Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Семён посмотрел на Грача. Грач посмотрел на него. Тоска в глазах диагноста сменилась на профессиональный интерес.

– Пятая смотровая? – переспросил Грач, и впервые за утро голос его прозвучал без надлома.

– Да – подтвердила Ордынская.

Грач встал из-за стола. Кофе в его кружке так и остался нетронутым.

Пятая смотровая располагалась в конце коридора приёмного покоя, за стеклянной перегородкой, отделявшей диагностическую зону от общего потока. Семён шёл за Ордынской и Грачом, и на ходу по внутреннему набрал Зиновьеву.

– Александра, спустись в пятую, – сказал он в трубку. – И возьми портативный анализатор.

Зиновьева не стала переспрашивать. Голос Семёна, видимо, дал ей достаточно информации, потому что она ответила коротким «иду» и повесила трубку.

У двери смотровой стоял Коровин. Старший фельдшер уже успел заглянуть внутрь, и по тому, как он привалился плечом к косяку и сложил руки на груди, Семён понял, что Коровин провёл первичную оценку и не нашёл ничего, требующего экстренных мер. Поза была спокойной, рабочей.

– Давление сто двадцать на восемьдесят, – сказал Коровин, когда Семён поравнялся с ним. – Пульс семьдесят два, ритмичный. Температура тридцать шесть и шесть. Сатурация девяносто восемь.

Это были идеальные цифры. Семён кивнул и вошёл.

На кушетке сидел мужчина лет сорока. Тёмные волосы с лёгкой проседью на висках и ухоженная бородка, с ровной линией по скулам. Костюм-тройка из тонкого серого сукна, белая рубашка с перламутровыми запонками, и на левом запястье дорогие часы. Мужчина сидел прямо и при виде входящих вежливо, слегка наклонил голову.

– Аркадий Дмитриевич Лощинин, – представился он. – Приехал из Москвы вчера вечерним поездом.

Голос у него был уверенным, цвет лица был здоровым, с лёгким загаром. Семён автоматически отметил: конъюнктивы розовые, склеры белые, лимфоузлы на шее при беглом осмотре не увеличены. По внешнему виду перед ним сидел здоровый, хорошо питающийся мужчина, приехавший на плановое обследование.

– Что привело вас к нам? – спросил Семён.

Аркадий Дмитриевич улыбнулся и его улыбка была обаятельной, располагающей.

– Мой личный лекарь, потомственный маг, мастер-целитель, неделю назад огорошил меня заявлением, – сказал он, и в его голосе была ирония человека, рассказывающего забавный анекдот. – Он обследовал меня с помощью Искры, как делает каждые полгода, и заявил, что мой внутренний резерв исчерпан. Что я умру до конца месяца. Медицина здесь бессильна, и мне следует привести дела в порядок.

С виду здоровый и подтянутый, он развёл руками.

– Посмотрите на меня. Я чувствую себя превосходно. Бегаю по утрам, ем с аппетитом, сплю как младенец. Какой конец месяца? Я сбежал от него. Слышал, что у вас в Муроме открыли Диагностический центр, где лечат доказательной медициной, без шарлатанства. Докажите мне, пожалуйста, что мой лекарь сошёл с ума.

Ордынская стояла у стены, скрестив руки, и молчала. Семён видел, как она посмотрела на пациента, потом отвела взгляд и потёрла левое запястье.

Зиновьева вошла с портативным анализатором в руках и стопкой бланков под мышкой. Она поставила анализатор на столик, набрала кровь из вены в три пробирки и загрузила первую в аппарат. Пока анализатор жужжал, обрабатывая образец, она наклеила электроды ЭКГ на грудную клетку пациента и запустила запись.

Лента поползла из аппарата. Зиновьева оторвала её, расправила на столе и провела пальцем по зубцам.

– Синусовый ритм, – сказала она. – Частота семьдесят, интервалы в норме. Электрическая ось без отклонений. Чистая плёнка.

Анализатор пискнул. Зиновьева вытянула из щели распечатку и пробежала по ней глазами.

