Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Радулов смотрел мне в глаза. Он пытался прочитать то, что стояло за моими словами, и я чувствовал это по давлению браслета на запястье. Тёмный металл похолодел, забрало в голове уплотнилось, и ментальный зонд магистра скользил по поверхности моей защиты, ища щель. Щели не было. Браслет Лукумонов держал, и всё, что Радулов видел снаружи, было неподвижное лицо лекаря, с пальцами на силовом кабеле и катетере.

Он не мог меня прочитать. Без ментального доступа оставались глаза, интонация и поведенческие маркеры, и по ним я не давал ничего. Радулов умел читать людей. Но только людей без браслетов.

– Ты блефуешь, – сказал он, и в голосе его сквозила надежда на то, что он прав.

– Проверь, – ответил я.

Мои пальцы на кабеле и катетере оставались неподвижными. Я надеялся, что он не проверит, потому что вырвать катетер из вены умирающей женщины, пусть даже незнакомой, пусть даже ради Ники, я не мог. Тело Ильи Разумовского узнало её, когда я ещё не знал её имени, и слёзы, хлынувшие у операционного стола, были настоящими, они оставили после себя след, который не стирался усилием воли. Я знал, что не смогу. Радулов не знал. И браслет гарантировал, что не узнает.

Монитор над кроватью Анны пикал ровно. Семьдесят четыре удара в минуту. Аппарат ИВЛ шипел, вдувая воздух в лёгкие женщины, спасённой моими руками десять минут назад. Мои пальцы лежали на кабеле, питавшем этот аппарат, и от тонкости зазора между жизнью и смертью, умещавшегося в одном рывке правой руки, у меня пересохло во рту.

Радулов молчал. Он стоял с пистолетом, направленным в Нику, и смотрел на мою правую руку, на пальцы, обхватившие кабель, и я видел, как ходят желваки у него на скулах, перекатываясь под кожей.

Радулов считал. Просчитывал варианты, ход за ходом, и в каждом варианте натыкался на одну и ту же стену. Он не знал, блефую я или нет, а цена проверки была его женой.

Браслет предупредил.

Тёмный металл на правом запястье раскалился, и по насечкам прошла яркая, обжигающая зелёная вспышка, от запястья до локтя. Я отдёрнул руку от кабеля, и в ту же секунду воздух в боксе стал тяжёлым, и от этой плотности заложило уши.

Кардиомонитор над кроватью Анны взвизгнул. Зелёная кривая ЭКГ пошла рябью, распалась на зубцы, потом выправилась и снова задёргалась, и частота писка скакнула с семидесяти четырёх до ста двадцати и обратно. Электромагнитная помеха. Мощная, бившая по всей электронике в помещении разом. Бестеневая лампа над операционным столом мигнула, погасла, вспыхнула снова вполнакала и погасла окончательно.

Бокс залил полумрак. Единственным источником света остались экраны мониторов, мерцавшие рваными зелёными линиями, и тусклое аварийное освещение на потолке, едва достаточное, чтобы различать контуры.

Ника прижала ладони к ушам. Я видел, как она согнулась, упёршись плечом в стену рядом с аппаратом ИВЛ, и лицо у неё побелело. Давление било по барабанным перепонкам, я чувствовал его тоже, глухой нарастающий гул на грани инфразвука, заставлявший дрожать внутренности и вибрировать стеклянные ампулы на стойке с препаратами.

Радулов отшатнулся от кровати. Пистолет выпал из его руки, ударился о пол и отлетел под стойку с инфузоматами, звякнув о металлическую ножку. Радулов не посмотрел на него. Глаза его были направлены на дальнюю стену бокса, туда, где бетон начал светиться изнутри, серебристым, холодным светом, проступавшим сквозь толщу стены.

Он вскинул обе руки перед собой, ладонями наружу, и я увидел, как воздух между его пальцами сгустился, задрожал, и по кончикам пальцев пробежали тусклые, рыжие искры. Он ставил щит. Магистр-менталист, державший под контролем целый город, собирал всю оставшуюся Искру в защитный контур, и по тому, как тряслись его руки, я понимал, что противник, шедший к нам сквозь бетонную стену подземного бункера, был из тех, против кого щит Радулова не годился.

