Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Я обвёл взглядом амфитеатр. Люмьер с холодными звёздными глазами. Змей, чьи кольца по-прежнему были подобраны для броска. Хорста, медленно кивавшая тяжёлой головой, и Альдо, чей хвост обвивал перекладину с удовлетворением существа, получившего именно тот результат, на который рассчитывал.

Условие было жёстким. Найти и уничтожить сеть международного террориста, магистра-менталиста, десять лет ускользавшего от Канцелярии Императора. Сделать это мне, лекарю из районной больницы, у которого единственное оружие, это скальпель и фамильяр весом в двести граммов.

Но если я откажусь, суд возобновится. Приговор вернётся. Фырка распылят, и всё, что я сказал здесь о симбиозе и партнёрстве, окажется тем, чем Змей считал это с самого начала: красивыми словами.

– Согласен, – сказал я.

Фырк на моём плече поднял голову.

– Двуногий, – прошептал он. – Ты хоть понимаешь, на что подписался?

– Понимаю, – ответил я мысленно.

– Нет, не понимаешь, – сказал Фырк, и в его голосе, впервые за весь этот день, мелькнула знакомая ворчливая интонация, от которой у меня потеплело за грудиной. – Но это ладно. Ты никогда не понимаешь, пока не влезешь по самую макушку. Поехали домой, двуногий. Мне тут не нравится. Публика невоспитанная и бесплатный кофе не предусмотрен.

* * *

Консилиум уместился в ординаторской. Грач стоял у доски, на которой Семён полчаса назад вывел маркером два слова: «Каменная печень», и под ними, столбец идеальных цифр биохимии, каждая из которых насмехалась над тем, что лежало под рёберной дугой пациента.

Аркадия Дмитриевича отправили в палату. Он ушёл на своих ногах, в безупречном костюме, с улыбкой, которая осталась висеть на его лице даже после того, как Грач произнёс слово «перикардиальный выпот». Улыбка держалась, потому что пациент не понимал, что означают термины, но понимал главное, что лекари не знали, что с ним, и это, вопреки логике, его обрадовало. Если они не знают, значит, лекарь в Москве мог ошибиться. Значит, он, возможно, не умрёт.

Семён отпустил эту мысль. Она не поможет ни диагнозу, ни пациенту.

Грач ходил по ординаторской. К окну, разворот, к дивану, разворот. Маршрут повторялся, и по тому, как Грач подносил руку к подбородку на каждом развороте, касался его кончиками пальцев и опускал, Семён понимал, что диагност перебирал варианты, и ни один не ложился.

За столом, обложившись распечатками сидела Зиновьева, она перечитывала анализы в третий раз. Маркер в её пальцах постукивал по столешнице, и ритм постукивания ускорялся с каждым прочитанным бланком. Она искала зацепку в цифрах, и цифры отвечали ей ровной, непробиваемой нормой.

Ордынская сидела на подоконнике, обхватив колени. Биокинез, соскользнувший с пациента в смотровой, оставил у неё на лице выражение человека, уткнувшегося ладонями в стеклянную стену. Её Искра чувствовала разрушение внутри Аркадия Дмитриевича, но добраться до него через кровь не могла, словно кровь в его венах работала экраном, непроницаемым для магического контакта.

– Так не бывает, – сказал Грач, останавливаясь у доски. Он смотрел на столбец цифр, и пальцы, только что касавшиеся подбородка, сжались в кулак и медленно разжались. – Печень разрушена. Перикард полон жидкости. Внутри у него катастрофа. А кровь показывает здорового мужчину, бегающего по утрам. Ферменты печёночного распада должны зашкаливать, белковые фракции должны быть перекошены, билирубин должен лезть за двести. Ничего этого нет. Если только…

Грач замолчал на полуслове. Семён видел, как остекленел его взгляд, зрачки расфокусировались, уходя в ту точку, где мысль, прятавшаяся на периферии сознания, выходит на свет.

Грач повернулся к доске и стёр цифры биохимии. По белой поверхности остался грязный след маркера, и Грач, игнорируя его, написал одно слово крупными буквами: «СУРРОГАТ».

– Если только эта кровь не его, – сказал Грач. – Точнее, если кровь в его венах не реагирует на распад его органов. Потому что она не предназначена для этого.