– Биохимия, – произнесла она, и по её голосу Семён понял, что диагност не нашла зацепки. – Билирубин общий тринадцать. АЛТ двадцать два, АСТ девятнадцать. Щелочная фосфатаза шестьдесят восемь. Креатинин восемьдесят девять, мочевина пять и два. Глюкоза четыре и семь. Гемоглобин сто сорок шесть. Всё в абсолютной норме.

Аркадий Дмитриевич повернулся к Семёну с торжествующей улыбкой.

– Ну вот, – сказал он. – Что я говорил? Здоров как бык. Шарлатан мой лекарь, самый настоящий.

Семён не ответил. Он смотрел на Грача.

* * *

Распыление.

Фырк знал это слово. Слышал его от кенгуру, и тогда оно казалось байкой, страшилкой для первоходов. Сейчас оно прозвучало из пасти существа, старше любого духа в зале, и по тому, как вздрогнули ярусы, как качнулись головы медведя, ястреба, совы и безымянных сгустков света под сводом, Фырк понял, что слово было приговором, и Великий Обвинитель ждал от Совета подтверждения.

Фырк стоял на арене, его мех целиком стоял дыбом, а хвост, задранный трубой минуту назад, медленно опустился. Усы, расправленные на входе, обвисли. Лапы, державшие его на полированном базальте, подрагивали. Он чувствовал, как дрожь поднимается от подушечек вверх, по голеням, по хребту, добираясь до затылка.

Распыление. Конец. Полный, окончательный, без астральных останков на орбите Сатурна, без шанса на возвращение. Кенгуру врал про кольца, но про распыление он говорил правду.

С нижнего яруса раздался звук.

Мягкий стук лап о камень. Лёгкий, четвероногий, и Фырк повернул голову на этот стук, потому что он его узнал.

Шипа спрыгнула на арену.

Кошка приземлилась на все четыре лапы, мягко, с грацией, и выпрямилась. Хвост поднялся трубой, уши развернулись вперёд. Она прошла через арену к Фырку и встала рядом, плечом к плечу, маленькая серая кошка рядом с маленьким бурундуком.

Змей опустил голову. Жёлтые глаза скользнули по кошке, и язык, коснувшись воздуха над ее ушами, выстрелил из пасти.

– Тогда казните и меня, Великий Обвинитель, – сказала Шипа. Ее тонкий, звенящий голос на арене прозвучал отчётливо, потому что в зале стояла мёртвая тишина. – Потому что я тоже привязалась к смертному. К юноше по имени Семён Величко, подмастерью из Мурома. Привязалась осознанно, по собственной воле, и нарушила тот же Устав, что нарушил бурундук.

Амфитеатр взорвался. Тяжёлый гул поднялся с ярусов, от десятков голосов, и каменные ложи завибрировали. Медведь с рунами по шкуре привстал на задних лапах. Ястреб расправил крылья. Сова закрутила головой.

Люмьер ударил крыльями, и от этого удара по залу прошла волна, придавившая гул к полу.

– Зачем⁈ – голос орла рассёк тишину. – Тебе был дан прямой приказ, наблюдатель! Зачем ты нарушила Устав⁈

Шипа подняла голову к трону. Кошка, размером с обычную домашнюю мурлыку, стояла на арене лунного амфитеатра и смотрела на звёздного орла, в глазах у неё горел упрямый огонёк.

– Вы заперлись здесь, на безопасной Луне, – сказала она, и голос её стал твёрже, потерял дрожь и набрал уверенность, от которой у Фырка зашевелился мех на загривке. – Старшие духи ушли с Земли и оставили нас, молодых, внизу, одних, с расплывчатым приказом «наблюдать, но не привязываться». А потом приходит человек, который выкачивает Искры из духов. И вы удивляетесь, что мы привязываемся? Мы живём среди людей столетиями. Мы видим, как они рождаются, болеют, лечат друг друга, умирают. Мы видим, как лекарь стоит над ребёнком двадцать часов подряд, и выталкивает его обратно к жизни голыми руками, и падает после смены на стул, засыпает, не дойдя до дивана. И вы хотите, чтобы мы оставались наблюдателями?

Шипа обвела взглядом ярусы. Медведь, змея, ястреб, сова, тигр из лунного пламени, безымянные сгустки под сводом, сотни древних смотрели на кошку, и она смотрела на них.