Стена лопнула.

Бетон разошёлся ровно и в разрезе засветилось серебряное пламя, в глубине которого пульсировали символы, менявшие форму с каждым импульсом. Разлом расширялся, раздвигая края бетона, и от него в бокс хлынул холодный лунный свет, заливший пол, стены, операционный стол и лицо Анны на подушке.

Из разлома шагнул лев.

Я узнал его сразу – Ррык, Хранитель Москвы. На свадебном банкете он занимал полкомнаты, и тогда я уже не мог представить существо крупнее. Сейчас он уменьшился, уплотнился до размеров настоящего льва, но от этого стал только тяжелее, и каждый шаг его лап вдавливал наливной пол, оставляя в нём неглубокие вмятины. В гриве тлели искры, и от них бежали рыжие отсветы по потолку бокса.

За Ррыком из серебряного пламени выступила куница. Альдо, член Совета Старейшин, вытянутый, с мехом цвета старого золота и глазами, горевшими в полумраке двумя янтарными точками. Он бесшумно двигался по полу, обтекая ножки стоек и стойку капельницы, и от его тела расходилась волна жара,

Третьей вошла черепаха. Хорста. Панцирь её был тёмным, с прожилками серебра, и занимал в ширину полтора метра. Она двигалась медленно, и от каждого её шага по полу расходилась мелкая рябь, как по поверхности пруда от брошенного камня. Голова, вытянутая из-под панциря, была древней и морщинистой.

Последним из разлома вышел орёл.

Люмьер. Старейшина Совета. В подземном боксе Радулова он уменьшился до размеров крупного беркута, и звёздный свет, составлявший его тело, горел приглушённо, подстроившись под тесноту помещения. Вместо глаз у него были две белые точки, и когда он посмотрел на Радулова, я почувствовал, как от этого взгляда температура в боксе упала на несколько градусов.

Ника вжалась в стену. Она убрала ладони от ушей, руки повисли вдоль тела. Она смотрела широко раскрытыми глазами, полными ужаса, впервые увидевшего то, о чём ей рассказывали, но во что она по-настоящему не верила.

Она видела их…

Аура Старейшин, давившая на пространство до вибрации бетона, сделала их видимыми даже для человека. Или… они хотели, чтобы она видела их?

Ника смотрела на льва с тлеющей гривой и куницу с янтарными глазами, на черепаху, от чьих шагов дрожал пол, и орла из звёздного света, и по тому, как у неё дрогнула нижняя губа, я понял, что мир, в которым она прожила, только что расширился втрое, и ей требовалось время, чтобы это вместить.

Люмьер расправил крылья. В подземном боксе крылья развернулись на три метра, от стены до стены, и от взмаха по помещению прошла астральная, тяжелая волна. Она прокатилась по полу, по стенам, сбила со стойки лоток с инструментами и ударила Радулова в грудь.

Радулов отлетел к гермодвери. Спина его врезалась в металл. Щит, собранный им из последних остатков Искры, лопнул, рассыпавшись по полу рыжими искрами. Он ударился затылком о дверную раму, сполз по стене на пол и остался сидеть, упёршись ладонями в наливное покрытие, и на его лице было выражение, человека увидевшего масштаб того, с чем он собирался воевать.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на Люмьера, на Ррыка, на Хорсту и Альдо. Четыре Старейшины стояли в операционной, и между ними и Радуловым было три метра и пропасть, измеряемая тысячелетиями. Менталист, построивший империю на краденой Искре, сидел на полу перед существами, жившими на свете задолго до первого человеческого костра.

Радулов встал. Медленно, опираясь о дверную раму, и я видел, как подрагивают его колени. Он посмотрел на Анну, лежавшую на операционном столе, на экран кардиомонитора, на зелёную кривую, по-прежнему бившуюся ровно, и по его лицу прошло что-то, похожее на прощание. Потом он повернулся к гермодвери, вдавил ладонь в панель замка, и дверь зашипела, отходя в сторону.

