Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Внезапно, белка прыгнула.

Оттолкнулась задними лапами от скатерти, перелетела через блюдце с миндалём и приземлилась на середину стола, между моей кофейной чашкой и серебряным кофейником Султана. Складки кожи между её лапами на мгновение раскрылись и от этого прыжка по скатерти разбежалась рябь мелких складок, совершенно реальных складок на ткани.

Ника вздрогнула. Она увидела, как скатерть шевельнулась сама по себе, и пальцы её впились мне в колено.

Белка-летяга села на задние лапки, выпрямилась, посмотрела на меня.

И заговорила.

Голос пришёл изнутри, из точки за переносицей. Тонкий, с чистым вибрирующим обертоном, он не был похож на голос Фырка. Фырк говорил со мной грубовато, и его телепатический голос всегда напоминал ворчание. Этот голос был другим. Чистым, с лёгким эхом на каждом слове.

– Здравствуй, Лукумон. Меня зовут Айла.

Султан дёрнулся. Я увидел, как его пальцы, лежавшие на столешнице, разжались и снова сомкнулись, и перстень с рубином блеснул красным. Он слышал этот голос точно так же, как я, и по его лицу, по тому, как сжались скулы и побледнел лоб, я понял, что для Султана Абдул-Хамида Четвёртого ментальная речь духа была привычной.

Керим-бей переводил взгляд с меня на Султана и обратно. Он видел двух мужчин, уставившихся на пустое место между кофейными чашками, и по его лицу было видно, что дипломатическая выучка трещит по швам.

– Повелитель? – осторожно произнёс он.

Султан поднял левую руку, коротким жестом, означавшим «молчи», и Керим-бей замолчал на полуслове. Ника рядом со мной сидела неподвижно, и я чувствовал напряжение её тела через ткань платья, прижатого к моему локтю. Она не понимала, что происходит, но держалась, и я накрыл её ладонь своей под столом и сжал. Наш код, выработанный за полгода совместной жизни и тысячу экстренных ситуаций в приёмном покое: «я контролирую, жди».

– Совет Старейшин начал суд над твоим бурундуком, – продолжила Айла, и от её голоса у меня заломило в висках. – Он обвиняется в нарушении Устава. Исход суда зависит от того, что ты сделаешь здесь, в Измире.

Я знал, что Фырка забрали на суд. Совет Старейшин объявил об этом на свадебном банкете, и Фырк ушёл с ними, спрятав страх за привычным сарказмом. Я помнил его последние слова, брошенные мне через плечо: «Не вздумай умереть без меня, двуногий, мне будет некому портить настроение». С тех пор прошло больше двух недель, и каждый день без Фырка я ощущал пустоту, незаполнимую ничем. Привык к нему, что тут сказать…

– Что именно я должен сделать? – спросил я мысленно.

Айла склонила голову набок. Движение было резким, и большие тёмные глаза сфокусировались на мне.

Султан заговорил вслух. По-турецки, обращаясь к белке. Керим-бей побелел. Он слышал, как Повелитель обращается к пустому месту на столе, и по тому, как дрогнули его плечи, я понял, что секретарь переживал момент, не предусмотренный ни одним дипломатическим курсом.

Айла ответила Султану.

Очень интересно. Султан разговаривал с духом свободно, и в его вопросе не было удивления, только настороженность хозяина дома, обнаружившего, что гость пришёл по чужому приглашению. Он знал Айлу. Он знал, что она за ним наблюдает, и принимал это как часть своей жизни.

Древний Пакт. Он означал сделку между правителем и духами земли. Правитель получает дар, духи получают услугу, и обе стороны связаны до смерти одной из них. Как у лорда Кромвеля в Британии. Были, наверное, и другие.

Султан Абдул-Хамид Четвёртый заключил Древний Пакт. Он видел духов и слышал их голоса, и платил за это чем-то, о чём я пока не знал.

– Объясни ему, – сказала Айла, обращаясь ко мне. – Он не знает, что ты такое. Он думает, что ты ещё один одарённый лекарь. И поэтому ошибается.

