Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Радулов молчал. Желваки ходили у него под скулами. Потом он отступил к стене, к панели управления, и вдавил клавишу.

Дальняя стена бокса дрогнула и бесшумно поползла вбок, уходя в паз. За ней открылась вторая комната, ярко освещённая, и посреди неё стоял магнитно-резонансный томограф. Широкое кольцо гентри, гладкий белый кожух без единого шильдика производителя. Я работал в разных клиниках, видел лучшую технику Империи, и такого аппарата не встречал нигде.

Деньги, вложенные в эту комнату, перекрывали годовой бюджет моего центра в Муроме. Сколько выпитых досуха душ за неё заплачено, я думать не стал.

Дальше мы работали с Никой вдвоём, как когда на скорой. Недолго, но всё же.

Немагнитная каталка стояла у стены диагностической. Мы переложили на неё Анну: я держал голову и шею на одной оси, Ника подхватила таз и ноги, и мы перенесли больную плавно, не сбив ни трубки, ни венозной линии. Всё ферромагнитное осталось снаружи. В поле такого магнита стальной зажим вылетает из руки и бьёт, как пуля.

Ника вскрыла упаковку с контрастом, набрала шприц и потянулась к центральному катетеру. На полпути её рука остановилась.

– Илюш. У неё почки. Он сам сказал, они садятся. Гадолиний на таких почках дает фиброз.

– Если мы её сейчас не отсканируем, фиброз ей уже не понадобится, – ответил я. – Вводи.

Ника кивнула, ввела контраст в катетер и протолкнула его физраствором. Мы закатили каталку в кольцо томографа. Я прошёл в аппаратную, сел в кресло перед пультом. Радулов встал за моей спиной, и я слышал, как он тяжело дышит с задержками на вдохе.

Я запустил программу. Аппарат загудел тихо, почти беззвучно, без того грохота, с каким работают томографы в наших больницах. На монитор поползли срезы. Аксиальные проекции сверху вниз, от темени к основанию черепа, следом сагиттальные, сбоку.

Я вёл взглядом по срезам и не находил ничего. Кора лежала чистой, желудочки стояли на местах, мозжечок был ровным. Радулов за спиной не выдержал.

– Я же говорил, – сказал он. – Там чисто. Это магия, Илья. Опухоли там нет и не было. Железо её не найдёт, там искать нечего.

Я дошёл до ствола и остановил прокрутку. Сменил программу: контраст пожёстче, толщину среза на минимум, в один миллиметр, и пустил прицельный скан по стволу, от среднего мозга вниз через мост к продолговатому. Тонкие срезы пошли медленно, один за другим. Я крутил колесо мыши и продвигал стопку вглубь по миллиметру, кадр за кадром через мост.

На очередном срезе я остановил прокрутку.

– Стоп, – сказал я вслух. – Назад. На два миллиметра.

Я отмотал стопку на два среза назад и увеличил масштаб. В толще варолиева моста, чуть левее средней линии, проступило пятно. Крошечное, в несколько миллиметров, размытое по краям, чуть светлее окружающей ткани на FLAIR.

Радулов наклонился к экрану через моё плечо.

– Артефакт, – сказал он. – Помеха. Швейцарцы показывали мне такое же пятно. Изображение, и не более того.

– Не артефакт, – сказал я.

Я взял со стойки карандаш и постучал грифелем по экрану рядом с пятном.

– Наводка от металла растянулась бы полосой через весь срез. Здесь плотный очаг в одной точке. И вокруг него смещена анатомия, чего помеха не делает никогда. Смотри выше.

Я перевёл карандаш к полости четвёртого желудочка.

– Четвёртый желудочек. В норме симметричный, два ровных крыла. Видишь? Левое крыло поджато, сдавлено снаружи, вот этим пятном, на миллиметр, но поджато. Изображение на ликвор не давит. Давит объем, живая ткань, которой здесь быть не должно.

Я отложил карандаш.