На пороге он обернулся. Глаза его нашли мои, и в этих глазах, стоял привычный холодный расчёт. Он уходил, потому что оставаться означало гибель, и он выбирал жизнь, и в этом выборе оставлял жену, сына и дело, ради которого десять лет он жёг чужие души. Радулов шагнул за порог, и гермодверь закрылась.

Он сбежал.

Люмьер сложил крылья. Звёздные перья легли вдоль тела, и давление, прижимавшее воздух к полу, ослабло, и я почувствовал, как набирая полный вдох, грудная клетка расправляется.

Ррык повернулся ко мне. Лев сделал три шага, мягких и тяжёлых одновременно, и остановился в метре от операционного стола. Я увидел его гриву вблизи, каждую прядь с тлеющей искрой на конце, и жар от этих искр я чувствовал кожей. Ррык наклонил массивную голову, и от этого наклона по полу прошла тень.

Голос Альдо пришёл изнутри, как приходил голос Айлы, из точки за переносицей, только громче, с гулким обертоном, вибрировавшим в костях черепа.

– Твой отец бежал, Лукумон. Установка остановлена. Эфес просыпается.

Я посмотрел на куницу. Альдо сидел на стойке с инфузоматами, обвив длинным хвостом верхнюю перекладину, и его янтарные глаза были направлены на меня.

– Вы вмешались, – сказал я вслух, и собственный голос после телепатического грома прозвучал глухо. – Вы нарушили собственные правила. Совет Старейшин не вмешивается в дела смертных, это ваш закон, не мой.

Альдо склонил голову набок, и кончик хвоста качнулся.

– Радулов перешагнул черту, – ответил он. – Он тянул Искру из людей, Лукумон. Из живых, чувствующих людей, тысячами, и этого Совет терпеть не мог. Мы пришли за ним. Ты оказался здесь не просто так.

Ника стояла у стены. Она слышала голос Альдо так же, как я, и по тому, как она дёрнула головой на первом слоге, я понял, что телепатический удар по неподготовленному сознанию был для неё болезненным. Она прижала ладонь к виску и смотрела на куницу. Рот у неё был приоткрыт, и дыхание шло неровно, с мелкими паузами между вдохами.

Люмьер заговорил. Голос орла был тяжелее, чем голос Альдо, и от каждого слова у меня вздрагивало что-то в солнечном сплетении.

– Радулов ушёл, но Совет не закончил. Большинство Старейшин требует наказания для твоего фамильяра. Бурундук нарушил Устав, суд над ним идёт, и приговор, объявленный до твоей операции, остаётся в силе.

Фырк. Суд, о существовании которого я старался не думать последние сутки, потому что операция требовала всей головы и оставлять в ней место для страха за бурундука было непозволительной роскошью.

Белые звёзды глаз смотрели на меня, и в их глубине я видел отражение бокса, операционного стола, кардиомонитора с зелёной кривой и маленькой фигуры Ники.

– Ты доказал свою силу здесь, смертный, – произнёс Люмьер, и голос его упал до регистра, на котором слова ощущались грудной клеткой. – Ты вылечил то, что Искра не могла вылечить за десять лет. Ты остановил своего отца без оружия и магии. Совет это видел. Но видеть и принять решение, это разные вещи, и большинство голосов против тебя. Если ты хочешь вернуть своего духа и сохранить свой мир, ты должен доказать свою правоту перед лицом Совета. Лично.

– Где? – спросил я, не думая ни секунды.

Ррык поднял голову. Грива его полыхнула, искры вспыхнули ярче, и лев посмотрел на открытый серебристый разлом в стене, пульсирующий мерным светом. По ту сторону разлома, в его глубине, я различил контуры огромного амфитеатра, каменные ярусы, уходившие вверх, и над ними черноту космоса с голубым полудиском Земли.

– Сейчас, – сказал Люмьер.

Я повернулся к Нике. Она стояла у стены, ладонь прижата к виску, и смотрела на меня, и в ее глазах я увидел страх и понимание того, что удерживать меня бессмысленно.

Я подошёл к ней. Взял её руку. Пальцы у неё были холодными.

– Мне нужно идти, – сказал я.

Ника посмотрела на разлом в стене, на серебряный свет, лунный амфитеатр за ним. Потом на меня.