Зиновьева подняла голову от бланков. Тарасов, молчавший с начала консилиума, оторвался от стены и шагнул ближе к доске.

– В смысле? – спросил Семён.

– Кровезаменитель, – сказал Грач, и голос его набрал ту чёткую, сухую интонацию, которая появлялась при попадании в цель. – Полный кровезаменитель на алхимической основе. Перфторуглеродная эмульсия или аналог, модифицированный Искрой. Жидкость, которая переносит кислород, поддерживает осмотическое давление и гемостаз, но не впитывает маркеры тканевого распада. Ферменты и продукты распада попадают в кровь из повреждённых клеток и растворяются в плазме. А если плазмы нет, если вместо неё залит синтетический раствор с другой химической структурой, молекулы распада просто не цепляются к носителю. Они выпадают в ткани, оседают в интерстиции, и анализатор читает чистую жидкость, в которой нет ни одного маркера болезни.

Грач постучал маркером по доске рядом со словом «СУРРОГАТ».

– Вот почему биохимия в идеальной норме. Гемоглобин сто сорок шесть, суррогат несёт кислород на перфторуглеродах, и спектрофотометр анализатора принимает их пик поглощения за оксигемоглобин. А Искра Лены соскальзывает, потому что она пытается контактировать с живой кровью, а натыкается на синтетику. Биокинез не работает с тем, что не живое.

Ордынская выпрямилась. Руки, обхватывавшие колени, опустились.

– Ему полностью заместили кровь, – сказала она тихо. – Всю. Целиком. Кто-то слил из него пять литров крови и закачал обратно пять литров… этого.

– И сделал это настолько качественно, – добавил Грач, – что пациент этого не заметил. Аркадий Дмитриевич бегает по утрам, ест с аппетитом и выглядит здоровым, потому что суррогат держит газообмен и гемодинамику. А тело гниёт изнутри, и ни один лабораторный анализ этого не покажет, потому что анализатор читает суррогат, а он молчит.

Зиновьева медленно отложила маркер на стол.

– Если Денис прав, – сказала она, и по тону Семён понял, что диагност уже приняла теорию и перешла к следующему шагу, – то нам нужно добраться до биологического материала, на который суррогат ещё не повлиял. До ткани, где организм производит собственные клетки. Место, куда синтетическая кровь проникает в последнюю очередь.

– Костный мозг, – сказал Семён.

Зиновьева кивнула.

– Стернальная пункция, – подтвердил Грач. – Костный мозг окружён кортикальной костью. Суррогат заменяет периферическую кровь, но в медуллярном пространстве среда другая, изолированная, и если мы получим оттуда аспират, он покажет истинную картину. То, что на самом деле происходит с Аркадием Дмитриевичем.

Семён посмотрел на доску, на слово «СУРРОГАТ», написанное размашистым почерком Грача, и подумал о Разумовском. Илья на его месте уже вытащил бы пункционную иглу из шкафа и отправил Коровина за пациентом. Илья не тратил время на паузы между решением и действием.

– Захар Петрович, – сказал Семён. – Приведи Аркадия Дмитриевича из палаты. Лена, подготовь процедурную. Денис, мне нужна стернальная игла Кассирского из укладки.

* * *

Аркадий Дмитриевич лежал в процедурной на кушетке, рубашка расстёгнута, грудная клетка обнажена. Загар на его коже выглядел здоровым, мускулатура грудной стенки была развита хорошо, с чёткими контурами большой грудной мышцы. Тело спортивного мужчины, бегающего по утрам, внутри которого гнила печень и сердце билось в мешке с жидкостью.

Семён обработал кожу над грудиной йодом. Жёлтое пятно расползлось по коже, и Семён мысленно разметил точку вкола, середина рукоятки грудины, по средней линии, между вторым и третьим ребром. Стернальная пункция была процедурой, которую он отрабатывал на манекене двадцать раз, а на живом пациенте проводил дважды, оба раза под присмотром Шаповалова. Сейчас Шаповалова не было, и Семён стоял над пациентом один, в руке с пункционной иглой Кассирского, и контролировал дыхание, чтобы руки оставались ровными.