– Я привязалась к человеческому юноше, – продолжила она. – Чтобы мои силы выросли. Я нашла путь на Луну только потому, что привязка дала мне энергию, какой у меня не было никогда. Я здесь, перед вами, живое доказательство того, что привязка усиливает духа, а вы мне говорите, что привязка – это преступление.

Шипа повернулась к змею. Кошка посмотрела в жёлтые глаза, каждый из которых был размером с неё целиком, и хвост её даже не дрогнул.

– Вы прячетесь от людей долгие годы, – сказала она. – Может быть, хватит?

Ррык поднялся.

Лев поднимался медленно, переваливая тяжесть с задних лап на передние, и каменная ложа под ним треснула по диагонали. Искры в гриве, тлевшие последний час, разом полыхнули, и от жара по ближайшему ярусу прошла волна, заставившая медведя с руническим мехом отодвинуться вглубь своей ложи.

Ррык развернул плечи и посмотрел на змея. Хранитель Москвы занимал три ложи, и в этом зале, среди тысячелетних созданий, чья память уходила к первым ледникам, он выглядел молодым. Но молодость льва была относительной и его голос, когда он заговорил, прокатился по ярусам тяжёлым рокотом.

– Она говорит правду, – произнёс Ррык. – Я наблюдал Лукумона в Москве. Его дух-хранитель помогал, а руки смертного лечили тех, до кого дух в одиночку не дотянулся бы. Они работали в паре, и в этой паре каждый усиливал другого. Лукумон отдавал знания, бурундук отдавал зрение, и вместе они делали то, что порознь было невозможно. Это симбиоз, Великий Обвинитель. Партнёрство равных.

Змей выпустил раздвоенный язык и ощупал воздух перед мордой льва. Жёлтые глаза сузились.

– Симбиоз, – повторил он, и слово прозвучало так, будто змей пробовал его на вкус и он ему не понравился. – Мы слышали это слово от людей прежде. Так говорили первые маги, создавая Пакты. Так говорили их ученики, подключая первые ловушки. Симбиоз оборачивается клеткой, лев. Всегда. Рано или поздно смертный тянется к выключателю.

– Этот смертный ни разу не тянулся к выключателю, – ответил Ррык. – Он даже не знал, что выключатель существует.

Фырк слушал и мех у него на загривке ходил волнами.

* * *

Я повернулся к экрану. Кривая артериального давления, ползущая по нижней трети шкалы весь последний час, держась только на максимальной дозе норадреналина, двинулась вверх. Медленно, толчками, набирая по два-три миллиметра ртутного столба с каждым сердечным сокращением.

Шестьдесят пять. Семьдесят. Семьдесят четыре.

Монитор пискнул, перерисовывая шкалу, и зелёная линия уверенно полезла дальше, с амплитудой, за которой стояло собственное усилие сосудистого центра, проснувшегося после десятилетней спячки.

Ствол мозга оживал. Дыхательный центр, придавленный кристаллом, получил свободу, и ядра блуждающего нерва начали восстанавливать контроль над сердцем и сосудами. Организм Анны впервые за годы попробовал справиться сам, без костылей из норадреналина и Искры.

Ника быстро обошла стол, достала из кармана халата фонарик и приподняла веко пациентки. Луч скользнул по зрачку, и зрачок сжался. Быстро и уверенно.

– Фотореакция живая, – сказала Ника. – Оба зрачка, одинаковые, среднего размера.

И тут аппарат ИВЛ подал сигнал. Короткий двойной писк, и на дисплее вентилятора загорелся жёлтый индикатор, означавший одно: пациент пытается вдохнуть самостоятельно, конфликтуя с заданным машинному ритму.

Анна дышала. Ее грудная клетка двинулась вразнобой с аппаратом, и датчик давления зафиксировал отрицательное усилие на вдохе, слабое, но настоящее.

Я стянул перчатки и бросил их в лоток. Пальцы у меня были белыми от часов в перчатках, с глубокими складками на подушечках, и мелкая дрожь, та самая, убранная Никиной Искрой, вернулась.