– Я знаю, – сказала она, и голос её был тихим. – Иди и верни его. Я знаю ты сможешь. Никто кроме тебя на это не способен.

Она имела в виду Фырка. Верила в бурундука, потому что верила мне, и сейчас она отпускала меня на суд древних духов со спокойной решимостью.

Я сжал её пальцы, наклонился и коснулся губами её лба.

– Присмотри за Анной, – сказал я тихо. – Если давление упадёт ниже семидесяти, увеличь норадреналин на десять микрограммов. Если начнётся экстрасистолия, болюс лидокаина, один миллиграмм на кило.

Ника кивнула. Она выпрямилась, убрала руку от виска и посмотрела на меня. Глаза у неё были красными, но сухими.

– Хорошо. Иди, – повторила она.

Я отпустил её руку и повернулся к разлому.

Глава 14

Я повернулся к разлому и остановился.

Серебристый свет пульсировал перед глазами, и через него я различал лунный амфитеатр, каменные ярусы и черноту космоса с голубым полудиском Земли, висевшим над верхним краем кратера. Альдо и Хорста уже прошли сквозь портал, их силуэты скользнули в серебро и растворились. Люмьер шагнул следом, и от его крыльев по разлому пробежала рябь, на секунду исказившая контуры амфитеатра.

Ррык стоял у входа в портал. Лев ждал, и по тому, как он переступил передними лапами, я понял, что он готов идти последним. Я не пошёл к порталу. Вместо этого я повернулся к Ррыку.

– Мой отец сбежал, – сказал я. – Альдо сказал, что он ушёл. Сбежал, это значит жив, на свободе и способен вернуться. У меня за спиной беременная жена и женщина на аппарате ИВЛ с послеоперационным отёком ствола мозга. Если Радулов вернется, пока я на вашем суде, Ника не сможет его остановить.

Ррык наклонил массивную голову. Искры в гриве притухли, и темные глаза льва, с тлеющим золотом по краю зрачка, смотрели на меня.

– Мне нужен тот, кто останется здесь, – сказал я.

Лев молчал. Потом он медленно кивнул своей огромной головой, и от этого движения по гриве прошла волна тусклого огня. Он отвернулся от портала и прошёл мимо меня к дверям операционной, от шагов бетонный пол отозвался вибрацией.

У дверей Ррык опустился на живот, подобрав под себя передние лапы, и лёг поперёк прохода. Полупрозрачное тело перекрыло дверной проём целиком, от косяка до косяка, и хвост, длинный, с кисточкой из тлеющих искр, вытянулся вдоль стены.

Хранитель Москвы лёг у порога, и было ясно, что двигаться он не собирался.

Ника стояла у аппарата ИВЛ. Она смотрела на это, и лицо ее дёрнулось. Губы сжались, разжались, снова сжались, и она издала звук, который начался как нервный смешок и оборвался на полувздохе.

– Ну да, – сказала она, и голос у неё был хриплым, с той ломкой интонацией, которая появлялась у Ники на грани между смехом и истерикой. – Отличный медовый месяц, Илюш. Оставил меня соо свежепрооперированной свекровью, которую я первый раз в жизни вижу, и бестелесным львом. Мы с ним поболтаем.

Она посмотрела на Ррыка, и лев, не поднимая головы, медленно повёл ухом в её сторону. Кончик хвоста качнулся.

– Точно поболтаем, – повторила Ника, и уголок её рта дёрнулся в подобии улыбки. За этой улыбкой стояла упрямая решимость, та самая, из-за которой я влюбился в неё.

Я подошёл к ней. Взял её лицо в ладони, почувствовал под пальцами тепло её скул, и поцеловал, вложив в это прикосновение всё, что не умещалось в слова, потому что на слова времени не осталось.

– Давление Анны каждые пятнадцать минут проверяй, пожалуйста, – сказал я, отпуская её лицо. – Если систолическое упадёт ниже семидесяти, увеличь норадреналин на десять микрограммов. Дренаж проверяй каждый час, если отделяемое станет мутным или объём превысит тридцать миллилитров, значит, есть проблема.

Ника кивнула. Она запоминала, и я видел, как за её глазами работала фельдшерская память, которая никогда не подводила.

– Иди, – сказала она. – Верни бурундука.

