Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

* * *

Зиновьева подняла на него глаза, секунду помолчала и кивнула. Она поняла раньше, чем он договорил.

– Илья Григорьевич всегда говорил, – продолжил Семён, и собственный голос показался ему чужим, слишком ровным для того, что творилось внутри. – Если лаборатория противоречит клинике, значит, лаборатория врёт или мы ищем не там. Анализы у нас есть. Клиники мы не видели. Будем смотреть глазами и руками.

От кровати подал голос Грач. Слабо, хрипло.

– Серология чистая, – сказал он. – На риккетсии группы пятнистых лихорадок отрицательная. Реакция Вейля-Феликса тоже. Я проверял дважды.

– Потому что антитела ещё не выработались, – перебил Семён. – Организм не успел ответить на инфекцию. Серология ловит иммунный ответ, а его пока нет, в крови сидит только сам возбудитель. Будем искать ворота входа. Место, где зараза вошла в тело.

Они сняли с Кати сорочку, оставив прикрытой только трубку контура. Зиновьева встала справа, Семён слева, и они пошли по телу методично, квадрат за квадратом, как учил Разумовский на утренних разборах. Подмышечные впадины. Локтевые сгибы. Межпальцевые промежутки на руках. Пах, паховые складки, подколенные ямки. Стопы, межпальцевые промежутки на ногах.

Петехии на голенях они знали с поступления. Новых ворот тело не открывало. Кожа оставалась чистой, если не считать сыпи, описанной три дня назад.

– Голову, – сказала Зиновьева. – Захар Петрович, приподними ей голову. Осторожно, трубку не сдвинь.

Коровин подвёл ладонь под затылок девочки и приподнял её голову над подушкой на ладонь. Зиновьева запустила пальцы в волосы Кати, тёмные, густые, слипшиеся от пота, и принялась прощупывать кожу головы, разбирая пряди по проборам.

Пальцы её остановились за левым ухом, по самой линии роста волос. Зиновьева помедлила, нажала ещё раз подушечкой указательного.

– Тут уплотнение, – сказала она.

Двумя руками она развела волосы в стороны, обнажая кожу за ухом. Семён наклонился ближе. У границы роста волос, в свете лампы, на чистой коже виднелась чёрная точка. Крошечная, в два-три миллиметра, с плотной чёрной коркой в центре и багровым ободком воспаления по краю.

Зиновьева подняла глаза на Семёна.

– Первичный аффект, – сказала она. – Tache noire. Чёрное пятно.

Семён смотрел на струп, и по спине у него прошёл холодок узнавания. Картина сложилась за одну секунду, целиком, последний фрагмент встал на пустое место. Он повернулся к Грачу.

– Вот твой риккетсиоз, Денис, – сказал он. – Марсельская лихорадка. Вот укус клеща, тот самый, которого ты не нашёл в анализах, потому что он прятался в волосах. Клещ присосался за ухом, под линией роста. Девочка его не заметила, мать не нашла, корка отвалилась сама. А реакция тела пошла отсюда.

Грач подошёл к кровати медленно, на негнущихся ногах. Он наклонился над чёрной точкой за ухом девочки, и Семён увидел, как у него дрогнули губы.

– Но как… – проговорил Грач, и голос у него сорвался на втором слове. – Она же не выезжала из города. Эпиданамнез пустой. Я спрашивал у матери, я спрашивал трижды…

Коровин защёлкнул крышку реанимационного чемодана и выпрямился.

– А собака у них есть? – спросил он, не оборачиваясь.

– Нет, – ответил Грач. – Мать сказала, животных не держат.

– Тогда парк, – сказал Коровин и наконец повернулся к ним. – Сейчас весна. Клещ в городском сквере злее таёжного, и ему всё равно, выезжала девчонка из города или сидела дома. Один раз погуляла по траве, посидела под кустом. Этого хватает с лихвой.

Семён выпрямился. Внутри у него отпустило тугой узел, стянутый с того момента, как зазвонил телефон в ординаторской.

– Доксициклин, – сказал он. – Внутривенно, немедленно. Это специфическая терапия, риккетсия его не переносит. Глюкокортикоиды, чтобы сбить воспаление эндотелия, пока антибиотик набирает силу. Глеб, посчитай дозу по весу.