– Будет неприятно, – сказал он пациенту. – Давление и боль в глубине грудины, секунд на пять-десять. Старайтесь не двигаться.

– Я выдержу, – ответил Аркадий Дмитриевич, и в голосе его Семён услышал бодрость, за которой прятался страх.

Семён ввёл иглу. Кожа поддалась легко, подкожная клетчатка пропустила стержень без сопротивления, и кончик иглы упёрся в наружную пластинку грудины. Семён усилил давление, вращая иглу по часовой стрелке, и почувствовал, как кортикальная кость поддаётся, с характерным ощущением проваливания. Ограничитель на игле остановил погружение на нужной глубине.

Аркадий Дмитриевич втянул воздух сквозь зубы. Лицо его напряглось, скулы обозначились резче, но он не шевельнулся.

Семён извлёк мандрен, присоединил шприц к павильону иглы и потянул поршень. Аспирация костного мозга, момент, от которого пациенты вздрагивают, потому что ощущение, когда шприц тянет из кости густой аспират, отдаётся тупой ноющей болью, непохожей ни на одну другую.

Аркадий Дмитриевич дёрнулся. Из горла вырвался короткий глухой стон, подавленный усилием воли.

В шприце появилась жидкость. Семён тянул поршень ровно, и по мере заполнения цилиндра он смотрел на цвет аспирата и не узнавал его. Костномозговой пунктат в норме, густая тёмно-красная жидкость, похожая на венозную кровь с мелкими белёсыми крупинками жировой ткани. В шприце была жидкость другого цвета. Тёмная, с плотным серебристым оттенком, и в ней плавали плотные фрагменты, видимые невооружённым глазом, словно металлическая стружка.

Семён извлёк иглу, прижал к месту прокола стерильную салфетку и посмотрел на Грача. Грач стоял у изголовья и смотрел на шприц, и по его лицу Семён понял, что диагност видел то же самое и не мог этого объяснить.

Зиновьева ждала за микроскопом в лаборатории.

Семён прошёл по коридору, держа шприц с аспиратом на вытянутой руке. Грач шёл следом. Коровин остался с пациентом.

Зиновьева сидела за рабочим столом, перед ней стоял бинокулярный микроскоп, и на предметном стекле, подготовленном заранее, блестело свежее масло для иммерсионного объектива.

Семён передал ей шприц. Зиновьева капнула аспират на стекло, размазала каплю вторым стеклом, подсушила, окрасила по Романовскому-Гимзе. Стандартная процедура, и, а это время, в лаборатории не прозвучало ни одного слова. Грач стоял у стены, и от этой его неподвижности Семёну было тревожнее, чем от ходьбы.

Зиновьева поместила окрашенный мазок под объектив и наклонилась к окулярам. Её пальцы настроили фокус, она медленно сдвинула препарат, перемещая поле зрения по мазку, от края к центру.

Она остановилась. Пальцы на рукоятке микрометрического винта перестали двигаться. Плечи, ровные и собранные, поднялись и замерли в этом положении. Лицо, повёрнутое к окулярам, побелело, пальцы на тубусе микроскопа сжались.

– Денис, – сказала она. – Семён. Подойдите сюда.

Грач подошёл первым. Зиновьева отодвинулась от окуляров, и Грач наклонился к микроскопу. Семён стоял за его плечом и ждал.

Грач долго смотрел. Потом он выпрямился, и лицо его было таким, каким Семён его никогда не видел. Губы были сжаты в тонкую белую линию, скулы обтянулись кожей, и в глазах стояло непонимание, выбившее диагноста из равновесия.

– Посмотри, – сказал Грач, и Семён занял его место.

В окулярах, в круге света, лежал мир, перевёрнутый с ног на голову. Семён знал, как выглядит нормальный костномозговой мазок, это россыпь клеток на розовом фоне, бластные формы с крупными ядрами, созревающие гранулоциты, эритробласты с тёмными ядрышками, мегакариоциты, жировые капли. Живая, разнородная ткань, производящая кровь.

Под объективом лежало другое. Клетки костного мозга потеряли привычную форму. Ядра, сохранявшие у нормальных клеток округлые контуры, вытянулись в угловатые неправильные формы и срослись между собой тонкими перемычками, образуя геометрическую решётку.