Я сжал её руку и отпустил. Повернулся к серебристому разлому. Ровный свет портала, и по ту сторону, за мерцающей границей, ждал лунный кратер, суд древних духов и маленький бурундук, которому грозило уничтожение за то, что он выбрал меня.

И шагнул в портал.

Переход был мнгновенным, но ощущение успело растянуться.

Плотный серебристый свет обтёк меня со всех сторон и давление, похожее на погружение в воду, сжало грудную клетку. Голосовая щель рефлекторно сомкнулась, давление исчезло, свет раздвинулся, и я вышел на каменную площадку.

Я стоял в центре амфитеатра. Кратер вокруг меня поднимался каменными ярусами, сотни рядов, врезанных в лунную породу, и каждый ярус был заполнен. Духи, десятки, сотни, их силуэты сидели на каменных скамьях, светящиеся, с глазами, обращёнными вниз, на арену, где стоял я.

Медведь с руническим мехом занимал три ложи в первом ряду. Рядом с ним Ястреб складывал крылья. Сова вращала головой, и её круглые и бездонные глаза, смотрели сквозь меня. За ними шли другие, тигр из лунного пламени, лось с ветвистыми рогами, пара волков, сидевших бок о бок, и дальше, на верхних ярусах, где отдельные фигуры сливались в сплошное свечение, я различал существ, формы которых не соответствовали ни одному земному животному.

Над головой висела Земля. Огромный голубой шар, с белыми завитками облаков и тёмными контурами континентов, он занимал четверть неба, и его свет ложился на каменные ярусы амфитеатра мягким голубоватым оттенком. Остальное небо было чёрным, с крупными, неподвижными и яркими звёздами, без мерцания.

Я дышал. Дышал нормально, ровно, и лёгкие наполнялись чем-то, что не было воздухом, но обеспечивало газообмен на уровне, чтобы не терять сознание. Давление на барабанные перепонки было ниже нормы, и в ушах стоял тонкий, едва различимый звон. Температуру тела я оценил по ощущениям в ступнях и кистях: периферическое кровообращение в норме, значит, среда поддерживала термостат на приемлемом уровне.

Лекарь во мне завершил экспресс-осмотр, и вывод был простым: витальные показатели в пределах допустимого – я мог функционировать.

А потом я увидел Фырка.

Бурундук стоял посреди арены, в двадцати шагах от меня, на полированном базальте, который отражал голубоватый свет Земли. Он стоял на задних лапах, передние были скрещены на груди, и мордочка была задрана вверх, к ярусам, с оскорбленным выражением. Рядом с ним, по бокам, стояли два каменных стража, массивные фигуры из лунного гранита, и Фырк рядом с ними выглядел как монета.

Он пытался выглядеть внушительно. Хвост был задран трубой, усы топорщились, и грудь была выпячена на максимум. Фырк держал позу с упорством существа, готового скорее исчезнуть, чем показать страх перед залом, полным тысячелетних созданий.

Потом он повернул голову и увидел меня, и поза рассыпалась мгновенно. Скрещённые лапки разжались, хвост-труба вильнул и опал, и Фырк рванул ко мне через арену с такой скоростью, что его лапы застучали по базальту дробной очередью. Он добежал, оттолкнулся задними лапами, взлетел мне на грудь, вцепился коготками в ткань рубашки и полез вверх, по груди, по плечу, пока не устроился на привычном месте, на правом плече.

Меховой бок прижался к моей шее, и я чувствовал как стучит его маленькое сердце.

– Двуногий! – громкий голос Фырка ворвался в мою голову, с той самой наглой хрипотцой, которой мне не хватало с тех пор, как мы расстались. – Ты живой! А я тут этим каменным статуям лекцию по кардиологии читал! По фибрилляции желудочков и методам купирования, на полтора часа! Они чуть не уснули, двуногий, представляешь? Полный зал бессмертных созданий, и ни одно не в состоянии оценить блестящую презентацию по электрофизиологии проводящей системы сердца!

Я положил ладонь на его спину. Через духовную связь прошла статика. И по меху под пальцами прошла мелкая дрожь, пробегавшая по его телу, которая передалась мне через подушечки пальцев.