Тарасов уже тянулся к укладке.

– Лена, – Семён повернулся к Ордынской.

Она сидела на стуле у стены, куда опустилась минуту назад, и прижимала к носу скомканную салфетку. Глаза она открыла на звук своего имени.

– Отпускай сосуды, – сказал Семён. – Постепенно, не разом. Препараты сейчас начнут работать, и держать капилляры руками больше не понадобится. Ты своё сделала.

Ордынская кивнула. Семён видел, как она прикрыла веки и медленно, по чуть-чуть, сняла невидимую хватку с грудной клетки девочки. Монитор над кроватью не дрогнул. Сатурация держалась на девяноста четырёх.

Коровин ввёл доксициклин в центральный катетер. Прозрачная жидкость ушла по линии вниз, к вене, и в этот момент в палате стало тихо, той тишиной, что наступает, когда работа сделана и остаётся ждать.

Грач отступил от кровати на шаг, потом ещё на шаг, и опустился на свободный стул у противоположной стены. Он смотрел на Семёна.

Прежде Грач смотрел на него сверху вниз. Семён знал это и не держал зла. Подмастерье с цепкой памятью, медлительный, осторожный, пересчитывающий каждое решение по три раза, таким он был в глазах диагноста с фотографической памятью и интеллектом, разложившим на турнире чужую задачу за двадцать минут. Сейчас в глазах Грача стояло другое.

– Я разложил двенадцать диагнозов, – сказал Грач тихо. – Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, с дифференциацией. И ни один не стоил той минуты, за которую Зиновьева нашла струп голыми пальцами.

– Стоил, – ответил Семён. – Двенадцать диагнозов отсекли всё лишнее. Без них мы бы сейчас вслепую перебирали весь список вместо того, чтобы смотреть прицельно за ухом. Память подсказывает, что искать. Руки находят, где оно прячется. Одно без другого не работает.

Грач опустил голову и провёл ладонью по лицу.

Семён посмотрел на монитор, на ровные зелёные цифры, на грудную клетку девочки, поднимавшуюся в такт аппарату. За окном терапевтического корпуса стоял обычный муромский полдень. В трёх тысячах километров отсюда, в чужой стране, Илья Григорьевич Разумовский занимался своими делами и не знал, что сейчас произошло в четвёртой палате. Его здесь не было. А школа его работала.

* * *

Лев развернул плечи, и три ложи, которые он занимал, разом сделались ему тесны. Грива с тлеющими искрами всколыхнулась, передняя лапа опустилась на каменный бортик, и от движения этой громады по арене прошла тень.

– Совет, – прогудел лев, и низкий рокот пополз по ярусам, отражаясь от базальта. – Смертный, которого вы зовёте угрозой, вернул дыхание той, кого хранил я сам, в Москве, когда нить её жизни истончилась до волоса. Там, где другие рвут Равновесие, этот человек его латает. Он остановил Архивариуса, пожиравшего духов, в тот самый час, когда мы, Совет, глядели в сторону и не желали видеть.

Шипа спрыгнула с бархатной подушки и встала рядом со львом. Возле его громады кошка казалась совсем крошечной, но хвост она держала трубой, а уши развернула вперёд.

– И моего подопечного он вытащил, – сказала Шипа, и голос её прозвучал тонко, но твёрдо. – Я была рядом и видела его руки. Другие одарённые держат духов на страхе и на крови. Этот держит на преданности. Я пришла на ваш суд сама, по своей воле, и никто меня сюда не звал. Разве страх приводит на чужой суд добровольцем?

Орёл вскинул голову. Звёздные перья на его загривке встопорщились, и по залу прошла волна холодного света, придавившая шёпот на верхних ярусах. Он смотрел на льва и кошку сверху вниз, и Фырк понял, что орёл готовится смести их заступничество одним словом, как сметают крошку со скатерти.

Тогда Фырк шагнул вперёд.

Усы он на этот раз не расправлял и важной позы двуногого не принимал. Для шуток и казуистики она годилась, для жонглирования словами, которых не знал ни один из сидевших в зале. Время шуток вышло.