– Микроглиома ствола. Диффузная глиома моста, ранняя, размером с горошину. Магнит её едва берёт. Она не раздвигает ткань в стороны, как обычная опухоль, она расползается прямо сквозь неё, клетка за клеткой. Но она растёт. И сидит ровно на том пятачке, откуда выходят центры дыхания и ядро блуждающего нерва. Вот что отнимает у твоей жены дыхание и роняет ей давление. Опухоль, которую не разглядели твои светила. Я её нашёл.

Радулов не ответил. Он смотрел на серое пятнышко в толще моста, и с его лица сходило всё разом. Всесильный маг, державший в кулаке целый город, десять лет лил в жену чужую Искру, гнал по трупам пол-Европы и жёг живые души, чтобы остановить то, что назвали астральной хворью. Хвори не было. В стволе её мозга росла опухоль, и против опухоли Искра бессильна. Вырезать опухоль умеет хирург. А он за десять лет ни разу не позвал того, кто режет.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на отца.

– Диагноз есть, – сказал я. – Только сидит он в стволе мозга, в паре миллиметров от дыхательного и сосудистого центров. Резать там, это билет в один конец, для нее и для всякого, кто возьмется за скальпель.

– Готовь операционную.

Глава 10

Радулов услышал команду и двинулся исполнять. Я остановил его.

– В этом боксе я её резать не буду, – сказал я. – На кушетке под кристаллами, среди мерцающих нитей, со стволом мозга не работают. Глиома моста, это самая дорогая хирургия из всех, что есть у человека. Мне нужна настоящая нейрооперационная. Микроскоп, навигация, нормальная вентиляция, коагулятор. Без этого я её угроблю, и ты будешь смотреть, как она умирает у меня под руками.

Радулов выслушал до конца. Уголок его рта пополз вверх в снисходительной усмешке.

– Ты меня недооцениваешь, сын, – сказал он. – Я не в пещере сижу.

Он набрал код на панели у боковой двери, незаметной в стене за стойками с аппаратурой. Замок зашипел, отошёл, и створка ушла внутрь.

За дверью находилась операционная.

Я переступил порог и встал. Под потолком висела бестеневая лампа на шарнирной консоли, новенькая, без единой царапины на хромированном кожухе. У изголовья операционного стола стоял нейрохирургический микроскоп, тяжёлая балансирная стойка, два окуляра для хирурга и ассистента, объектив под защитным чехлом. Carl Zeiss, последняя серия. Такой я видел один раз в жизни, на выставке в столичной клинике, и стоил он как крыло больницы. Рядом светилась стойка нейронавигации, и на её экране крутилась трёхмерная реконструкция черепа. Вдоль стен тянулись консоли, мониторы, наркозный аппарат с рядами ротаметров. Сверху шёл ровный холодный поток ламинарного воздуха, без застоя, и я почувствовал его кожей лба.

На экране навигации крутилась голова Анны, та самая серия FLAIR, что я снял в соседней комнате. Кто-то успел загрузить мои снимки в станцию, пока я ставил условия. Я отметил расторопность.

Хирург во мне замер от уважения. В Муроме я выбивал у Кобрук подержанный коагулятор полгода, писал служебные записки, ругался на планёрках за каждую копейку. Здесь, под мёртвым городом, на выпитых досуха душах, стояло оборудование, какого не было у меня в Диагностическом центре и не появится ещё лет десять. Лицо я держал ровным. Радулову незачем было видеть, что его операционная произвела на меня впечатление.

– Железо хорошее, – сказал я. – Лучше, чем у меня дома. Только стволовую глиому в две руки не оперируют. Ника блестящий фельдшер, я с ней много работал на скорой, но она не анестезиолог и не второй хирург. Мне нужны лекари. Без бригады я в ствол не полезу.

Радулов кивнул, достал из кармана пиджака телефон, набрал номер и сказал в трубку несколько слов по-турецки. Убрал телефон обратно.