Фырк сидел на этой арене один, под взглядами сотен древних духов, он ждал приговора, и сильно боялся. Он врал мне, и я позволил ему врать, потому что это было его единственной бронёй.

– Хорошая лекция, – сказал я вслух, и мой голос прозвучал в звенящей тишине амфитеатра. – Жаль, что я пропустил.

Фырк вцепился в воротник рубашки покрепче и прижался ко мне всем телом.

Змей двинулся первым.

Он медленно сполз с верхнего яруса, и каждое кольцо, ложившееся на каменную ступень, оставляло после себя матовый след, словно лунная порода остывала от прикосновения его чешуи. Голова приблизилась ко мне, и я увидел желтые глаза, с вертикальными зрачками, каждый размером с мою ладонь. Раздвоенный язык выстрелил из пасти и в полуметре от моего лица ощупал воздух, по коже прошла волна холода, поднявшая волоски на предплечьях.

– Смертный, – произнёс Змей, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, вибрирующим гулом, от которого заныли зубы. – Ты пришёл сюда защищать существо, нарушившее закон, который старше первого прямоходящего человека. Твой фамильяр привязался к тебе по собственной воле. Он отдал тебе зрение, силу и верность, а ты принял их и стал опасен. Ты привлекаешь к себе духов, Лукумон. Бурундук, кошка, лев, летяга. Сколько ещё? Десять? Двадцать? Ты копишь их, как твой отец копил чужую Искру, и разница между вами тоньше, чем тебе хотелось бы думать.

Фырк на моём плече мелко задрожал. Коготки глубже впились в ткань рубашки, я придерживая, положил ладонь ему на спину.

– Смертные предавали нас тысячелетиями, – продолжал Змей. – Первые маги клялись в партнёрстве, а потом строили ловушки. Их ученики клялись в равенстве, а потом включали генераторы. Слова всегда были красивыми, а конец всегда одинаковым. Бурундук будет распылён. А тебе будет закрыт доступ к астралу навсегда. Таков закон.

Амфитеатр молчал.

Я чувствовал на себе сотни взглядов, со всех ярусов, и давление этих взглядов ощущалось физически. Люмьер сидел на своём месте, сложив крылья, и звёздные глаза орла смотрели на меня без выражения, с ожиданием, привыкшего судить и готового выслушать, а уже после, ударить. Хорста лежала на нижнем ярусе, её старые глаза были полуприкрыты, но я видел, что она слушала. Альдо-куница сидел чуть выше, обвив хвостом перекладину, его янтарные глаза перебегали от меня к Змею и обратно.

Змей ждал. Он ждал от меня оправданий, клятв верности, обещаний хорошего поведения, всего того, чем смертные кормили духов тысячелетиями, а потом включали рубильник.

Я не собирался оправдываться. Я никогда не оправдывался на консилиумах, перед магистрами Гильдии и перед Императором. Оправдывается тот, кто считает себя виноватым.

Я стоял перед Советом Старейшин и молчал.

– Вы закончили? – спросил я.

Змей моргнул. Тяжёлые веки, покрытые мелкой чешуёй, сомкнулись и разошлись, и язык, вылетевший из пасти, дрогнул на полпути, словно обонятельный рецептор уловил в воздухе нечто незнакомое.

– Хорошо, – сказал я и повернулся лицом к ярусам, ко всему амфитеатру, к сотням созданий, самое молодое из которых было старше любого государства на Земле. – Тогда моя очередь. Я лекарь. И я… лечу болезни. И прямо сейчас перед собой я вижу тяжелейший клинический случай.

По ярусам прошёл шорох. Медведь на первом ряду переступил лапами. Ястреб повернул голову.

– У вас, многоуважаемый Совет, – продолжил я, и голос мой звучал ровно, – тяжелейшая форма социальной изоляции, осложнённая групповой паранойей. Прогрессирующее. И если я правильно считаю по вашим же словам, длительность заболевания измеряется столетиями.

Фырк на моём плече застыл. Коготки, впившиеся в рубашку, разжались и впились снова, и я почувствовал, как его маленькое тело окаменело в позе существа, готового к прыжку или бегству, но не знающего, в какую сторону.

