потом до мутно-серого, и по поверхности кристалла побежали мелкие пузырьки, тысячи крошечных газовых включений, рвавшихся наружу через грани. Кристалл шипел. Я слышал этот тонкий звук через микроскоп, на грани слышимости, как шипит растворяющаяся в воде таблетка.

ЭДТА работал. Хелатирующий агент связывал ионы в кристаллической решётке, выдёргивал из неё кальций и магний, и решётка рассыпалась, теряя структуру. Кристалл перестал быть кристаллом. На моих глазах он превращался из твёрдого тела в мутную кашицу, сползавшую с острых граней, и грани оплывали, теряли форму и растворялись в собственном содержимом.

Синее свечение гасло. Импульсы частили и слабели, и каждый следующий был тусклее предыдущего. Последний вышел еле заметной вспышкой и погас, оставив в окулярах тёмное пятно на месте, где сидел живой кристалл.

– Стоп, – сказал я. – Хватит. Убирай шприц.

Ника сняла палец с поршня и отсоединила шприц. Я вытянул иглу из артериолы и отложил её на лоток. На кончике иглы осталась капля мутной голубоватой жидкости.

Теперь нужно было убрать то, что осталось. Кристалл размяк, превратился в податливую для инструмента массу и вёл себя теперь как обычный абсцесс, как скопление мёртвой ткани в полости, доступной инструменту. Я потянулся к стойке и взял микроотсос в левую руку, биполярный пинцет в правую.

Ника вернулась на своё место напротив и снова взяла шпатель, отводивший мозжечок. Ее ладони были мокрыми от пота, и перчатки потемнели на пальцах, но шпатель она держала без дрожи.

Я работал быстро. Отсос забирал размягчённую массу, втягивая её по кусочкам из ложа, и с каждым таким кусочком ствол мозга освобождался от давления. Биполярным пинцетом я прихватывал и коагулировал мелкие сосуды, питавшие кристалл, и каждый сосуд при коагуляции шипел и сворачивался в белый шнурок, и дымок от прижигания тянулся в отсос. Размягчённая масса шла легко, отделялась от белого вещества без усилия, и по тому, как чисто она отходила, я понимал, что кристалл рос не прорастая ткань, а раздвигая её, и нейроны вокруг были сдавлены, но целы.

Это было главное. Сдавленные нейроны восстанавливаются, если убрать давление вовремя.

Последний фрагмент я достал из глубины ложа, с самого дна, откуда он вцепился корнями в область ядра блуждающего нерва. Корни отделились, когда я обвёл их кончиком отсоса. Желеобразный комок выскользнул из ткани и ушёл в трубку с тихим чавкающим звуком.

Ложе осталось чистым. Розовая нервная ткань варолиева моста лежала передо мной в окулярах, освобождённая от десятилетнего давления, с мелкими вдавлениями на месте граней кристалла, и в этих вдавлениях пульсировали живые капилляры с нормальным кровотоком.

– Снимаю клипсы, – сказал я.

Я снял четвёртую клипсу, и с каждой снятой клипсой кровоток возвращался в пережатые артерии, и ткань ствола розовела на глазах и наливаясь кровью. Я посмотрел на часы. Три минуты сорок секунд. Двадцать секунд до порога. Ствол мозга выдержал.

Ника подняла голову от раны и посмотрела на монитор.

– Илья, – сказала она, и голос её изменился.

* * *

Утро в ординаторской начиналось с кофе и тишины.

Семён налил две кружки из кофейника, стоявшего на подоконнике рядом с кактусом Зиновьевой, и поставил одну перед Грачом. Грач не пошевелился. Он сидел за столом, на том месте, где вчера раскладывал свои двенадцать дифференциальных диагнозов, и смотрел на выключенный монитор. Экран был чёрным, и в чёрном стекле отражалось его лицо, размытое, с тёмными провалами глазниц.

Катя была стабильна. Доксициклин работал, температура упала до тридцати семи и одной за ночь, тромбоциты на утреннем контроле поднялись с тридцати одной до тридцати восьми тысяч, и Тарасов, дежуривший ночью в палате, передал утреннюю сводку ровным голосом реаниматолога, убедившегося, что пациент пережил критические часы. Аппарат ИВЛ перевели в режим поддержки, и девочка дышала сама, с небольшой помощью машины на вдохе. К вечеру, если динамика сохранится, Тарасов планировал экстубацию.

Кофе в кружке Грача остывал. Семён отпил из своей и сел напротив.

– Денис, – сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он рассчитывал, потому что в ординаторской было пусто, Тарасов спал после ночного дежурства, Зиновьева ушла в лабораторию за повторными анализами, Коровин проверял укладки внизу, и разговор, назревавший с вечера, мог наконец состояться. – Без твоих двенадцати диагнозов мы бы вчера потеряли два часа на перебор вслепую. Ты отсёк всё лишнее, и когда Зиновьева нашла струп за ухом, нам осталось только вписать диагноз в готовую рамку. Команда сработала.

Грач медленно повернул голову. Глаза у него были красными от бессонницы, Семён знал, что Грач не дежурил ночью, а значит, не спал по другой причине.

– Команда сработала, – повторил Грач, и слова вышли пустыми. – Я стоял в дверях палаты, Семён. У кровати умирающей девочки. Стоял и не мог заставить себя войти.