– Вы сидите здесь, на Луне, над целым миром, – начал он, и собственный голос перестал дрожать на втором слоге. – Вы боитесь, что один смертный стал слишком силён. Силён, верно. Только вы не видели, на что он тратит свою силу. Королевств он не берёт. Алтарей под себя не строит. Он по двое суток не отходит от стола, чтобы вытащить с того света чужого ребёнка, и не просит за это ни поклонения, ни даже простого спасибо. Вы зовёте нас, духов, Хранителями. Так вот, мой двуногий хранит крепче, чем половина этого зала.

Фырк поднял мордочку к трону, к двум белым звёздам, горевшим без зрачков.

– Разорвёте связь, и вы отнимете у этого мира единственный шанс остановить того, кто и вправду пожирает духов, выкачивает их Искру и набивает ею свои батареи, – Фырк обвёл взглядом ярусы, медведя с рунами, змею на кольцах, ястреба, сову, безымянные сгустки света под сводом. – Решайте сами, кто для вас опаснее: смертный, что лечит чужих детей, или маг, что мастерит батарейки из наших с вами душ.

В амфитеатре повисла тишина, плотная, мёртвая, какой Фырк не слышал даже в космическом вакууме над кратером. Сотни древних молчали. Орёл медленно опустил коготь со свитком, и звёздные перья на его загривке улеглись.

Глаза тысячелетних духов скрестились на крошечном буром комке посреди арены. Медведь, змея, ястреб, сова и безымянные сгустки света под сводом смотрели на Фырка все разом. Фырк стоял, задрав хвост и расправив усы, и выдерживал эти взгляды, потому что отводить глаза его двуногий не учил.

– Совет удаляется, – произнёс орёл, и голос его утратил угрозу, сделавшись ровным и тяжёлым. – Защита услышана. Подсудимый ждёт решения.

Свет звёздных столбов у входа в зал дрогнул. По арене прокатилась едва уловимая рябь, словно что-то далёкое и тревожное коснулось астрального полотна, и Фырк, единственный во всём зале, навострил уши. За пределами Совета, за орбитой Луны, на синем шаре над головой что-то происходило. Что именно, Фырк пока не знал, но шерсть на загривке у него встала дыбом сама собой, и он узнал это ощущение. Так тянуло его всякий раз, когда двуногому грозила беда.

Ярусы пришли в движение. Древние поднимались с каменных лож, тяжело, неспешно, и совещание начиналось.

* * *

Передо мной стоял русский. Взрослый, сильный, с холодными умными глазами, и эти глаза я знал. Я видел их каждое утро в зеркале когда брился. Тот же разрез, тот же светло-серый цвет, та же манера смотреть в упор не мигая. Лицо было незнакомым, и всё же я узнавал в нём собственные черты, постаревшие на тридцать лет, доставшиеся мне вместе с телом Ильи Разумовского.

Браслет на запястье шевельнул холодком. Впервые за весь день забрало в моей голове встретило давление, мягкое, прощупывающее, шедшее от человека напротив. Отец пробовал мой разум на прочность. Забрало держало. Глаза мои оно не уберегло, кто-то лгал им с самого утра, у калитки, в квартире, в кафе. В мысли мои отец войти не мог, и по тому, как сузились его глаза, я понял, что он это почувствовал.

– Значит, это ты, – сказал я. Голос вышел ледяным.

– Я, – ответил Радулов. – И времени у нас мало. Идём со мной, Илья. Серебряный скоро сообразит, что его ищеек обвели вокруг пальца, и тогда здесь станет тесно.

– Я сказал, нет.

Радулов не стал спорить. Голоса он не повысил и в уговоры пускаться не стал. Лицо его осталось спокойным, деловым, лицом человека, решающего рабочую задачу. Он завёл руку под пиджак и вынул пистолет.

Пистолет был тяжёлым, армейским, с воронёным стволом. Радулов поднял его и навёл Нике в живот.

Ника замерла. Я услышал, как оборвалось у неё дыхание.

– Прости, сын, – сказал Радулов, и в голосе не было ни злорадства, ни торжества, одна усталость. – На долгие семейные разговоры у меня времени нет. И на уговоры нет. Вперёд.