Я посмотрел на Султана. Монарх смотрел на меня в ответ, и в его тёмных глазах с тяжёлыми веками, было выражение надежды и страха. Надежды, что этот человек окажется тем, кто нужен. Страха, что придётся рассказать правду, спрятанную от всех.

Султан заговорил. Длинная фраза по-турецки, обращённая к Керим-бею, и по мере того как он говорил, секретарь всё больше бледнел, а пальцы, державшие кожаную папку, побелели.

Керим-бей повернулся ко мне. Сглотнул.

– Повелитель говорит, – произнёс он, и голос его утратил привычную дипломатическую гладкость, – что Айла назвала вас Лукумоном. Повелитель спрашивает, знаете ли вы, что это означает.

– Я узнал об этом недавно, – ответил я, и Керим-бей перевёл. – Для меня это такая же новость, как и для Его Величества.

Султан выслушал перевод. Уголок его рта дёрнулся, и он произнёс короткую фразу.

– Повелитель говорит: Лукумон, не знающий, что он Лукумон, – перевёл Керим-бей. – Это или шутка, или кошмар.

– Зависит от того, чем закончится, – сказал я.

Ника сидела рядом и слушала. Она впитывала и молчала, потому что понимала, что сейчас не её выход.

Султан заговорил снова, обращаясь к Керим-бею, и на этот раз речь его была длинной. Керим-бей слушал, и лицо его менялось от бледности к серости. Когда Султан замолчал, секретарь помедлил, собираясь с духом, и повернулся ко мне.

– Повелитель желает рассказать вам то, что вам положено знать как спасителю Кемаль-паши и как человеку, которому доверяет Айла.

На столе белка-летяга вытянулась вдоль блюдца с рахат-лукумом, положила мордочку на передние лапки и прикрыла глаза. Поза была расслабленной, но кончики ушей стояли торчком и поворачивались на каждый звук, выдавая напряжённое внимание.

Султан произнёс имя Мустафы-бея, и я не нуждался в переводе, чтобы увидеть, как при этом имени окаменело его лицо. Все мимические мышцы одновременно пришли в тонус, превращая лицо в маску. Керим-бей переводил ровно, предложение за предложением, и параллельно Айла накладывала на его перевод свой ментальный комментарий, уточняя детали, дополняя то, чего Султан не говорил вслух.

– Мустафа-бей не был одиночкой, – переводил Керим-бей. – Он был инструментом. Несколько месяцев назад на Повелителя вышли люди. Через посредника в Стамбуле. Посредник передал конверт.

Султан замолчал. Правая рука его легла на стол, и я заметил, что безымянный палец мелко подрагивает, передавая вибрацию перстню с рубином.

Он заговорил снова, Керим-бей переводил, и я слышал, как голос секретаря тяжелеет с каждым предложением.

– В конверте было требование. Ключи от нижнего яруса Имперского Хранилища. Того, где хранятся артефакты, доступные только правящему монарху. Эти люди знали о Хранилище то, чего не знают даже генералы Повелителя. Название каждого яруса, расположение каждого коридора. Они предложили сделку. Ключи в обмен на безопасность семьи Повелителя.

Султан посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал то, что Керим-бей ещё не успел перевести.

– Повелитель отказался, – сказал Керим-бей. – Вскоре заболел Кемаль-паша. Мустафа-бей поставил диагноз и начал лечение… – Керим-бей запнулся, подбирая слова, – … лечение, убивавшее пациента. Повелитель наблюдал, как племянник угасает, и не мог вмешаться, потому что Мустафа-бей был единственным авторитетом, не ошибавшимся за тридцать лет.

Я слушал и складывал картину. Шантаж, хладнокровный и многоступенчатый. Отказ монарха, после чего организация запускает механизм давления, медленно, через надёжного агента внутри системы. Мустафу-бея купили или запугали, заставив его лечить Кемаль-пашу от несуществующей болезни, попутно усугубляя состояние процедурами, ускорявшими декомпенсацию при констриктивном перикардите. Грамотная работа. Профессиональная.

Айла подняла голову с лапок и послала мне образ карты. Тонкие линии, расходившиеся от центральной точки к десяткам городов на трёх континентах. Паутина, и в узловых точках горели тусклые огоньки, обозначавшие агентов, резидентов, ячейки. А в центре, в самой середине карты, там, где сходились все нити, горел один огонёк, ярче остальных.