– Будет тебе бригада, – сказал он.

Они вошли через десять минут. Трое мужчин в стерильных костюмах, в шапочках, с опущенными на шею масками. Двигались они ровно и уверенно, встали у входа плечом к плечу, и по этой посадке плеч я понял, что в операционной эти люди стоят не первый день.

Потом я посмотрел им в глаза.

В глазах у всех была пустота, с тусклой плёнкой поверх зрачка, и смотрели мимо меня, сквозь стену, в точку, которой в операционной не было. Такие глаза я видел утром, на улицах Эфеса, у людей, бредущих вдоль стен. Здесь к пустоте добавилась сохранная моторика. Тело работало, руки помнили ремесло, а человека внутри не осталось.

Радулов поймал мой взгляд.

– Лучшие хирурги вилайета, – сказал он спокойно. – Один оперировал в Стамбуле, в военном госпитале. Второй заведовал нейрохирургией в Измире. Они умеют всё, что умели прежде. Только теперь не устают и делают, что велено.

Внутри поднялась профессиональная тошнота. Человек напротив выпил троих коллег досуха и поставил их к моему столу. И эти руки были мне нужны, и он это знал.

Предоперационная находилась за стеклянной перегородкой, тесная, с двумя глубокими раковинами из нержавейки и локтевыми кранами. Над раковинами висело длинное зеркало. На полке лежали стерильные щётки в индивидуальной упаковке и стояли дозаторы с антисептиком.

Я открыл воду локтем по привычке, надорвал упаковку щётки зубами и начал мыться. Тёплая вода пошла по предплечьям. Намылил кисти, прошёлся щёткой по ногтям, по каждому пальцу, поднялся до локтя и держал руки так, чтобы вода стекала от пальцев вниз.

Ника встала к соседней раковине. Турки мылись у дальней стены, и я косился на них через зеркало. Мылись они синхронно, движение в движение, щётка вверх, щётка вниз, одновременно, как один человек, отражённый в трёх телах. Смотреть на это было тяжело.

Ника намыливала руки до локтей и смотрела на меня в зеркало. Вода шумела, и она заговорила, тихо, так, чтобы слышал только я.

– Илюш, – сказала она. – Я заметила. С той минуты, как мы вошли в бокс, ты ни разу не назвал её матерью. Радулову ты говоришь «твоя жена», «твоя женщина», «пациентка». Почему?

Я не остановил щётку. Провёл ею по ногтям большого пальца, перешёл к указательному, смотрел на воду, уходящую в слив.

– Потому что я её не знаю, Ника, – сказал я. – И не помню. Для меня там, на столе, лежит тяжёлый пациент, и так лучше. Начну думать о ней как о матери, рука дрогнет, когда я войду ей в ствол. А в стволе дрогнувшая рука стоит больной жизни. И, скорее всего, моей заодно.

Я сказал ей половину правды. Эту женщину я не знал потому, что был чужим в теле её сына. Настоящий Илья Разумовский знал её с пелёнок, и его тело разрывало на части: под грудиной ныло, к горлу подкатывало, глаза щипало без всякой команды от меня. Я давил эти фантомы силой воли. Нике знать об этом было незачем. Она услышала в моих словах защиту, и кивнула. Эта правда её устроила, и хорошо.

Мы с поднятыми руками зашли в операционную, вода ещё стекала с пальцев. На столике у входа лежали развёрнутые стерильные халаты. Я просунул руки в рукава, ничего не задев, и сзади чьи-то руки затянули завязки на спине и подали перчатки. Натянул их, расправил на пальцах, поднял кисти перед собой.

Теперь я был стерилен от кистей до груди, и можно было распоряжаться.

– Ты, – я повернулся к высокому турку, бывшему завотделением из Измира. – На наркоз и мониторинг. Глубина анестезии, давление, газы, темп инфузии. Глаз с цифр не сводишь.