Холодная ярость поднялась во мне. Та, что приходит, когда на столе всё идёт наперекосяк и думать надо точнее обычного. Я мог броситься на него. Три шага, и я знал, куда ударить, как свалить человека его комплекции, как переломить кисть, державшую оружие. Мои руки помнили анатомию лучше, чем устав вежливости, и я отчётливо, до хруста, представил, как вырываю отцу гортань голыми пальцами.

Только ствол смотрел в живот Ники. Туда, где рос наш ребёнок размером с виноградину, со своим крошечным сердцем. Один спазм пальца на спусковом крючке, и я терял обоих.

Я медленно разжал кулаки, взял Нику за руку, завёл её себе за спину и закрыл собой от ствола. Посмотрел отцу в глаза и коротко кивнул: веди.

Мы шли по тоннелю в молчании. Ника один раз попробовала заговорить, шёпотом, и Радулов оборвал её, не оборачиваясь, одним словом, в котором было столько холода, что она замолчала и больше не пробовала.

Тоннель пошёл вверх. Уклон сменился подъёмом, под ногами захрустел сухой щебень. Менялись и стены. Древняя византийская кладка сменилась серым бетоном, ровным, современным, со следами опалубки и потёками. Под потолком потянулся кабель в гофрированной оплётке.

Мы поднялись по металлической лестнице, гулко отзывавшейся под подошвами. Наверху Радулов набрал код на панели у тяжёлой гермодвери. Замок зашипел, отошёл, и дверь открылась внутрь.

Свет ударил по глазам. После тоннельной темноты он резанул по зрачкам, и я невольно сощурился. Ника рядом прикрыла глаза ладонью.

Пахнуло антисептиком и стерильным холодком озона, что стоит в операционной у работающих ламп, и поверх всего лёгкой нотой нагретого медицинского пластика. Где-то ритмично попискивал кардиомонитор. Этот звук я знал до мозга костей.

За время спуска я успел вообразить темницу или пыточный подвал. За дверью открылась палата. Высокотехнологичный реанимационный бокс, спрятанный на десятки метров под мёртвыми руинами Эфеса. Светлые панели на стенах, наливной пол, бестеневая лампа под потолком, стойки с аппаратурой вдоль стен.

Посреди бокса стояла кровать.

Функциональная, с подъёмной спинкой и боковыми решётками, опутанная проводами и трубками. От стоек по обе стороны к ней тянулись капельницы, и рядом с привычной медицинской техникой, с монитором и инфузоматами, стояло что-то ещё. Приборы, каких я не встречал ни в одной клинике. Гранёные кристаллы в латунной оправе, оплетённые той же системой трубок, и в глубине кристаллов пульсировал тусклый свет. От них к телу на кровати тянулись тонкие нити, мерцавшие на самой грани видимости.

Артефакты, те самые, что качают Искру. Я видел работу Демидова, я слышал об этих установках от Совета, и теперь смотрел на одну из них вживую.

На кровати лежал человек.

Радулов опустил пистолет и убрал его под пиджак. Плечи у него осели, и впервые за весь разговор расчётливость на его лице уступила место усталости, глубокой, копившейся месяцами.

– Знакомься, Илья, – сказал он тихо, и голос его сел. – Твой пациент.

Я шагнул к кровати, потом ещё ближе. Свет бестеневой лампы падал на лицо лежавшего, и я увидел его.

И застыл.

Воздух вышел из меня весь, разом, и не вернулся. Сердце стукнуло, пропустило удар, стукнуло снова. Пол качнулся под ногами. Я смотрел на лицо человека на кровати, и не было сил ни вдохнуть, ни отвести взгляд.

Глава 9

Под бестеневой лампой лежало лицо женщины, истонченное болезнью до предела. Кожа обтягивает кости, виски западают, а щёки уходят в две глубокие ложбины. Лет сорок пять, может, больше, по такому исхудавшему лицу возраст определяется плохо. Я перебрал всю свою память, и такого лица в ней не нашёл. Передо мной лежала незнакомка.

А тело Ильи Разумовского, в котором я прожил больше года, её узнало. Под грудиной разлилась тупая тянущая боль, горячая волна толкнулась вверх, к горлу, и глаза налились слезами сами. Я стоял над кроватью чужой мне женщины и плакал, а причины этим слезам у меня не было.