Цитоплазма, обычно бледно-голубая, приобрела тусклый металлический блеск, словно клетки пропитались чем-то, чему не было названия. Отдельные скопления выглядели ещё страшнее, десятки клеток слились в единую структуру, утратившую все клеточные границы, и эта структура переливалась в проходящем свете, как расплавленный металл.

Семён выпрямился и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него.

– Его лекарь не шарлатан, – сказал Грач. – Этот человек не болен. То, что я вижу под микроскопом, это не опухоль и не инфекция. Клетки костного мозга перестраиваются на клеточном уровне, сливаются в структуры. Они мутируют, Семён. Организм Аркадия Дмитриевича меняет собственную архитектуру, и процесс запущен изнутри.

Грач помолчал. Потом произнёс, и его голос упал до полушёпота:

– Он превращается во что-то другое. И я понятия не имею, во что.

Глава 15

Портал выплюнул меня в подземный бокс, серебристый свет за спиной схлопнулся с мягким хлопком, от которого задрожали стеклянные ампулы на стойке с препаратами. Ноги ощутили наливной пол вместо лунного базальта, и разница температур ударила по коже. Я автоматически отметил: тахикардия компенсаторная, пульс в сонных артериях ровный, зрение в норме. Переход через портал обошёлся без последствий.

Я ожидал тишины или звуков медицинской тревоги, потому что Анна лежала на аппарате ИВЛ с послеоперационным отёком ствола мозга, и мой мозг, привыкший к худшему, уже прокручивал сценарии, в каждом из которых что-нибудь пошло не так.

Вместо этого я услышал смех.

Ника смеялась. Она сидела на полу рядом с аппаратом ИВЛ, привалившись спиной к стойке капельницы, и смеялась, запрокинув голову. Одна рука лежала у неё на животе, на том месте, где он начинал округляться, а вторая была вытянута в сторону Ррыка и пальцы почёсывали льва за ухом.

Она чесала за ухом Хранителя Москвы, древнего духа, так будто он был материальный. Хотя, кто знает может он и мог делать что-то подобное. Но я этого не знал.

Ррык лежал на боку, положив голову на лапы, его полупрозрачная грива, едва заметно тлела и воздух рядом подрагивал. Хвост с кисточкой из искр медленно ходил по полу, от стены к стене, и по тому, как лев прикрыл глаза и чуть наклонил массивную голову навстречу Никиным пальцам, я понял, что ему нравилось.

Тысячелетнему духу, нравилось, когда ему чешут за ухом.

Ин-те-рес-но.

Фырк на моём плече издал звук, похожий на сдавленное хрюканье.

– Двуногий, – прошептал он мне в голову. – Скажи, что я это не вижу. Скажи мне, что Хранитель столицы не мурлычет.

Ника повернула голову на звук схлопнувшегося портала и увидела меня. Смех оборвался, и на её лице мелькнула последовательность выражений, сначала облегчение, потом быстрый контроль витальных функций – «целый, стоит ровно, зрачки одинаковые, кровотечения нет», и после этой мгновенной проверки что-то новое, с прищуром и поджатыми губами.

Я видел такой прищур. Обычно за ним следовал разговор, которого лучше избежать.

– Ну и муж мне достался, – сказала Ника. Голос её был ровным, с мягко-ядовитой интонацией, которую она приберегала для моментов, когда я совершал что-то невозможное и при этом забывал ей рассказать. – Спасает дочку самого Императора, и молчит! Полгода вместе, а я узнаю об этом от призрачного льва. Нет, я, конечно, понимаю, что у нас доверительные отношения, но у доверия, оказывается, есть потолок, и потолок этот – государственная хирургия.

Я открыл рот, закрыл и открыл снова, не найдя слов. Посмотрел на Ррыка. Лев лежал с закрытыми глазами и выражением полного невинного спокойствия, и от этого спокойствия мне захотелось стянуть с его гривы пару искр и забросить ему в ухо.

– Вообще-то, – сказал я, и голос мой звучал так, как звучит голос человека, пойманного с поличным на месте, – это государственная тайна. Я подписку о неразглашении давал.

– Подписку, – повторила Ника, и прищур стал уже.

– С печатью Канцелярии, – добавил я, понимая, что каждое новое слово закапывает меня глубже, но не в силах остановиться.