И только потом понял, что я говорил на русском, и вряд ли турок меня понял. Тем не менее он похоже понял мои слова и молча кивнув, отошёл к наркозному аппарату.

– Они понимают теперь русский язык, на более глубоком уровне, – прокомментировал Радулов.

Я кивнул и посмотрел на жену.

– Ника, ты операционная сестра. Инструменты и отсос на тебе. Встанешь справа от меня…

И вновь вмешался Радулов, на этот раз перебив меня.

– Нет, – сказал он – Первым ассистентом на ране встанет он. – Радулов указал на второго турка, плотного, с короткими сильными пальцами. – Двадцать лет резал головы в Стамбуле. Опытный нейрохирург. Твоя жена будет подавать инструменты. На ране я хочу профессионалов.

Я выдержал паузу. Возразить было что. Я понятия не имел, как поведёт себя рука этого человека на сосуде, когда исход решает десятая доля миллиметра. Но в хирургии ствола вторая опытная пара рук дороже золота, пусть даже растут эти руки из пустой оболочки. Я кивнул.

Каталку с Анной вкатили в операционную и подвели к столу. Её переложили, и я придержал голову, проводя её на одной оси с шеей, пока чужие руки подхватывали таз и ноги. Трубку переключили с переносного аппарата на наркозный, не разорвав контур ни на один вдох.

Турок у изголовья склонился над панелью, открыл вентили, ввёл в линию препараты вводного наркоза и миорелаксант. Кривая на мониторе сменила ритм, и глубина анестезии поползла к нужной отметке.

Голову Анны зафиксировали в скобе, тремя стальными штифтами в кость черепа, и развернули операционное поле затылком вверх. Доступ к стволу шёл сзади, через заднюю черепную ямку, в щель между полушариями мозжечка. Я сам обрил и обработал затылочную область, затянул её стерильным бельём, оставив открытым окно кожи от затылочного бугра до первого шейного позвонка.

Микроскоп я подкатил к изголовью, прильнул к окулярам, поймал фокус. Настроил межзрачковое расстояние, баланс штатива, увеличение. Поле в окулярах легло чёткое и объёмное, какой не давала ни одна лупа. С такой оптикой работать было одно удовольствие.

Турок-ассистент встал напротив и прильнул ко второй паре окуляров. Ника заняла место у инструментального столика, разложила инструменты в понятном ей порядке. Теперь тошнота, что мучила её с утра ушла и в ней включился фельдшер и оттеснил всё остальное.

Я выпрямился, обвёл взглядом бригаду, мониторы. Анна дышала с помощью аппарата ровно. Давление держалось на вазопрессорах. Глиома сидела в трёх сантиметрах под затылочной костью, в самой сердцевине того, что делает человека живым.

Я протянул руку.

– Скальпель.

Лезвие легло на кожу у затылочного бугра и пошло вниз, к первому шейному позвонку, строго по средней линии, где затылочные мышцы расходятся от выйной связки и нет крупных сосудов. Кровь выступила тонкой полосой по краям разреза. Турок-ассистент подал отсос, я приладил коагулятор и прошёлся по мелким сосудам, прижигая их по ходу.

Я отделил мышцы от кости поднадкостнично, распатором, развёл в стороны и завёл под них самодержащийся ранорасширитель. Затылочная кость открылась белым полем под лампой. Снизу я нащупал край большого затылочного отверстия, ориентир, от которого я выстраивал всю заднюю ямку.

Бор лёг в ладонь. Первое фрезевое отверстие я наложил сбоку от средней линии, второе симметрично, с другой стороны. Микробор визжал, выбрасывал костную крошку, и турок поливал фрезу физраствором из шприца, охлаждая кость, чтобы трение её не сожгло. Между отверстиями я провёл пропил, обошёл краниотомом по дуге и снял костный лоскут задней черепной ямки. Под ним лежала твёрдая, синеватая мозговая оболочка и сквозь неё угадывалась пульсация.