Нейроны, выросшие в черепе настоящего Ильи, хранили её с младенчества и сейчас разрядились все разом, выбросив в кровь горе сына по матери, которую сначала отняла болезнь, а после неё чужак, занявший это тело и стёрший её из памяти начисто. Тело помнило то, чего не помнил я. На койке умирала мать Ильи Разумовского.

Браслет резким и ледяным холодом обжег кожу на правом запястье, знакомым мне с той ночи в подземном Хранилище Султана. Следом внутри черепа лязгнуло. Глухой металлический звук, которому неоткуда взяться в живой голове, прокатился от виска к виску, и я узнал его: так же щёлкнуло, когда древний металл впервые опустил в моём сознании ментальное забрало. Теперь забрало рухнуло снова, до упора, и за ним навалилось давление.

Давление шло снаружи. Оно мягко и настойчиво ощупывало мою защиту, искало в ней щель, и я понял, что происходит.

Радулов стоял в трёх шагах, у изножья кровати. Пистолет он убрал, руки держал свободно, лицо оставалось спокойным и деловым. Так же он выглядел недавно, в тоннеле, когда наводил ствол на живот Ники. Сейчас он работал без оружия. Магистр-менталист, чьи способности, если верить Совету Старейшин, превосходили всё, с чем Канцелярия сталкивалась за полвека, он выбрал момент. Он показал мне мать на смертной койке, дождался, пока шок распахнёт меня изнутри, и в эту секунду ударил. Развороченный горем разум не держит защиту. Я знал это правило и с другой стороны стола: человека проще всего сломать, когда у него только что отняли близкого.

Браслет держал. Ледяная броня обтекала сознание изнутри, давление отца ползло по ней снаружи и не находило входа. Я ухватился за это ощущение. Горе никуда не делось, оно по-прежнему давило под грудиной, но я отделил его от себя и загнал туда, где оно не мешало стоять и думать. Слёзы вытер, выпрямился, сделал медленный вдох и долгий выдох. Этим ритмом я гасил себе тахикардию перед сложными операциями, и он сработал и сейчас.

Давление снаружи дрогнуло. Я повернул голову и посмотрел Радулову в глаза, в упор, не отводя взгляда. Радулов это заметил. Нажим, давивший на меня изнутри, оборвался, и в его глазах проступило удивление. Брови его едва заметно сдвинулись. Он бил в полную силу, ударом магистра, под который ложились агенты Канцелярии и, скорее всего, сам Серебряный. А сын, лишённый Сонара, без капли Искры, с непонятным браслетом на запястье, удар отразил и поднял на него глаза.

Радулов посмотрел на тёмный металл с гаснущими зелёными насечками у меня на запястье и пересчитывал. В его арифметике что-то не сошлось. Но он точно все понял.

За моей спиной шевельнулась Ника. Я держал её за спиной с той минуты, как закрыл собой от ствола, и сейчас она вышла вперёд, мягко высвободив локоть из моих пальцев. Ее взгляд был прикован к лицу женщины на кровати. Эту женщину Ника не видела. Но сейчас по моему лицу всё поняла. Узнала в истончённой болезнью незнакомке на койке мою мать. Мы и внешне были отдаленно похожи. Страх, державший её всю дорогу под землёй, сошёл с лица. Ника шагнула мимо меня, к изножью кровати, и остановилась напротив Радулова.

– Ты навёл ствол на беременную женщину, – сказала она, голос её не дрожал, – чтобы заставить сына лечить твою жену. Ты больной ублюдок.

Радулов повернул к ней голову. Я ждал вспышки, угрозы. Ничего этого не было. Он смотрел на Нику и в глазах вместо злости проступило скупое уважение. Потом он отвернулся от неё и снова посмотрел на меня. Он ей не ответил. Её слова для него были шумом, который можно переждать.

Я заговорил, не дожидаясь, пока он начнёт.

– Люди на улицах Эфеса, – сказал я ровно. – Они бродят пустыми скорлупками. Лицевые подёргивания, заторможенность, провалы в памяти. Экстрапирамидный синдром у целого города. Это твоя установка?

Радулов молчал. Я смотрел ему в лицо и задал второй вопрос.

– Ты убиваешь целый город ради чего?