– Двуногий, – осипший изумленный шепот раздался в моей голове. – Ты ставишь диагноз Совету Старейшин?

– Анамнез такой, – я проигнорировал Фырка и обращался теперь к Змею, к Люмьеру, к каждому существу на ярусах. – Первые маги вас предали. Вы получили тяжелую психологическую травму. Реакция была естественной. Вы изолировались. Ушли на Луну, заперлись в кратере, написали Устав, запрещающий привязку, и решили, что если спрятаться достаточно далеко, то угроза исчезнет. В медицине мы называем это избегающим копингом. Он работает в краткосрочной перспективе и убивает в долгосрочной.

Я сделал паузу. На ярусах было тихо, и в этой тишине я слышал только тонкий звон в ушах, оставшийся от перепада давления при переходе через портал.

– Пока вы сидели здесь и писали законы о равновесии, – продолжил я, – на Земле произошло следующее. Павел Демидов, человек, магистр-менталист, построил сеть по выкачиванию Искры из духов. Он ловил ваших молодых духов, тех самых, которых вы оставили внизу с приказом «наблюдать, но не привязываться», и выжимал из них жизнь для своих экспериментов. Потом мой отец, Григорий Радулов, перехватил эстафету у Демидова и пошёл дальше. Он построил в Эфесе установку, высосавшую досуха целый город. Десятки тысяч человеческих душ. Или кто знает в каком порядке они работали, или вместе. Сути это не меняет. Пока они это делали, Совет Старейшин заседал на Луне и судил бурундука за то, что тот помог мне спасти жизнь ребёнку. Причем не одному.

Змей раскрыл пасть. Длинные, загнутые клыки блеснули в голубоватом свете Земли, каждый толщиной с моё запястье, и я увидел, как по его телу прошла судорога ярости, волна мышечных сокращений от головы к хвосту, заставившая чешую встать дыбом.

Я не отступил. Просто привык к разъярённым родственникам пациентов, магистрам, швыряющим папки, баронам, хватающим за грудки, и одному Императору, проверявшему мою компетентность. Змей был больше и старше, но принцип оставался тем же, если ты прав, стой на месте.

– Вы говорите о равновесии? – спросил я. – О каком равновесии идёт речь? Ваших детей вырезают, а вы прячетесь. Ваши наблюдатели гибнут, а вы пишете уставы. Один маньяк десять лет строил из ваших сородичей батарейки, а вы тратите время на суд над бурундуком, единственное преступление которого состоит в том, что он выбрал человека и вместе с этим человеком сделал больше для защиты духов, чем весь ваш Совет за последнее столетие.

Я остановился. Перевёл дыхание. На моём плече Фырк сидел неподвижно, и только по частому стуку его сердца, я понимал, что он в сознании.

– Если вы хотите выжить, – сказал я, и голос мой упал до низкого, спокойного тона, – вам придется снова работать с людьми. С такими, как я. С теми, кто готов стоять рядом с вашими молодыми, лечить их и защищать. Привязка это симбиоз. Я подтверждаю как лекарь. Фырк усиливал мои способности, а я давал ему цель, знания и защиту. Мы работали в паре, и в этой паре никто не тянулся к выключателю. Если вы этого не видите, значит, болезнь зашла дальше, чем я думал.

Я замолчал. Эхо моих слов ушло в каменные стены кратера и пропало.

В амфитеатре стояла тишина.

Тяжёлая, каменная, и в ней я слышал ровный собственный пульс. Адреналин пошёл на спад, и вместе с ним уходила та острая ясность, которая держала мой голос ровным последние минуты.

Змей медленно отвёл голову назад, кольца его тела подобрались, словно он сжимался для удара или для отступления, и по тому, как ходили у него желваки за чешуёй, я не мог определить, что именно.

Первой заговорила Хорста.

Черепаха подняла голову, и движение это было таким медленным, что я успел сосчитать четыре собственных вдоха, пока её темные и глубокие глаза не остановились на мне. Голос её вошёл в мою голову мягко, без вибрации и давления.

– Мальчик говорит больно, – произнесла Хорста. – Но говорит верно. Мы потеряли четырнадцать молодых духов за последние пару лет. Я считала. Никто из Совета не считал, кроме меня.