Ррык открыл один глаз. Он смотрел на меня с ленивой иронией существа, прожившего достаточно долго, чтобы находить человеческие семейные сцены развлечением.

– Я никому подписок не давал, Лукумон, – произнёс Ррык, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, глубоким гулом, от которого вибрация прошла по затылку и ушла вниз по позвоночнику. – А твоей самке было скучно. Она сидела рядом с аппаратом и слушала, как он пищит. Я решил, что разговор лучше писка.

– Долго сидела, – сказала Ника, и в голосе её, за напускной строгостью, я расслышал то, что она пыталась спрятать. Страх, сидевший в ней всё время, пока я был на Луне. – Очень долго, Илья. Ты мог бы предупредить, что это надолго. Я тут уже решила, что ты не вернёшься, и начала планировать, как буду рожать в подземном бункере в компании льва.

– Она хорошая, – добавил Ррык, обращаясь ко мне, и в его мысленном голосе, впервые за всё время знакомства, я расслышал одобрение. – Храбрая. Толковая. Руки не дрожали ни разу. Давление твоей матери упало через сорок минут после твоего ухода, она увеличила норадреналин на десять микрограмм и стабилизировала. Я наблюдал. Ты выбрал правильную самку, Лукумон.

Ника покраснела. Это было заметно даже в тусклом свете бокса, розовый оттенок поднялся от шеи к скулам.

– Скажи ему, что я не «самка», – сказала Ника тихо.

– Он же тебя слышит, – усмехнулся я.

Ррык снова закрыл глаза и опустил голову на лапы.

Фырк выдержал секунд двадцать. Он сидел на моём плече и наблюдал за Ррыком. У того были полуприкрытые глаза, тлеющая грива, хвост, лениво ходивший по полу, и невыносимо самодовольный покой на львиной морде.

Бурундук не выдержал.

Я почувствовал, как коготки на правом плече впились глубже, и по моей руке прошла знакомая, резкая волна тепла, от которой мышцы предплечья дрогнули и расслабились.

Фырк уплотнялся. Тело его, обычно ощутимое только как лёгкий вес и тёплый мех, набирало плотность, а когти, до того цеплявшиеся за ткань рубашки, царапнули кожу плеча. Настоящие, физические, твёрдые когти маленького животного, обретшего тело.

Фырк материализовался. Рыжий мех встопорщился, хвост распушился, и маленькие чёрные глаза, обычно видимые только мне, заблестели в тусклом свете бокса.

Ника улыбнулась. Фырк спрыгнул. Он оттолкнулся от моего плеча задними лапами, пролетел полтора метра по воздуху, приземлился на наливной пол, проскользил на задних лапах ещё полметра и с разбегу кинулся на Ррыка.

Бурундук весом в двести граммов атаковал льва.

– Ах ты скотина блохастая! – прозвучал оглушительный голос Фырка, полный праведного гнева. – Ты что тут устроил? Развалился, мурлычешь, уши подставляешь, а моему двуногому теперь перед женой объясняться до конца жизни! Не подставляй его, ему с ней ещё жить!

Фырк вцепился Ррыку в кисточку хвоста. Зубы маленького рыжего зверя сомкнулись на пряди искристого меха, и Фырк рыча мотнул головой. Кисточка хвоста мерцала и искрила, и Фырк при каждом рывке выплёвывал искры, которые гасли на полу мерцающими точками.

Ррык приоткрыл один глаз. Посмотрел на бурундука, вцепившегося в его хвост, и по львиной морде прошло выражение, которое я описал бы как задумчивое удивление, если бы духи умели удивляться.

– Ой, боюсь, – произнёс Ррык, и в его голосе лениво перекатывалась ирония. – Смотрю, Луна не охладила твой пыл, пушистый.

– Я тебе покажу пушистого! – Фырк отпустил кисточку, обежал Ррыка по дуге и атаковал с другого фланга, вцепившись в призрачное ухо. – Ты мне ещё ответишь за подставу! Двуногий теперь неделю будет ходить с виноватым лицом, а когда Разумовский ходит с виноватым лицом, он начинает оперировать всех подряд от чувства вины, и знаешь, кто потом не спит? Я! Потому что мне подсвечивать ему сосуды!