Радулов тяжело вздохнул. Плечи его опустились, и на лице выступила усталость, которую он годами прятал под маской магистра.

– Да, – сказал он. – Установка моя. И да, я выкачиваю из них Искру, по крупице, и волю вместе с ней. Но они не умрут, Илья. Они спят наяву. Когда я закончу и уйду, город очнётся и спишет эти недели на дурной сон.

Он кивнул на гранёные кристаллы в латунной оправе, от которых к телу женщины тянулись тонкие мерцающие нити.

– Их энергия питает стазис-кокон, – продолжил он. – Без него её тело отказало бы месяц назад. Отключу машины сейчас и она умрёт в агонии, за полчаса, у тебя на глазах.

Он перевёл взгляд с меня на женщину и обратно.

– Я стал чудовищем ради твоей матери, – сказал он. – Ненавидь меня сколько угодно. Но спасти её можешь только ты.

Я слушал и собирал его слова. История звучала стройно, слишком стройно для правды. Человек, выстроивший подземный реанимационный бокс под мёртвым городом, высосавший Искру из десятков тысяч людей и из всех духов на двадцать вёрст вокруг, не делал бы всего этого ради того, чтобы продлить дыхание одной умирающей. Где-то в его рассказе пряталась ложь, и я её пока не видел. Но я умел ждать, пока симптом проявит себя сам. Я не верил ему ни на грамм.

Радулов не стал дожидаться ответа. Он отвернулся от меня, шагнул к кровати и опустился на край койки рядом с женщиной. Вся выправка магистра, весь холод человека, наводившего на нас ствол, разом сошли с него. К умирающей наклонился муж, и террориста в нём в не осталось.

Радулов взял её руку в обе ладони. Рука была тонкой, кожа да кости, с синими венами под сухой кожей, и ногти на пальцах отросли и пожелтели, их давно никто не подстригал. Он поднёс её пальцы к губам и подержал их там, прикрыв глаза.

Я смотрел на его руки. Те же руки недавно держали пистолет, без единой дрожи, и наводили ствол Нике в живот. Сейчас они осторожно придерживали высохшую ладонь женщины, боясь раскрошить кости.

– Анна, моя любовь, – сказал он, не поднимая головы. – Много лет назад она заболела.

Он говорил тихо, не отрывая глаз от её лица.

– Астральная хворь. Она медленно, изнутри ест нервную систему, год за годом. Сначала отнялись пальцы на левой руке. Потом речь. Потом она перестала меня узнавать, – большим пальцем он провёл по тыльной стороне её ладони. – Наши лекари развели руками. Я повёз её в Москву, в столичную клинику Канцелярии, к лучшим магистрам-целителям Империи.

Радулов поднял голову и посмотрел на меня. В светлых глазах, тех самых, что я каждое утро видел в зеркале, стояла старая, выношенная ненависть.

– Они отказали, – сказал он. – Заключение на трёх страницах: лечение нецелесообразно, прогноз неблагоприятный, рекомендован паллиативный уход. От нас отвернулись все, Канцелярия, Император, сам магистр Серебряный, тот самый, что прислал тебя сюда. Её списали в утиль, Илья. Живого человека в полном сознании списали, как изношенный инструмент.

Он опустил взгляд обратно на её руку.

– Тогда я начал искать сам. И нашёл. Жизненную силу можно перелить из одного источника в другой, как кровь от донора к больному. Искра духов, Искра людей, любая чужая воля, всё это собирается и направляется туда, где жизнь гаснет. Я научился её на этом держать. Столько лет держу, что уже сбился со счета. Точно больше десяти.

В голосе у него прорезалась горечь.

– Только законы Империи это запрещают. Выкачивать Искру нельзя ни из духа, ни из человека. За это меня объявили еретиком и террористом, грозили подземельем Канцелярии до конца дней. Я бежал. Забрал её и построил всё, что ты видишь вокруг.

Он обвёл взглядом бокс, кристаллы, мерцающие нити, аппаратуру вдоль стен.

– Я прошел по трупам, – сказал он просто, без вызова. – Знаю, сколько людей лишил памяти, сколько духов выпил досуха. Знаю, что меня сотрут с лица земли, если поймают. Пусть. Я делал это, чтобы она дышала. И сделал бы снова.