Оболочку я вскрыл Y-образно, подшил лоскуты к краям держалками и развёл. Открылась большая затылочная цистерна, налитая ликвором. Микроножницами я надсёк её арахноидальную плёнку, и прозрачная жидкость медленно пошла наружу. С её убылью мозжечок осел и отодвинулся, дав слабину. Каждый выпущенный кубик ликвора прибавлял мне лишний миллиметр пространства там, где миллиметр решал всё.

Микроскоп я подкатил вплотную, опустился на табурет, прильнул к окулярам и ушёл в поле.

Мир сузился до круга в двадцать миллиметров, залитого холодным белым светом. Всё, что было снаружи, отступило на край сознания. В круге лежал мозжечок, две его миндалины, серые, в извилинах, и между ними узкая щель, уводившая в глубину, к стволу.

Миндалины я развёл узкими шпателями, по миллиметру, подкладывая под лопасти нейрохирургические ватники, чтобы не давить на ткань голым металлом. Между ними открылось отверстие Мажанди, выход четвёртого желудочка, и в глубине показалось его дно, ромбовидная ямка. Передо мной лежало дно ствола, самая густонаселённая площадь во всём человеческом теле.

На этом пятачке, размером с ноготь, спрессованы ядра, что держат дыхание, глотание и работу сердца. Лицевой бугорок по обе стороны от средней борозды, под ним петля лицевого нерва. Ниже, к острому углу ямки, треугольники блуждающего и подъязычного нервов. Ещё глубже, в продолговатом мозге, дыхательный центр, тот самый, что у Анны давно молчал.

Раньше я прошёл бы это место с закрытыми глазами. Сонар развернул бы в объёме всю анатомию, подсветил бы каждое ядро и каждую веточку артерии, провёл бы за руку. В моём распоряжении остались микроскоп и собственные руки. Я шёл по минному полю с завязанными глазами, и картой мне служила одна память.

Фырк, как бы ты сейчас пригодился. Сидел бы на штативе микроскопа, ворчал бы про двуногого, который лезет в ствол на ощупь, а потом нырнул бы в неё с головой и показал бы всё, что прячется под серой поверхностью. Артерии, волокна, тот единственный сосуд, в который нельзя.

По спине между лопатками пополз пот. Капля собралась на правой брови, у самого края, и готова была сорваться в глаз. Руки у меня были в ране, отвести их я не мог. Ника увидела. Она шагнула ко мне со сложенной марлевой салфеткой, промокнула мне лоб, бровь и висок одним быстрым касанием и убрала руку, не задев стерильное поле.

Микроскоп я повёл глубже, в острый верхний угол ромбовидной ямки, туда, где дно желудочка переходит в мост. Поверхность ствола здесь была гладкой, перламутрово-серой, с тонкой сеткой сосудов поверху. Взгляд я вёл по ней медленно, сверяясь с картинкой навигации на боковом экране.

– Ника, давление, – сказал я, не отрываясь от окуляров.

Спросить можно было турка у наркозного аппарата, только его пустое лицо и ровный нечеловеческий голос доверия не вызывали. Мне нужен был живой человек. Ника стояла справа, монитор висел у неё за плечом, и она глянула на него.

– Девяносто на шестьдесят, – сказала она. – Держится на норадреналине. Темп тот же, что выставили.

Я кивнул и вернулся в поле. Девяносто на шестьдесят, на потолке вазопрессоров. Запаса у неё не оставалось, и каждая лишняя минута наркоза откусывала от того, что ещё было.

И тут я её увидел.

Кончик стального микропинцета я медленно подвёл к самой опухоли.

Я ждал мягкого, податливого сопротивления. Глиома расходится под инструментом, как влажный творог, рыхлая, бескостная, и сталь входит в неё без усилия. Это ощущение я знал по десяткам операций и ждал его сейчас.

Сталь упёрлась в твёрдое.