Ррык медленно поднял переднюю лапу и мягко, целиком накрыл Фырка. Бурундук оказался под лапой льва, и из-под полупрозрачных пальцев раздавалось приглушённое ворчание и шебуршание.

Ррук точно умел себя уплотнять. Возможно, для духов это было нормальной практикой.

Из-под лапы Ррыка высунулась рыжая голова с растрёпанными усами. Фырк выбрался, встряхнулся, обошёл Ррыка кругом и вдруг остановился. Встал на задние лапы, посмотрел на льва, а поза его изменилась. Бравада ушла, и осталось что-то другое, тихое, отчего его хвост опустился и лёг на пол, а уши прижались к голове.

Я понял, что без Ррыка его бы распылили. Лев, выступивший на Совете, отсрочил приговор.

Фырк подошёл к Ррыку, поднялся на задние лапы и уткнулся мордочкой в огромную переднюю лапу. По лапе пробежали искры, и маленький рыжий зверь с тлеющей гривой льва выглядели как одно целое, кусочек пламени, прижавшийся к очагу.

Ррык не двинулся. Только хвост его качнулся, и искры, слетевшие с кисточки, легли вокруг бурундука мягким полукругом.

Ника посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. Она не произнесла ни слова.

Спустя пару минут он сказал:

– Думаю вам двоим нужно поговорить, – лев обвел нас головой.

Я прищурился.

Ррык поднялся. Медленно, с грацией существа, привыкшего к собственному весу, он переступил через стойку капельницы и отошёл к дальней стене бокса. Там он снова лёг, положив голову на скрещённые лапы, и прикрыл глаза.

Грива тлела ровно, и по тому, как лев развернулся мордой к гермодвери, спиной ко мне и Фырку, я понял, что он дал нам пространство. Тысячелетнее существо, для которого людские привязанности были мимолётными вспышками на фоне его собственного бесконечного времени, знало, когда нужно отвернуться.

Ника тоже поняла его жест без слов. Она поднялась с пола, проверила показания на мониторе Анны и тихо отошла к аппарату ИВЛ, делая вид, что перенастраивает параметры вентиляции.

Фырк забрался на операционный стол и сел рядом с моей правой рукой. Маленький зверь с полосками на спине и хвостом, свёрнутым вокруг задних лап, впервые в этом боксе осязаемый и настоящий.

Маленькие и влажные чёрные глаза, без обычного ехидного блеска, смотрели на меня, и я видел в них то, чего Фырк не позволял себе показывать при посторонних.

– Ты пришёл, – сказал Фырк, и голос звучал тихо. – На Луну. Против Совета. Один, без Искры и без оружия. Ты стоял перед Змеем и ставил ему диагноз. Двуногий, ты хоть понимал, что они могли стереть тебя в порошок одной мыслью? Что Змей мог раздавить тебя, как муравья?

– Брось, Фырк, мы же… – начал я.

– Да, – перебил он, и правая передняя лапка легла на мой указательный палец. Ее вес был почти неощутимым, но от этого прикосновения у меня перехватило горло. – Мы. Я знаю, двуногий. Я знаю.

Фырк сжал мой палец, и острые, но осторожные коготки, царапнули кожу над вторым пястно-фаланговым суставом.

– Я триста лет жил практически один, – сказал он. – Триста лет. Те годы с Снегиревым не считаются, это было совсем не то. Но потом нашёл тебя. Ты был мрачным, уставшим, раздражительным ординатором, который разговаривал сам с собой в карете скорой помощи.

Я усмехнулся. Я помнил ту встречу. Мальчик Сенька чуть не умер тогда.

– Ты вытащил меня из небытия, – сказал Фырк. – Не с Луны, двуногий. Из небытия. Я был никем. Бродячий дух без пары и без цели. Ты дал мне всё это. Теперь моя очередь вытащить тебя из той задницы, в которую ты влез с этим Радуловым.

Лапка на моём пальце сжалась крепче.

– Мы найдём его хаб, – сказал Фырк. – Мы его раскурочим. Я вернулся на твоё правое плечо и буду ворчать на тебя до конца твоей жизни, потому что кто-то же должен напоминать тебе, что ты забыл поесть.