Радулов замолчал. Его большой палец остановился на её запястье, на той точке, где прощупывается пульс, и я понял, что он считает её удары так же, как считал бы я.

– Но магия больше не справляется, – сказал Радулов, и впервые за весь разговор в его голосе дрогнул страх. – Полгода назад начались сбои. Тело перестало отвечать на трансфер. Падает давление, отказывают почки, в легких копится жидкость. Энергии я даю всё больше, а ей всё хуже. Искра держит её душу в теле, но само тело гниет заживо, и тут Искра бессильна.

Радулов опустил её руку на одеяло, поднялся с койки и повернулся ко мне. Лицо его изменилось. Расчёт и холод сошли, и осталось лицо человека, которому нечего терять.

– Мне нужен лекарь, Илья, – сказал он. – Тот, кто чинит тело руками и головой. Магистры с их Искрой её уже похоронили, а ты лечишь без Искры, я знаю. Мне нужен лучший. Лучший сейчас стоит передо мной. Мой сын.

Он шагнул ближе.

– Вылечи ее тело. Подними её, верни ей дни без боли, и я отключу установку над Эфесом своими руками. Город очнется. А я отпущу всех, кого держу, и сдамся Канцелярии сам, добровольно. Даю слово.

Я молчал. В боксе ровно пищал кардиомонитор, с интервалом чуть длиннее нормы, и я машинально считал удары вместе с ним. Слабое наполнение, судя по форме кривой на экране.

Передо мной стоял человек, наводивший ствол на живот моей беременной жены, выпивший досуха целый город и десятки тысяч душ. Я ему не верил. Где-то в его исповеди по-прежнему пряталась ложь, и за неё ещё предстояло взяться.

А на койке умирала женщина. Кем бы она ни была для Радулова и для Канцелярии, для меня она стала пациенткой, сразу, как свет лампы лёг на её лицо. А мимо умирающего пациента я проходить не умею, и Радулов это знал. На этой черте он и построил всю ловушку, до последнего хода.

Я шагнул к кровати, мимо Радулова, и наклонился над женщиной. Пальцы легли на её запястье, нащупывая пульс. Кожа была сухой и холодной. Тело под браслетом отозвалось на это прикосновение глухим толчком чужого горя, и я придавил его. У постели больного я был лекарем и никем больше.

Едва уловимый пульс частил под подушечками пальцев. Я считал его и слышал, как за спиной Радулов затаил дыхание. Дарить ему надежду я не собирался.

– Я её посмотрю, – сказал я, не поворачивая головы. – Но условий твоих я не принимаю. Я смотрю её потому, что она больна, и только поэтому. Ника, иди сюда, пожалуйста, ты мне нужна.

Давления в голове больше не было. Радулову теперь нужны были мои руки и моя голова, а не сломленная воля, и забрало под браслетом стояло в тишине.

Эмоции я отрезал, как перед всякой тяжёлой операцией. Что бы я ни чувствовал к человеку за спиной, оно подождёт за дверью, пока я работаю над больной.

На приборной стойке у изголовья лежала коробка нитриловых перчаток. Я натянул пару и повернулся к Радулову.

– Карту, – сказал я. – Всё, что есть. Анамнез, обследования, лист назначений. И что ты в неё вводил, в каких дозах.

Радулов протянул мне планшет. Я пролистал. Распечатки шли на немецком и английском, с логотипами лабораторий Цюриха и Базеля, полный набор анализов и протоколы магического сканирования. Последняя выгрузка трёхдневной давности.

Бумагам чужих лабораторий я верю в последнюю очередь, после собственных глаз и рук. Планшет я отложил и начал с осмотра.

Анна лежала на спине, подключенная к аппарату искусственной вентиляции. Гофрированный шланг тянулся от интубационной трубки к корпусу ИВЛ, и грудная клетка поднималась и опадала в навязанном машиной ритме, ровно, без единого собственного вдоха.

С приборной стойки я взял диагностический фонарик-ручку, большим пальцем приподнял ей веко и посветил в зрачок. Веко под пальцами было тёплым и тонким, и тело снова толкнулось узнаванием. Я придавил толчок и сосредоточился на зрачке.