Пинцет не вошёл в ткань. Он скользнул по поверхности и сорвался. Отчётливый скрежет прорезал ровный писк мониторов. Звук был такой, словно сталь царапнула гранит. В живом мозге ему взяться неоткуда.

Я замер.

В человеческом мозге нет структур такой плотности. Кости здесь нет, ствол лежит в самой глубине черепа, в мякоти, и твёрже сосудистой стенки в нём не встречается ничего. Кальцинаты, отложения солей, дают под инструментом крошку и песок, они поддаются и рассыпаются. Это не рассыпалось. Сталь упиралась в плотное, неподатливое, и кончик пинцета соскальзывал раз за разом.

Я чуть усилил нажим.

И опухоль вспыхнула.

Из глубины изменённой ткани, под перламутрово-серой поверхностью, проступил свет. Тусклый, ядовито-синий, с фиолетовым подбоем по краю, он разгорелся внутри сгустка и пошёл пульсировать, медленно, в такт чему-то, что пульсом не было. Под микроскопом, при двадцатикратном увеличении, я разглядел грани. Ткань ствола уходила в этот свет тонкими нитями, а в сердцевине, вросший в мост намертво, сидел кристалл.

Браслет на правом запястье отозвался резким холодом, и зелёные насечки на тёмном металле моргнули навстречу синему свечению из раны. Мой артефакт узнавал то, что я ещё отказывался назвать.

Писк монитора сорвался в частую истеричную трель, и поверх неё с наркозного аппарата завыл второй сигнал. Я скосил глаз на экран за плечом ассистента. Пульс Анны сорвался, кривая ЭКГ скакнула к ста восьмидесяти, потеряла ровный ход и пошла рвано, широкими комплексами. Давление на манжете скачком прыгнуло вверх, потом провалилось.

– Илья! – Ника развернулась к монитору. – Что ты сделал⁈ Она срывает ритм!

Руки я не отнял. Инструменты стояли в стволе, в миллиметре от центров, что держат дыхание и сердце, и резкое движение здесь добило бы её вернее любой аритмии.

За спиной грохнул отброшенный стул. Радулов шагнул к столу, к стерильной зоне, и в его голосе я услышал чистый страх.

– Я же говорил тебе! – голос его сорвался. – Это магия! Что ты режешь⁈ Отойди от неё!

Я смотрел в окуляры, на синий кристаллический сгусток, сросшийся со стволом мозга моей матери, и собирал картину заново.

Раковых клеток здесь не было. Глиомы не светятся и не звенят под сталью. В стволе у Анны сидел кристалл концентрированной Искры, спрессованной до твёрдости камня, тот самый астральный яд, что десять лет ел её нервы изнутри. Железо томографа Искру не видит. Зато кристалл дал на снимке плотную тень, и легла эта тень в точности там, где я ждал глиому. Я искал опухоль, нашёл то, что выглядело опухолью, и поверил собственным глазам.

Радулов кричал правду, ту самую, которую твердил с самого начала. В соседней комнате, у экрана, он повторял, что опухоли нет, что искать там нечего, а я задавил его уверенностью. Он знал, с чем живёт его жена. Магистр-менталист чувствует чужую Искру, и эту он носил перед глазами десять лет.

Я начал медленно выводить инструменты из раны. Биполяр, за ним микропинцет, тем же путём, каким вошёл, не задевая по дороге ничего. Пот добрался до глаз, защипал, и я сморгнул, потому что отнять руки я по-прежнему не мог. Частый собственный пульс бил мне в уши, и я считал его машинально, не в силах унять.

Это не опухоль. Мысль легла холодно, и от этого холода стало только страшнее. Скальпелем такое не вырезать. Я вскрыл матери череп, прошёл сквозь мозжечок, дошёл до самого дна, до центра, где держится её жизнь, и упёрся в то, чего не объясняет ни один атлас в моей голове. Кристалл сросся со стволом, светился чужим синим светом. Тронуть его я не мог, и оставить как есть тоже.

Я ошибся.