– Ника, – сказал я. – Переведи вентилятор в режим поддержки. Норадреналин снижай медленно, по пять микрограммов в час. Если давление будет держаться выше восьмидесяти систолического без вазопрессора, убирай его совсем. Рану я закрою сам.

Ника кивнула и повернулась к аппарату ИВЛ, переключая режимы. Я взял иглодержатель, нить и начал ушивать твёрдую мозговую оболочку, стежок за стежком, и движения были медленнее, чем в начале операции, точность упала, но оболочка легла ровно.

Я уложил костный лоскут на место и зафиксировал его титановыми пластинками из укладки. Мышцы ушил послойно. Кожу стянул узловыми швами. Под апоневроз завёл тонкий силиконовый дренаж.

Повязку наложила Ника. Она обернула голову Анны стерильным бинтом, закрепила пластырем.

Я выпрямился и отступил от стола.

Спина разогнулась с трудом, позвонки хрустнули в поясничном отделе, и от этого хруста по ногам прошла волна тупой ломящей боли. Я простоял над столом четыре часа, согнувшись под микроскопом, тело напомнило об этом разом, всеми мышцами, от затылка до стоп. Халат на спине был мокрым, и прохладный воздух бокса забрался под ткань.

Радулов стоял у стены. Он не двигался с того места, где стоял последний час, после того как я забрал у него крючки и отпустил от стола. Лицо, освещённое зеленоватым светом мониторов, было лицом человека с рухнувшим фундаментом.

Он смотрел на экран кардиомонитора, на ровные пики кривой, на цифры давления, ползущие вверх, и на жёлтый индикатор аппарата ИВЛ, мигавший с каждой попыткой Анны вдохнуть самостоятельно.

– Ты растворил его, – произнёс он. Голос был глухим. – Химией. Ты взял и растворил его, как накипь.

Я повернулся к нему. Усталость навалилась вся разом, в висках стучала пульсирующая боль, но я держал взгляд на его лице и не отводил.

– Десять лет ты выкачивал Искру из людей и духов и вливал её в свою жену, – сказал я, и голос мой звучал ровно, потому что злость перегорела где-то на третьем часу операции и оставила после себя сухой и холодный осадок. – Десять лет ты кормил кристалл, убивавший её. Искра уплотняла его, наращивала кристаллическую решётку, и с каждой порцией он рос и давил сильнее. Ты сам ускорял её смерть и думал, что спасаешь.

Радулов побелел. Я видел, как отхлынула кровь от его скул, и по тому, как дернулся кадык, понял, что до него дошло. Десять лет. Сеть по выкачиванию Искры, сожжёные души, высосанные досуха духи, мёртвый город за стенами этого бункера, тысячи людей, бродящих по улицам Эфеса пустыми оболочками, и всё это ради лечения, от которого пациентке становилось хуже с каждой процедурой.

– А вылечила её земная химия, – продолжил я. – Хелатирующий агент, связывающий ионы кальция. Копеечное лекарство из любой аптеки. И скальпель.

Радулов открыл рот и закрыл. Он хотел что-то сказать и не мог, и я видел, как по его лицу проходят судороги мышц, не складывающиеся ни в одно выражение, потому что для того, что он сейчас чувствовал, выражения не существовало.

– И твоя точная рука, – вдруг решился сказать он.

– Она будет жить, – сказал я. – Ствол мозга восстанавливается. Дыхательный центр заработал, сосудодвигательный тоже. Через сутки мы снимем её с аппарата. Через неделю она начнёт приходить в сознание, если деструкция коры не зашла слишком далеко. Я не могу этого гарантировать, потому что десять лет компрессии ствола оставляют следы. Но шанс есть, и он настоящий.

Я сделал шаг к нему. Между нами осталось меньше метра, и я смотрел в глаза, одинаковые с моими, светло-серые, с тем же разрезом, с той же манерой смотреть в упор.

– Я свою часть сделал, – сказал я. – Теперь твоя очередь. Отключай установку. Сейчас же. Каждый час, пока она работает, у людей в Эфесе гибнут нейроны, и через неделю процесс станет необратимым. Ты хотел лекаря, ты его получил. Теперь выполняй условие.