– Григорий Радулов, – прозвучал в моей голове голос Айлы. – Твой отец. Он возглавляет сеть. Он приходил к границам Измира две недели назад. Он знал, что ты приедешь.

Конечно, она знала про моего отца, если общалась с Советом.

Новые данные появились. Отец приходил к границам Измира. И знал, что я приеду. Операция с Кемаль-пашой, которую я считал побочным эффектом своей поездки, могла быть частью его игры. Приманка для сына, завёрнутая в медицинский кейс, который я не мог не взять, потому что пациент умирал, а я не умею проходить мимо умирающих пациентов.

Возможно, мой отец это знал. Он строил расчёт на моей профессиональной деформации.

Злость поднялась из живота, с привкусом желчи на задней стенке глотки. Я удержал её. Проглотил, загнал обратно, туда, где она не мешала думать. Лицо моё оставалось спокойным, но Ника рядом со мной, возможно, заметила, как окаменела моя челюсть, но больше не заметил никто.

– Эту организацию возглавляет мой отец, – сказал я Султану, и голос мой звучал ровно.

Султан не вздрогнул. Он уже знал. Айла рассказала ему раньше, или он узнал от своих людей, от тех, кто сейчас допрашивал Мустафу-бея. Он произнёс несколько слов, и Керим-бей перевёл, и в голосе его была усталость, понимающего, что каждая следующая фраза тяжелее предыдущей.

– Повелитель говорит: он знает. Ваш отец приходил к границам Измира. Люди Повелителя засекли его и потеряли. Он умеет исчезать, мастер-целитель.

– Я его не знаю, – ответил я. – Никогда не видел.

Ника сжала мою руку. Она поняла. Услышала слово «отец», увидела моё лицо и соединила точки. Она знала ровно столько, сколько нужно, чтобы понять. Ее муж сидит напротив Султана Османской империи, и они обсуждают человека, пытавшегося убить племянника Султана, по совместительству приходящегося мужу родным отцом.

Айла на столе шевельнулась, подняла мордочку и посмотрела на меня.

– Он не просто приходил к границам, – сказала она. – Он ищет то, что спрятано в Хранилище. То же, за чем он посылал посланника к Султану. Артефакт, способный разрывать связь между духом и его источником. Если он его получит, Совет Старейшин не сможет его остановить. Никто не сможет.

Я посмотрел на белку-летягу, на маленького серебристого духа, лежавшего на скатерти с рахат-лукумом, и подумал о Фырке. Уж он-то точно был знал куда определить этот артефакт, чтобы никто не нашел. Самые неожиданные места в шутку были бы точно им проговорены.

– Что вам нужно от меня, Ваше Величество? – спросил я, и Керим-бей перевёл.

Султан посмотрел на Айлу. Айла посмотрела на меня. И я понял, что торг только начинается.

Султан заговорил. Его речь была размеренной, без пауз, с интонацией человека, принявшего решение задолго до разговора. Керим-бей переводил глуше обычного, словно секретарь осознавал, что каждое переведённое слово связывает его Повелителя обязательствами, которые не отменишь утренним указом.

– Повелитель говорит: вы спасли его кровь. Он сдержит слово. Артефакт из Хранилища на ваш выбор, украшения для вашей супруги. Повелитель приглашает вас спуститься. Хранилище ждёт.

Султан поднялся из-за стола. Двигался он тяжело, опираясь кончиками пальцев о столешницу, я отметил эту деталь автоматически. Усталость, помноженная на стресс ночного разговора. За пятьдесят ему уже перевалило, и ночи без сна давали о себе знать, но осанка оставалась прямой, и подбородок держался параллельно полу.

Керим-бей шагнул следом, но Султан остановил его короткой фразой. Секретарь замер. Лицо его на мгновение стало совершенно пустым. Потом он кивнул и отступил к стене.

– Керим-бей остаётся, – перевёл он свою последнюю фразу сам, обращаясь ко мне, и по тому, как он это произнёс, стало ясно, что секретарь напуган. В Хранилище ему хода не было.