Зрачок был сужен до точки и на свет ответил вяло, с запаздыванием. Я перевёл луч на второй. Та же картина, тот же точечный зрачок, та же ленивая реакция. Анизокории не было, оба отвечали одинаково плохо, и это уводило причину от полушарий вниз, к стволу.

В покое глаза стояли неровно. Правое яблоко было сведено к переносице и не уходило кнаружи. Парез отводящего нерва, шестой пары, ядро которой сидит в варолиевом мосту.

Я откинул одеяло с её стоп и провёл колпачком фонарика по наружному краю подошвы, от пятки к мизинцу и дугой к большому пальцу. Большой палец медленно пополз вверх, остальные разошлись веером. То же повторилось на второй стопе. Рефлекс Бабинского, с обеих сторон. У взрослого это знак поражения пирамидного пути ниже коры.

Я посмотрел на экран ИВЛ. Машина дышала за неё полностью, в принудительном режиме, и ни одной попытки собственного вдоха прибор не отмечал. Дыхательного драйва у Анны не осталось. Центр, который гонит дыхание, сидит в продолговатом мозге, и сейчас он молчал.

Ника тем временем обошла стойки с инфузоматами, читала этикетки, сверяла скорость подачи с расчётом. Закончив, она подняла на меня глаза.

– Илюш, тут серьёзная фарма, – сказала она тихо. – Вазопрессоры почти на потолке, норадреналин на максимуме. И всё равно давление девяносто на пятьдесят. Её держат на честном слове.

Я сложил увиденное. Зрачки отвечали вяло и одинаково, без перекоса в сторону. Отводящий нерв справа выпал. Пирамидные знаки выходили с обеих стоп. Дышала она только машиной, давление сползало даже на максимуме вазопрессоров. Всё сходилось в одну точку, и лежала эта точка глубоко в основании мозга, где спрессованы центры, держащие в человеке жизнь.

Я повернулся к Радулову.

– У неё не астральная хворь, – сказал я. – И не системный яд. У неё очаговая неврология. Парез отводящего нерва, угнетён дыхательный центр, пирамидная недостаточность с двух сторон. Это локальная компрессия изнутри, из ствола мозга. У твоей жены там объёмное образование. Опухоль.

– Бред, – отрезал Радулов. – Я нанимал лучших нейрорадиологов Цюриха. Ей трижды за год делали МРТ. Мозг чистый, Илья. Ни опухоли, ни кровоизлияния.

Радулов взял пульт и навёл на дальнюю стену. Панель осветилась, и на неё вышли снимки. Магнитно-резонансная томограмма головного мозга, серия аксиальных срезов, чёрно-белых, с немецкими подписями в углу кадра.

Я подошёл к стене вплотную и повёл взглядом по срезам, от темени к основанию черепа. На первый взгляд мозг и правда выглядел чистым. Крупных теней я не находил, структуры стояли на местах, отёка не было.

Как же мне не хватало сейчас Фырка. Сидел бы на плече, а потом нырнул бы в пациента, проворчал бы что-нибудь про двуногого, который третью минуту пялится в очевидное, но указал бы. И Сонара не хватало до зубовного скрежета. Со старым Сонаром я прошёл бы сквозь этот мозг насквозь, клетка за клеткой, и увидел бы заразу там, где её прячет железо томографа. Остались только я, экран и то, что держала моя память.

– Это стандартные режимы, – сказал я, не оборачиваясь от экрана. – Т-один, Т-два. Они дают грубую анатомию. Крупную опухоль или гематому поймают. А свежую микроинфильтрацию, мелкую глиому ствола в такой нарезке проглядят. Нужен другой режим. FLAIR, с подавлением сигнала от ликвора, и срезы тоньше, в миллиметр.

– Швейцарцы делали и FLAIR, – сказал Радулов за спиной.

– Значит, делали плохо. Или резали слишком толстыми срезами и проскочили, – я обернулся к нему. – Слушай меня. У твоей жены отказывает ствол мозга. Дышит за неё машина, давление тянут вазопрессоры на максимуме. Растянуть это на недели не выйдет, речь о часах. Скоро у неё остановится сердце, и Искра его не запустит, потому что командует сердцем тот самый ствол, который сейчас умирает. Если ты всемогущий, найди мне настоящий томограф. Сейчас.