Радулов молчал. Он смотрел на меня, и в глазах его стояло что-то, чему я не мог подобрать названия, тяжёлая мешанина из ненависти к себе и вынужденного уважения к сыну, сломавшему его конструкцию.

За его спиной, на экране монитора, сердце Анны билось ровно. Семьдесят шесть ударов в минуту. Давление, девяносто два на шестьдесят. Индикатор самостоятельного дыхания мигал и мигал, мерно, живой.

Радулов выдохнул. Медленно, всей грудью, и с этим выдохом из него вышло то, что я принял за растерянность. Плечи расправились, спина выпрямилась, и лицо, секунду назад раздавленное пониманием собственной ошибки, затвердело, стянулось обратно в ту самую маску холодного расчёта, с какой он наводил на Нику ствол. Губы его раздвинулись, и он захлопал. Медленно, тяжёлыми ладонями, три раза, и каждый хлопок отозвался в бетонных стенах бокса гулким шлепком.

– Браво, – произнёс он. – Ты действительно гений, Илья. Руки хирурга, голова диагноста и нервы мертвеца. Я тебя недооценивал. Больше не буду.

Он опустил руки и посмотрел на меня. Глаза его были сухими и спокойными.

– Установку я не отключу, – сказал он. – И ты это понимаешь. Мне нужна Искра для Анны ещё как минимум недели две, пока ствол не восстановится до уровня, при котором можно отключить стазис-кокон. Без Искры кокон рухнет, а без кокона откажут почки, и через трое суток она умрёт от уремии. Химия твоя убрала кристалл. Красиво. Но химия не заменит Искру, а Искра идёт из города.

Он говорил ровно, без надрыва.

– Канцелярия подождёт, – продолжил он. – Люди Серебряного наверху, за решёткой. Они никуда не денутся. А ты, Илья, будешь лечить мою жену до полного выздоровления. Здесь, в этом боксе. Ты и твоя Ника.

Его правая рука скользнула под полу пиджака и вернулась с пистолетом. Тем самым, тяжёлым, армейским, с воронёным стволом, и в тусклом свете бокса вороньё покрытие блеснуло маслянисто. Ствол развернулся в сторону Ники.

Ника стояла у аппарата ИВЛ, ее левая рука лежала на панели управления вентилятором. Она увидела пистолет, и пальцы на панели замерли, но лицо осталось неподвижным. Она уже видела этот ствол, и второй раз он подействовал слабее.

– Вы оба пройдёте в соседнее помещение, – сказал Радулов, и голос его стал деловым. – Там есть кровати, вода и еда. Дверь закрывается снаружи. Вы останетесь здесь, пока Анна не встанет на ноги. После этого я вас отпущу. Живыми.

Я смотрел на ствол, направленный в Нику, и второй раз за этот день холодная ярость поднялась из живота и упёрлась в горло. В первый раз, я её проглотил, потому что выбора не было. Сейчас выбор был.

Я сделал два шага влево, к изголовью операционного стола, и встал рядом с аппаратом ИВЛ. Правая рука легла на силовой кабель, уходивший от аппарата к розетке в стене. Левая опустилась на замок центрального венозного катетера, торчавшего из подключичной вены Анны.

Пальцы обхватили разъём, и я почувствовал под подушечкой указательного пальца пластиковый фиксатор, державший катетер на месте.

Радулов проследил за моими руками. Ствол пистолета качнулся в мою сторону, потом вернулся к Нике, и в этом коротком колебании я прочитал то, чего он ещё не понял.

– Один рывок, Григорий, – сказал я. – Я вырву катетер и обесточу контур. Прямо сейчас. У неё тяжёлый постоперационный отёк ствола мозга. Самостоятельное дыхание держится на нитке, дыхательный центр только проснулся и ещё не окреп. Без аппарата она задохнётся. А ты стоишь в четырёх метрах от стола и не успеешь добежать, переподключить аппарат и заново канюлировать вену за это время. Никто не успеет.

Радулов побледнел. Ствол пистолета дрогнул и замер, и я видел, как сузились его зрачки, это был рефлекс на выброс адреналина.