Мы пошли за Султаном. Ника встала первой, оправила платье на бёдрах. Я подал ей руку, она взяла её, и мы двинулись следом за Султаном.

Айла бежала впереди, по ковровой дорожке, и серебристый хвост мелькал между ножками кресел и консольных столиков. Султан шёл за ней, и мне показалось, что он ориентируется по белке так же, как я привык ориентироваться по Фырку, по тому едва уловимому ощущению присутствия, к которому привыкаешь и без которого чувствуешь себя незрячим.

В конце анфилады Султан остановился у стены, отделанной тёмным деревом. Панель ничем не отличалась от соседних, но Султан положил ладонь на один из резных элементов орнамента и повернул его. Дерево щёлкнуло. Часть панели отошла внутрь, открывая нишу с тяжёлой металлической дверцей, а за ней, кабину лифта.

Лифт был старым. Латунные стенки, отполированные до зеркального блеска, решётчатая дверца, складывающаяся гармошкой, и рычаг управления с фарфоровой ручкой. Механический, без проводов и моторов, работающий на системе противовесов и пружин. Султан вошёл первым, мы следом.

Кабина дрогнула и поехала вниз.

Ника наклонилась к моему уху.

– Илюш, – прошептала она, – объясни мне, что сейчас произошло за столом. Вы оба смотрели на пустое место и молчали. Керим-бей чуть в обморок не упал. Я что-то должна знать? Это был кто-то из рода Фырка?

– Да. Дух, – ответил я тихо. – На столе сидел дух. Белка-летяга. Она говорила с нами телепатически. Султан её тоже видит. Давний пакт с духами этой земли.

Ника помолчала секунду. Лифт продолжал спускаться.

– Могла бы догадаться, – сказала она. – Опять твои невидимые звери.

– Мои невидимые звери однажды спасли мне жизнь, – напомнил я.

– Твои звери однажды довели меня до гипертонического криза, – парировала она. – Но ладно. Белка так белка. Главное, она на нашей стороне?

– На своей собственной. Но пока наши интересы совпадают.

Лифт остановился. Рычаг вернулся в нейтральное положение, и Султан сдвинул решётчатую дверцу.

Воздух был другим. Я почувствовал его сразу, всей поверхностью кожи, и волоски на предплечьях встали дыбом. Стены коридора, уходившего от лифта вглубь, были покрыты рунами. Вырезанные прямо в камне, они шли ровными рядами от пола до потолка, и каждая руна тускло светилась изнутри, оранжевым, еле различимым свечением, живым и пульсирующим.

Ника рядом со мной поёжилась. Она не видела рун, не чувствовала магии, но давление ощущала, как перепад атмосферного.

– Здесь странно, – сказала она тихо. – Уши чуть закладывает.

– Защитные руны, – ответил я. – Магическое поле. Ты его чувствуешь, потому что оно плотное. Пройдёт, когда привыкнешь.

Султан шёл впереди. Он достал из внутреннего кармана мундира длинныйм плоский ключ, с замысловатой бородкой, и вставил его в замочную скважину бронированной двери в конце коридора. Замок провернулся с тяжёлым лязгом, и дверь, медленно открылась.

За дверью был огромный зал, с высокими сводчатыми потолками, подпёртыми каменными колоннами. Электрического света здесь не было. Вместо него по периметру горели масляные лампы, и их тёплое пламя бросало на стены длинные тени.

Зал был разделён на две части широким проходом по центру. Правая половина блестела по-настоящему. От этого блеска у Ники рядом со мной перехватило дыхание. Открытые сундуки с золотыми монетами, уложенными в ровные столбики. Картины в тяжёлых рамах, прислонённые к стене, одна за другой. Шкатулки из чёрного дерева с откинутыми крышками, внутри которых на бархатных подушках лежали ожерелья, браслеты, и камни в них ловили свет масляных ламп и возвращали его обратно разноцветными искрами. Материальная казна Османской империи, или её часть, спрятанная от войн, переворотов и инфляции, в подвале дворцовой резиденции Измира.