Я накрыл его ладонью. Целиком, от ушей до хвоста. Мех под моими пальцами был тёплым, маленькое сердце билось так часто, что отдельные удары сливались в сплошную мелкую вибрацию.

Фырк не вырвался и не возмутился. Он прижался к моей ладони, усы щекотнули мне мизинец.

Мы сидели так секунд десять, может, пятнадцать. Для двух существ, одно из которых прожило триста лет, а второе, две жизни в одном теле, это было много.

Воздух в боксе изменился.

Я почувствовал это кожей, температура упала на полградуса, и по предплечьям прошла знакомая, легкая волна мурашек, скорее похожая на сквозняк из приоткрытой двери. Браслет на правом запястье отозвался мягким теплом, и зелёные насечки мигнули, обозначая присутствие.

Фырк поднял голову из-под моей ладони. Уши встали торчком, нос задёргался, и маленькие глаза повернулись к дальнему углу бокса.

– У нас гости, – сказал Фырк, и голос его вернулся к обычному тону, с привычной хрипотцой. – Двое. Кошка и птица.

Из тени выступила Шипа. Кошка двигалась бесшумно, лапы не касались пола, а скользили над ним. Глаза у Шипы были зелёными, яркими, с вертикальными зрачками, и в каждом зрачке горела точка холодного белого света. Она прошла мимо Ррыка, скользнув хвостом по его гриве, и лев приоткрыл глаз, но не шевельнулся.

За Шипой, из той же тени, вышел Ворон.

Он был меньше, чем я ожидал. Размером с крупного ворона, и от этого соответствие имени и формы выглядело обманчиво обыденным. Обыденность заканчивалась на крыльях. Левого крыла не было. Обрубок, покрытый обломанными перьями из тёмного серебра, торчал из плечевого сустава, и по его краю тлела узкая полоса рубцовой ткани, мерцавшая тусклым рыжим светом. Правое крыло, целое, было сложено вдоль тела, и перья на нём переливались оттенками антрацита и стали. Единственный глаз с вертикальным зрачком смотрел на меня с тем выражением, которое я уже видел у существ, привыкших оценивать людей по делам.

Ника повернулась от аппарата ИВЛ. Она смотрела на меня, на Фырка, и по тому, как её брови сошлись к переносице, я понял, что она видела, как мы оба повернулись к пустому углу. Для неё в углу ничего не было. Шипа и Ворон пришли тихо, в обычной астральной форме, и Ника их не видела.

– Что там? – спросила она.

– Кошка и ворон, – ответил я. – Из Совета.

– Кошка, – повторила Ника медленно. – И ворон. В углу.

– Я понимаю, как это звучит.

Ника посмотрела на меня долгим взглядом. Потом она кивнула и повернулась обратно к монитору.

– Ладно, – сказала она. – Кошка и ворон. Мне налить им что-нибудь?

Я усмехнулся. Фырк хрюкнул.

Шипа подошла к операционному столу и бесшумно на него запрыгнула, устроившись в полуметре от Фырка. Бурундук покосился на неё, и между ними прошёл короткий обмен, который я уловил краем сознания. Шипа была связана с Семёном, она была частью его Искры, и по тому, как Фырк кивнул ей, я понял, что они общались раньше, в тех сферах, куда мне доступ был закрыт.

Ворон сел на стойку капельницы. Его когти обхватили металлическую трубку, стойка качнулась, но выдержала. Единственный глаз смотрел на меня с высоты, и от его взгляда по коже шеи прошёл сухой холод.

– Лукумон, – произнёс Ворон, и голос его вошёл в мою голову сухим, скрипучим тоном, лишённым любой торжественности. – Совет обсуждал четыре часа твоё выступление после твоего ухода. Змей требовал пересмотра. Хорста его заблокировала. Люмьер колебался, Альдо поддержал тебя. Итог: Совет признал, что изоляция провалилась.

– Ты их впечатлил, Лукумон, – добавила Шипа, и мысленный голос кошки был мягким, с ленивой певучестью, от которой по моим вискам прошла лёгкая вибрация. – Впечатлил настолько, что Совет принял решение, которого не принимал четыре тысячи лет.

Ворон переступил когтями по стойке.