– Ты не посмеешь, – произнёс он, и впервые за всё время голос его дал тонкую трещину, едва различимую, но я её услышал. – Это твоя мать. Ты лекарь, Илья. Ты только что четыре часа стоял над ней, по локоть в её черепе, и спасал ей жизнь. Ты не убьёшь собственную пациентку.

– Меня волнует моя жена, – сказал я. – И мой ребёнок, живущий у неё под сердцем. Они мои. А вас двоих я вижу второй раз в жизни. Для меня ты террорист, наводящий ствол на беременную женщину. А она, – я кивнул на Анну, – пациент, чьё имя я узнал несколько часов назад.

Глава 13

Грач стоял рядом с кушеткой и не двигался. Он взял у Зиновьевой распечатку с анализами, прочитал и положил на стол. Потом он снял с шеи фонендоскоп и шагнул к пациенту.

– Снимите пиджак и рубашку, пожалуйста, – сказал он. – Дышите глубоко, ртом.

Аркадий Дмитриевич послушно снял пиджак, расстегнул рубашку, и Грач приложил мембрану к его спине, между лопатками. Пациент вдохнул, выдохнул. Грач переставил мембрану ниже. Ещё вдох, ещё выдох. Перешёл на левую сторону, спустился к базальным отделам лёгких, потом вернулся наверх.

Лицо Грача изменилось. Семён это видел отчётливо, потому что стоял напротив и наблюдал за диагностом. Глаза Грача сузились, губы сжались, и между бровями проступила складка.

Грач переставил мембрану на переднюю поверхность грудной клетки, на область сердца. Прижал, замер. Перенёс мембрану на другую точку, ближе к грудине. Снова замер. Ещё одна точка, над верхушкой сердца.

Он опустил фонендоскоп.

– Семён, – сказал он тихо. – Пропальпируй ему живот.

По тону Грача, по тому, как он произнёс эту просьбу, Семён понял, что диагност нашёл что-то, и найденное не совпадало с распечаткой анализатора. Семён подошёл к кушетке, попросил пациента лечь, и Аркадий Дмитриевич откинулся на спину.

Семён положил правую ладонь на живот пациента, на эпигастральную область, и начал пальпацию. Поверхностная пальпация прошла без особенностей, передняя брюшная стенка была мягкой, безболезненной. Семён перешёл к глубокой, погружая пальцы под рёберную дугу справа, в область печени.

Пальцы упёрлись в камень.

Семён остановился. Надавил снова, глубже, и ощущение подтвердилось. Под правой рёберной дугой, на месте печени, лежало нечто плотное и край был бугристым, с выступами и впадинами. Нормальная печень мягкая, податливая, с гладким и ровным краем. Под пальцами Семёна лежала печень, превратившаяся в булыжник.

– Аркадий Дмитриевич, – спросил Семён, не убирая руки, – вам больно?

– Нет, – ответил пациент, и в голосе его мелькнуло недоумение. – Вы сильно давите, я чувствую давление, но боли нет. А что?

Семён убрал руку и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него, и по лицу Семён прочитал то, что Грач услышал в фонендоскопе.

– Печень каменная, – сказал Семён, – с бугристым краем. Выступает на четыре пальца из-под рёберной дуги. На ощупь напоминает терминальный цирроз или массивное метастатическое поражение.

– А в сердце шум трения перикарда, – сказал Грач. – Грубый, скребущий, слышен во всех точках. И глухие, задавленные тоны, будто сердце бьётся через подушку. Перикардиальный выпот. Много жидкости вокруг сердца.

Зиновьева подняла голову от бланков. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке, улыбка с его лица сползла, и на её месте появилось выражение человека, услышавшего слова, смысл которых он не понимал, но тон которых не оставлял места для оптимизма.

– Подождите, – сказала Зиновьева. – Билирубин тринадцать. АЛТ двадцать два. Это норма. Если печень разрушена до состояния камня, билирубин должен быть за двести. Трансаминазы за тысячу. Эти ферменты выходят в кровь при распаде гепатоцитов, и если печень гибнет, они зашкаливают. А они в норме. Так не бывает.

Ордынская отошла от стены. Она стояла рядом с кушеткой и смотрела на пациента. Она приподняла обе ладони, поднесла их к его грудной клетке и тут же, поморщившись отдёрнула.