Левая половина зала выглядела иначе. Здесь стояли стеклянные витрины, запертые на латунные замки, и в каждой витрине лежал предмет. Один в каждой. Клинки, амулеты, свитки в кожаных футлярах, кольца, камни неправильной формы. Под каждой витриной была прикреплена медная табличка с надписью на османском, и буквы арабской вязи выглядели старыми, потускневшими от времени.

Артефакты. Магическое наследие империи, собиравшееся столетиями.

Султан обернулся. Произнёс короткую фразу, обращаясь ко мне, и жестом указал на правую половину зала. Айла перевела мне в голову:

– Украшения для твоей женщины. Любые. Сколько захочет.

Ника посмотрела на сундуки и шкатулки. Лицо у неё было непроницаемым, и нижняя губа чуть поджалась. Она расправила плечи, коротко кивнула и пошла к правой стороне зала.

Я едва удержал улыбку. Ника подошла к первой шкатулке, наклонилась над ней и начала перебирать содержимое с выражением, каким она обычно проверяла укладку реанимационного чемодана. Брала колье, подносила к свету лампы, поворачивала, оценивала огранку, клала обратно. Брала следующее. Браслет с крупными рубинами она подержала в руке, взвесила и отложила в сторону. Золотую тиару с бриллиантами даже не тронула. Мелкие серёжки с жемчугом обошла стороной.

Султан наблюдал за ней со сдержанным любопытством. Ника со своим холодным, почти хирургическим подходом к драгоценностям, судя по всему, вызвала у него уважение.

Пусть выбирает. Заслужила. За шесть часов ожидания без связи, за токсикоз первого триместра и две недели чужих стран, дворцов и чужих проблем. За всё это Ника заслужила любое колье из любой шкатулки.

Я повернулся к левой половине зала где находились артефакты.

Султан пошёл рядом со мной, и Айла перепрыгнула с пола на ближайшую витрину, цепляясь лапками за стекло. Серебристая белка-летяга сидела на витрине с длинным кривым кинжалом и смотрела на меня, склонив голову набок.

Я шёл вдоль ряда. Медленно, задерживаясь у каждой витрины.

Кинжал с рукоятью из слоновой кости. Мимо. Амулет в форме полумесяца, покрытый зелёной патиной. Мимо. Свиток в кожаном тубусе, запечатанный воском. Мимо. Кольцо с крупным опалом, переливающимся в свете ламп. Мимо. Пара латунных наручей, покрытых гравировкой. Мимо.

Айла прыгала с витрины на витрину, обнюхивая стекло, и каждый раз, когда я останавливался и смотрел на неё, она отрицательно мотала головой и бежала дальше. Султан шёл рядом молча, заложив руки за спину, и наблюдал.

В дальнем углу зала, у самой стены, стояла витрина, отличавшаяся от остальных. Меньше размером, без латунного замка, просто стеклянный колпак на деревянной подставке. Под колпаком лежал браслет.

Айла замерла.

Я подошёл ближе. Браслет был тонким, из тёмного металла, покрытого неровной патиной, и выглядел так, будто его выковали не ювелиры, а кузнецы, грубой работой, без полировки. Поверхность испещряли мелкие насечки, складывавшиеся в узор, смысл которого я не мог разобрать при тусклом свете масляных ламп. На медной табличке под витриной была надпись на османском, и рядом с ней, мелким почерком, приписка на французском гласила: «Происхождение неизвестно. Спящий».

Айла сидела на краю витрины, прижав уши к голове, и смотрела на браслет. Она не мотала головой и не двигалась.

– Вот он, – прозвучал её голос в моей голове, и тон изменился, стал серьёзнее, без привычной сухой отстранённости. – Возьми его. Он ждал тебя давно.

– Надеюсь это не тот, за которым охотиться мой отец, – усмехнулся я мысленно.

– Нет, – качнула головой Айла. – Но он поможет в твоем деле.

Султан остановился рядом. Я показал на витрину.

Султан произнёс длинную фразу, и Айла перевела:

– Он говорит, что это странный выбор. Браслет молчит уже несколько сотен лет. Его пытались активировать лучшие артефакторы двора. И ничего. Никто не знает, для чего он предназначен.