– Совет направил нас к тебе, – сказал он. – Меня и кошку. Дополнение к твоей команде. Ррык остаётся с тобой по собственному выбору. Летяга Айла тоже хочет присоединиться. Бурундук твой по праву. Итого пять духов, Лукумон. Пять духов с одниму смертным. Такого не было со времён первых Пактов.

Пять. Я посмотрел на них. Ррык у дальней стены, огромный, спокойный, с тлеющей гривой. Фырк на столе, маленький, с лапкой, минуту назад лежавшей на моём пальце. Шипа, серая кошка из тумана, с зелёными глазами, связанная с Семёном, но сейчас сидевшая здесь, рядом с Фырком. Ворон, однокрылый, с рубцом и единственным холодным глазом, партнёр Серебряного из Канцелярии. Но Айлы не было.

Пять духов. Астральный спецназ, сформированный решением Совета Старейшин.

– Миссия простая, – сказал Ворон. – Найти центральный хаб сети Радулова и уничтожить. Времени мало. Радулов сбежал отсюда, но сеть функционирует в автономном режиме, и пока она работает, молодые духи по всей Европе остаются в опасности. Каждый день промедления стоит кому-то из наших жизни.

– Я работал с Серебряным недолго, но успел кое-что выяснить, – добавил Ворон, и его скрипучий голос стал чуть тише, словно воспоминание потребовало другой интонации. – Канцелярия Императора искала сеть Радулова. Нашли узлы в Праге, Вене и Стамбуле. Центральный хаб не нашли. Серебряный считал, что он в Восточной Европе, но точных координат не получил. Мои знания в твоём распоряжении, Лукумон.

Шипа качнула хвостом.

– Я чувствую астральные потоки, – сказала она. – Украденная Искра оставляет след. Тонкий, рассеянный, но я могу его отследить, если мы подберёмся достаточно близко к одному из узлов.

Фырк встал на задние лапы и выпятил грудь.

– А я скинирую людей, – заявил он. – И читаю лекции по кардиологии. Если кому-то из вас станет плохо, я единственный тут с медицинским образованием. Хе-хе!

Ворон повернул к нему единственный глаз. Шипа мигнула зелёными зрачками. Ррык у стены приоткрыл глаз и снова закрыл.

Я посмотрел на команду, расположившуюся вокруг меня в подземном боксе. С этим составом мне предстояло найти и уничтожить инфраструктуру мастера-менталиста, десять лет строившего свою сеть по всей Европе.

План был безумным. Я к этому привык.

– Хорошо, – сказал я. – Начинаем с Праги. Ворон, мне нужно всё, что знает Канцелярия. Шипа, готовься к следовой работе. Фырк, ты…

Договорить я не успел. Гермодверь ударила в стену.

Звук был резким, металлическим, от него завибрировала стойка с инфузоматами и зазвенели ампулы на полке. В проёме стоял человек в тактическом жилете Канцелярии Императора, и за его спиной я различал ещё четверых, с короткоствольным оружием на ремнях и характерным мерцанием ментальных щитов по контуру силуэтов.

Капитан Балков, широкоплечий, с прищуренными глазами профессионального параноика, шагнул внутрь, дуло его оружия обвело бокс полукругом.

Из-за плеча Балкова скользнула Айла. Маленькая летяга мелькнула серебристой тенью, перелетела через головы менталистов и вцепилась в мой пиджак, висевший на спинке стула.

Она привела их.

– Мастер-целитель! – Балков двинулся ко мне, оружие в его руках было направлено мне в грудь, потому что для капитана Канцелярии, не видевшего того, что произошло в этом боксе за последние часы, я мог быть и заложником, и сообщником. – Немедленно отойдите от пациента! Охрана, взять периметр!

Двое из группы рассредоточились вдоль стен. Третий направился к Нике, и Ника, побледневшая, но не сдвинувшаяся с места, подняла руки ладонями вперёд, показывая, что в них ничего нет.

Ррык поднял голову. Грива вспыхнула ярче, и по боксу прошла волна жара, от которой Балков запнулся на полушаге. Капитан не видел льва, но чувствовал присутствие, по тому, как волоски на его предплечьях поднялись и зрачки метнулись к пустому, с его точки зрения, углу.