Альдо на перекладине качнул хвостом. Куница повернула острую мордочку к Люмьеру.

Орёл сидел неподвижно. Звёздные крылья лежали вдоль тела и глаза, два белых провала без зрачков, были направлены на меня. Я не мог по ним прочитать эмоций, потому что у звёздного орла мимики не существовало в человеческом понимании, но по тому, как он медленно повернул голову к Змею и обратно ко мне, я уловил колебание. Люмьер взвешивал.

Змей зашипел. Шипение было тихим и ядовитым, и от него по нижним ярусам амфитеатра прошла волна беспокойства, от которой медведь на первом ряду шевельнулся, а волки прижали уши.

– Красивые слова, – прошипел Змей. – Каждый предатель начинал с красивых слов. Этот смертный простоит рядом с бурундуком десять, двадцать лет, а на двадцать первом включит генератор. Что ему помешает его включить?

– Этот смертный три часа назад оперировал собственную мать в стволе мозга, – ответил голос Альдо, и куница выпрямилась на перекладине, янтарные глаза сузились. – Он вскрыл ей череп, убрал кристалл из ствола и зашил, а потом развернулся к своему отцу и сказал, что вырвет катетер и обесточит аппарат, если тот не уберёт оружие от его беременной жены. Он был готов убить пациентку, чтобы защитить свою семью. Это не поведение человека, собирающего батарейки, Великий Обвинитель. Это поведение лекаря, у которого есть предел, и предел этот обозначен ясно.

Змей повернул голову к Альдо. Язык выстрелил из пасти и замер между ними в воздухе.

Люмьер расправил крылья.

Движение было коротким, но от этого движения по амфитеатру прокатилась волна давления, придавившая разговоры и шорохи к каменному полу. Ярусы затихли мгновенно.

– Довольно, – сказал Люмьер. Голос орла ударил меня в солнечное сплетение, и Фырк на плече вздрогнул. – Совет выслушал обвинение. Совет выслушал защиту. Совет видел то, что произошло в Эфесе, своими глазами.

Орёл сложил крылья обратно и повернул голову ко мне. Белые звёзды вместо глаз были направлены мне в лицо, и я выдержал этот взгляд, потому что за последние сутки привык смотреть в глаза существам, способным подкосить нормального человека одним видом.

– Смертный прав, – произнёс Люмьер, и от этих двух слов по ярусам прошёл вздох, шелест сотен голосов, медвежий рык и шорох лунного пламени. – Изоляция сделала нас слепыми. Мы спрятались от предательства и позволили угрозе расти у нас под носом, пока она не сожрала целый город.

Люмьер помолчал. Была абсолютная тишина.

– Приговор бурундуку отменяется, – сказал он.

Фырк дёрнулся. Коготки, державшие воротник рубашки, разжались и тут же сомкнулись снова, и я почувствовал, как по его телу, от загривка к хвосту прошла короткая судорога, та самая, которую я сотни раз ощущал после того, как тяжёлый пациент начинал дышать самостоятельно. Фырк выдохнул, и его маленькое тело обмякло, и хвост, задранный трубой, опустился и повис.

– Двуногий, – тихий сиплый голос Фырка раздался в моей голове. – Ты… ты правда только что поставил диагноз Совету Старейшин?

Я не ответил. Люмьер ещё не закончил.

– Но, – продолжил орёл, и интонация его изменилась, стала жёстче, с металлическим призвуком, – слова, сказанные здесь, требуют подтверждения делом. Ты говоришь, что привязка, это симбиоз. Ты говоришь, что люди и духи способны работать вместе. Докажи.

Люмьер наклонил голову, и звёздные глаза оказались ближе, в двух метрах от моего лица, и холод, шедший от его перьев, лёг на кожу лба.

– Установка твоего отца в Эфесе остановлена, но сеть цела. Радулов выстраивал инфраструктуру по всей Европе, и у этой сети есть центральный узел, хаб, куда стекалась выкачанная Искра. Найди этот хаб. Уничтожь его. Верни украденное. Тогда Совет поверит, что Лукумон стоит того Пакта, о котором говорил лев.