Я посмотрел на Султана. Он не понимал, зачем русский лекарь выбрал из сотни могущественных артефактов единственный, от которого нет толку. Но слово было дано, и Султан Абдул-Хамид Четвёртый держал свои слова.

Он поднял стеклянный колпак. Я протянул руку и взял браслет.

Металл оказался тёплым. С температурой живого тела, и от этого прикосновения по предплечью и дальше вверх, прошёл тонкий холодок, забравшийся под кожу. Ощущение длилось секунду и… внезапно усилилось.

Глава 4

Зелёный свет залил Хранилище.

Он шёл от насечек на браслете, каждая из которых горела отдельно, и вместе они складывались в узор, смысл которого я по-прежнему не понимал, но теперь узор двигался, перетекал по тёмному металлу волнами.

В этом свете я увидел лицо Султана. Зелёные блики ложились на его скулы и на лоб, тяжёлые веки приподнялись и рубин на перстне загорелся кровавым отсветом, смешавшимся с зеленью браслета. Султан Абдул-Хамид Четвёртый, человек, управлявший одной из крупнейших империй мира, стоял передо мной и на его лице было благоговение и ужас, спаянные воедино.

Лучшие артефакторы пытались разбудить этот металл. Лучшие мастера двора прикладывали к нему ладони, вливали Искру. Браслет молчал столетиями, и молчание его стало приговором.

А русский лекарь взял его в руку, и металл ожил.

Холод пополз по венам предплечья, обогнул локтевой сгиб и двинулся выше, к плечу. Я чувствовал его продвижение с точностью. Холод добрался до грудной клетки и замер, прямо над солнечным сплетением, там, где когда-то пульсировала моя Искра, мой Сонар.

И в этот момент я поверил.

Мысль была яркой, обжигающей, и я не смог её остановить. Сонар. Браслет вернёт мне Сонар. Древний артефакт, спавший века, пробудился от моего прикосновения, и холод его ползёт по тем самым каналам, по которым раньше текла Искра, и сейчас он доберётся до источника, и щёлкнет знакомый переключатель в голове, и я снова увижу мир так, как видел его до отравления, изнутри, каждую клетку.

Я закрыл глаза. Осторожно потянулся внутрь, к тому месту за грудиной, где раньше жил Сонар.

За грудиной лежала та же пустота, что и месяц назад, когда я очнулся в палате интенсивной терапии. Пустота, без единой вибрации на частоте Сонара. Браслет не вернул мне магию. Он проигнорировал Искру, потому что Искры больше не существовало, и искать было нечего.

Браслет реагировал на другое.

Я открыл глаза. Зелёное свечение ещё держалось, но уже слабело, и насечки гасли одна за другой. Через несколько секунд осталось только тусклое мерцание в глубине узора, едва различимое при свете ламп.

Кровь. Браслет откликнулся на генотип. На ту самую кровь Лукумонов, о которой говорила Айла и упоминал Демидов на банкете, о которой я сам не знал ничего до тех пор, пока тысячелетние духи не явились на мою свадьбу и не перевернули мою жизнь вверх дном.

Я надел браслет на правое запястье. Тёмный, податливый металл скользнул по коже, лёг поверх лучевой и локтевой костей, и я почувствовал, как он медленно и аккуратно сжимается, с точностью подгоняясь под обхват руки. Браслет сидел плотно, без люфта и давления.

А потом что-то изменилось в голове.

Ощущение было тонким, почти неуловимым. Будто кто-то отключил фоновое гудение, на которое я никогда не обращал внимания, оно было частью меня и которое я принимал за норму.

В голове опустилось невидимое забрало. Мысли стали яснее, контуры предметов в Хранилище обострились, и ровный, спокойный холод обтёк виски и затылок изнутри, как прозрачная ментальная броня.

Ментальная защита. Браслет закрыл мой разум от внешнего воздействия.

Демидов выжигал синапсы агентов Канцелярии одним усилием мысли. Серебряный входил в чужой разум легко. А ментальные способности отца, если верить Совету Старейшин, превосходили всё, с чем сталкивалась Канцелярия за последние полвека.