Он посмотрел на свои руки, лежавшие на столе.

– Дело не в девочке. И не в отёке лёгких. Меня напугало другое.

Семён ждал.

– Я перебрал двенадцать диагнозов, – продолжил Грач, и голос его стал глуше, слова шли тяжелее. – Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, со ссылками на литературу. Раньше этого хватало. Раньше мне было достаточно посмотреть на бланк, и мозг выстраивал картину за секунды, и я знал ответ, и он был верным. Вчера я смотрел на те же бланки и видел цифры. Они лежали передо мной мёртвыми строчками, и картина из них не складывалась, как ни крути. Это был первый пациент, Семён, которого я не смог прочитать по цифрам.

Грач замолчал. Пальцы его правой руки постучали по столешнице, мелкая дробь, четыре удара, и остановились.

– А Зиновьева нашла ответ пальцами, – сказал он. – Руками, Семён. Она просто провела пальцами по коже за ухом девочки и нащупала струп, на ощупь. Мой мозг с фотографической памятью и стопятидесятью баллами IQ проиграл паре рук с маникюром.

Семён хотел возразить. Хотел сказать то, что сказал вчера в палате, про память и руки, про одно без другого, но Грач поднял ладонь, останавливая его, и по этому резкому жесту, Семён узнал прежнего Грача, того, что обрывал собеседника на полуслове.

– Дослушай, – сказал Грач. – Я тебе скажу то, чего вчера не сказал.

Он выдохнул. Длинно, через сжатые губы, и Семён видел, как на выдохе у Грача опустились плечи.

– Илья вылечил мне недостаточность орнитин-транскарбамилазы. Ты знаешь. Генетический дефект, из-за которого мой организм не справлялся с аммиаком. Токсичный аммиак десятилетиями отравлял мне мозг, и от этой хронической интоксикации я был агрессивным, раздражительным и невыносимым для окружающих. Это ты тоже знаешь.

Семён кивнул.

– Чего ты не знаешь, – продолжил Грач, севшим голосом, – что мой мозг, отравленный аммиаком, работал в режиме, которого здоровый мозг не выдаёт. Хроническая интоксикация разогнала нейроны до частоты, превышавшей норму. Это был побочный эффект отравления, случайный бонус, за который я заплатил печенью, почками и характером. Фотографическая память, мгновенная обработка данных, способность видеть закономерности в хаосе цифр, всё это было следствием яда в моей крови. А теперь яда нет.

Грач посмотрел на Семёна, и в его ясных и чистых глазах, без желтушного оттенка, стояла тоска, какой Семён у него прежде не видел.

– Мне кажется, что я отупел, Семён. Каждый день я просыпаюсь и проверяю себя. Читаю бланки, считаю, сопоставляю. И каждый день замечаю, что считаю медленнее. Что мне нужно больше времени на анализ, что ответы приходят с задержкой, которой раньше не было. Я боюсь стать обычным. Стать медленнее тебя и Зиновьевой. Лекарем, про которого коллеги будут говорить «он был гением, а потом его вылечили».

Семён молчал. Кофе в обеих кружках остывал.

Семён хотел ответить, что Илья тоже ошибается, что все ошибаются, и что гений, потерявший десять процентов скорости, остаётся гением. Вчера двенадцать отвергнутых диагнозов Грача расчистили поле для одного верного, и это было работой ума, а не работой яда. Хотел, но не успел, потому что дверь ординаторской открылась.

Ордынская вошла быстро, и это само по себе было необычным, потому что Лена всегда заходила так, будто кралась. Семён поднял голову.

Лена сегодня была дежурным старшим лекарем. Шаповалов поставил её в график на этот день, и халат на ней сидел чуть иначе, строже, застёгнутый на все пуговицы, с бейджем, выправленным поверх нагрудного кармана. Семён отметил это автоматически, как отмечал всё, что касалось Ордынской, с навязчивой наблюдательностью, списываемой им на профессиональную привычку.

Роль лидера давалась ей тяжело. Семён видел это по утрам, когда Лена принимала рапорт от ночной смены и голос её звучал тише, чем требовалось для командира. Медсёстры переспрашивали, и ей приходилось повторять, и от этого у нее розовели щеки. Она была сильнее всех в этой ординаторской, биокинетик, способный удерживать кровоточащий сосуд на расстоянии, и слабее всех в том, что касалось голоса, приказа и давления взглядом.

Сейчас лицо у неё было растерянным, брови сошлись на переносице. Семён поймал себя на привычной мысли, давленной, но всё равно прорывавшейся: красивая. Она была красивой, когда сосредоточивалась, и эта красота не имела отношения к чертам лица, она шла от напряжения, от собранности и усилия, с каким Лена втискивала себя в роль, скроенную под людей громче и жёстче неё.

– Ребята, – сказала она, и по тому, как она назвала их «ребята», а не по именам и не по фамилиям, Семён понял, что случилось что-то, выходящее за рамки утренней рутины. – Спуститесь в пятую смотровую. Там пациент, мужчина, тридцать лет, поступил час назад с жалобами на боли в животе и слабость. Я пыталась его просканировать.

Она замолчала. Пальцы её правой руки потёрли левое запястье.

– Моя магия соскальзывает, – сказала она. – Я направляю биокинез на его тело, а он не входит. Как вода по стеклу. У меня такого не было ни разу.