Браслет не вернул мне Сонар. Но если он делал то, что я сейчас чувствовал, то стоил сотни Сонаров.

Султан смотрел на меня, и в его глазах читался вопрос, который он не задавал вслух. Я церемонно поклонился ему и дождавшись ответного кивка, развернулся и пошёл к выходу из зала.

Ника стояла у открытого сундука и держала в руках ожерелье с крупными сапфирами в обрамлении мелких бриллиантов. Рядом, на бархатной подушке, лежал браслет с рубинами, тот самый, который она отложила раньше, и пара серёг с изумрудами.

Ника подняла голову, увидела меня, увидела тёмный браслет на моём запястье и чуть сощурилась. Она хотела что-то спросить, но передумала и вернулась к шкатулке.

Я сделал шаг к ней, когда на моё правое плечо приземлилось что-то лёгкое, с маленькими острыми коготками, впившимися в ткань пиджака. Вес был крошечным, но я его почувствовал отчётливо, и пиджак чуть натянулся на плечевом шве.

Айла.

Белка-летяга сидела у меня на плече. Голова её была повёрнута в сторону Султана, и большие глаза смотрели на монарха спокойно.

– Я иду с тобой, Лукумон, – прозвучал её голос в моей голове.

Султан это увидел. Он шёл следом за мной, и в тот момент, когда Айла оттолкнулась от витрины и перелетела мне на плечо, он резко остановился.

Фраза, которую он произнёс, была короткой. Два слова на турецком, жёстких, и от них у Айлы прижались уши к голове, но она не пошевелилась. Султан стоял в зелёном полумраке Хранилища, и его лицо потемнело от прилившей крови, скулы выступили резче, и рука медленно сжалась в кулак.

Для него это было предательство. Айла наблюдала за ним и его семьёй много лет, была его связью с миром духов, его тайным советником, единственным существом, которое знало его настоящего. И это существо только что ушло к чужаку, который провёл в Измире четыре дня.

Айла ответила ему. Я слышал эхо её мыслей, обращённых к Султану, и улавливал в них отдельные образы. Совет Старейшин. Воля, стоящая выше воли монархов и выше воли самих духов. Радулов, и паутина, расползающаяся по континентам, и артефакт в этом самом Хранилище, ради которого отец Ильи Разумовского был готов убить племянника Султана. Война, которая уже началась, которую нельзя было выиграть без Лукумона, и которую Айла обязана была вести рядом с ним, потому что так решил Совет, и потому что Фырк, сейчас сидел перед судом Старейшин, и ему нужна была замена.

Султан слушал. Рука его оставалась сжатой, и я видел, как жила на виске вздулась. Гордость требовала одного, разум говорил другое.

Айла замолчала. Султан стоял неподвижно, глядя на белку, сидевшую на моём плече. Я стоял и мне хватало ума не произносить ни слова, потому что в этом разговоре для моих слов не было места.

Прошло несколько секунд. Масляные лампы по периметру зала потрескивали, и тени от колонн покачивались на каменных стенах.

Султан тяжело выдохнул, его плечи опустились, кулак разжался и рука повисла вдоль тела. Он наклонил голову коротким кивком, и в этом кивке была жертва, осознанная и принятая. Потому что есть вещи, которые больше одного человека, даже если этот человек правит империей.

Он произнёс ещё одну фразу, обращённую к Айле, тихую, и в голосе его я услышал принятие, приправленное горечью, и горечь он проглотил, не поморщившись.

Айла на моём плече чуть повернула голову в сторону Султана и прикрыла глаза. Она прощалась.

Ника стояла с ожерельем в руках. Она видела, как я осторожно повёл плечом. Видела, как изменилось лицо Султана, от гнева к смирению, и как он опустил голову, чего, судя по всему, не делал при посторонних никогда. Она не видела Айлу, не слышала телепатического разговора и не понимала, почему воздух в Хранилище стал таким плотным, что давил на уши.

Она медленно, с обреченным сарказмом закатила глаза, который появлялся у неё каждый раз, когда моя жизнь делала очередной поворот в сторону, не предусмотренную здравым смыслом.

– Только не говори мне, что ты опять подобрал какую-то невидимую живность, – прошептала она, наклонившись к моему уху.

Я ответил ей короткой улыбкой.

– Господи, – сказала она одними губами. – Опять.

На моём плече Айла шевельнула хвостом, устраиваясь поудобнее, и серебристый мех мазнул мне по уху. Я поправил воротник пиджака, скрывая жест, и повернулся к Султану.

Пора было уходить.

Лифт поднимался медленно, покачиваясь на пружинах. Ника стояла рядом со мной, левой рукой она придерживала связку украшений, завёрнутых в бархатную салфетку. Правой она держала меня за локоть.

Султан стоял впереди и молчал. Спина его была прямой, подбородок параллелен полу, и ничто в его осанке не выдавало того, что десять минут назад он склонил голову перед серебристой белкой, уходившей от него к чужаку. Монархи умеют прятать потери.

На моём плече Айла сидела неподвижно, и я ощущал её присутствие как лёгкое, постоянное давление на ткань пиджака и едва заметное тепло. Ника косилась на моё правое плечо, пытаясь увидеть то, что видел я, и каждый раз отводила взгляд с раздражением.

Лифт остановился. Султан сдвинул решётку и вышел первым, и мы двинулись за ним в обратном направлении. Ковровые дорожки глушили шаги, канделябры на стенах горели ровно. Ночной дворец выглядел точно так же, как два часа назад, когда мы входили сюда, будто время в этих стенах подчинялось другим законам.

У парадных дверей Султан остановился. Повернулся ко мне, произнёс несколько слов по-турецки и протянул руку. Рукопожатие было крепким, и я почувствовал перстень с рубином, вдавившийся мне в ладонь. Потом он повернулся к Нике, склонил голову и произнёс фразу, в которой я различил слово «хатунь».

Ника ответила таким же спокойным наклоном головы, Султан развернулся и ушёл вглубь дворца. Двое слуг в белых перчатках распахнули перед нами парадные двери, и тёплый ночной воздух хлынул навстречу.

На верхней ступеньке лестницы нас ждал Керим-бей.

Он стоял в том же тёмном мундире, но за последние часы что-то произошло с его лицом. У него проступили морщины, которых я раньше не замечал. Он выглядел старше, чем утром в госпитале, и причиной тому был не недосып, а нечто глубже. Мустафа-бей лечил ещё отца Султана. Мустафа-бей был частью системы, которую Керим-бей считал нерушимой. И эта система предала его Повелителя, пока секретарь стоял рядом и ничего не видел.

Керим-бей глубоко, с наклоном корпуса поклонился, и в этом поклоне звучала искренняя благодарность. Из тех, что не выражаются словами и не оплачиваются деньгами.

– Мастер Разумовский, – произнёс он, выпрямившись. – Я не знаю, какова истинная цель вашего визита в Измир. Но если вам понадобится помощь, ресурсы моих людей в вашем распоряжении.

Он знал. Или догадывался. Умный секретарь, переживший предательство ближайшего сотрудника, не мог не заметить несовпадений. Русский мастер-целитель, приехавший на консилиум, к которому его никто не приглашал. Молодожёны в медовом месяце, которых среди ночи увозят во дворец в бронированном лимузине. Слишком много случайностей для человека, обученного не верить в них.

– Благодарю, Керим-бей, – ответил я. – Но мы путешествуем под охраной.

Керим-бей кивнул. Он понял намёк на людей Канцелярии.

Его правая рука скользнула во внутренний карман мундира и вернулась с визитной карточкой. Плотный картон цвета слоновой кости, с тиснёным золотом полумесяцем в левом верхнем углу и номером мелким шрифтом. Личная линия, напрямую, минуя секретарей и коммутаторы.

– И всё же, – сказал он, протягивая визитку, – возьмите. На Востоке говорят: два щита лучше, чем один. Мы будем присматривать за вами. Ради покоя Повелителя.

Я взял карточку и убрал её в нагрудный карман пиджака. Туда, где она будет лежать рядом с сердцем, и этот жест Керим-бей считал безошибочно, потому что на Востоке место, куда кладут подарок, значит больше слов благодарности.