– Поэтому моя Искра соскальзывает, – произнесла она тихо. – Органы разрушены. Я чувствую распад, гибель тканей на глубоком уровне. Но на поверхности, в крови, всё зафиксировано. Кто-то удерживает его анализы в норме. Или что-то. Показатели крови заморожены, пока тело гниёт.

В смотровой стало тихо. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке и переводил взгляд с одного лекаря на другого, его загар казался теперь гримом, нанесённым поверх того, что происходило внутри.

Грач медленно опустил фонендоскоп на стол. Потом он повернулся к пациенту, перевёл взгляд на Семёна, Ордынскую, и в его глазах ушел страх. Ушла тоска. На их месте стоял холодный, въедливый азарт диагноста, получившего задачу.

– Его лекарь был прав, – сказал Грач. – Аркадий Дмитриевич действительно умрёт до конца месяца. Мы должны найти причину, и мы понятия не имеем, с чего начинать, потому что его кровь нам лжёт.

Грач посмотрел на Семёна. В этом взгляде не было прежнего превосходства и утренней тоски. Был вопрос, обращенный к равному.

– Созывай консилиум, – сказал он.

* * *

Симбиоз. Слово было непонятно, но смысл он ухватил мгновенно, потому что смысл описывал то, что Фырк переживал каждый день рядом с двуногим и для чего у него до сих пор не было слова.

Он считал, что помогает Илье. Подсказывает, наводит на сосуды, указывает на патологию, невидимую глазу, ворчит, ругается и снова подсказывает. Помощь шла в одну сторону, от духа к смертному, за триста лет Фырк привык к этой модели.

Оказывается, помощь шла в обе стороны. Двуногий отдавал ему что-то, чему в учебниках Фырка названия не было. Он усиливал Фырка присутствием, и эта сила росла с каждым месяцем привязки.

Материализация во время схватки с ментальным конструктом Демидова, Фырк до сих пор не понимал, как у него это получилось. Но он была не только случайностью, но и результатом силы Фырка.

Трёхсотлетний дух, мелкий бурундук, вдруг обрёл физическое тело и ударил тварь, созданную магистром-менталистом, с такой силой, что конструкт рассыпался. Откуда взялась эта сила? Фырк списывал её на адреналин и везение. Ррык только что объяснил, откуда она взялась на самом деле.

Из симбиоза с двуногим, с конкретным, с Ильёй Разумовским, именно за этот симбиоз его собирались распылить.

На каменном уступе верхнего яруса шевельнулся Ворон. Единственный глаз с вертикальным зрачком, холодный, повернулся к арене, и Фырк увидел, как Ворон приподнял обрубок левого крыла, потерянного в схватке, о подробностях которой было неизвестно.

– Я тоже, – произнёс Ворон, и голос его был скрипучим, лишённым всякой торжественности. – Я объединил силы с человеком. С менталистом из Канцелярии Императора. Игнатий Серебряный. Мы работали вместе, и после этого я стал сильнее, чем был до падения. Крыло я потерял в одиночку. Силу вернул в паре.

На ярусах загудело. Гул поднимался волнами, перекатываясь от нижних рядов к верхним, и Фырк чувствовал, как дрожит базальт арены под лапами. Духи переговаривались, поворачивали головы, и по амфитеатру пробегали тревожные, частые вспышки света.

Змей резко свёл кольца. Голова его метнулась к Ворону, язык выстрелил из пасти и повис в воздухе в метре от единственного глаза птицы. Ворон не шевельнулся.

– Такого не было со времён первых Пактов, – прошипел змей, и от шипения по стенам амфитеатра побежала изморозь. – Четыре тысячи лет мы жили по Уставу, четыре тысячи лет равновесие держалось, и вот птенец и котёнок заявляют мне, что Устав ошибался?

Люмьер расправил крылья. Звёздные перья развернулись над троном, и амфитеатр стих.

– Достаточно, – произнёс орёл, и в голосе его Фырк услышал сомнение. Главный Судья сомневался, и от этого свиток в его когтях дрогнул, и по полупрозрачному пергаменту прошла рябь. – Совету предъявлены факты, меняющие суть обвинения. Три духа, привязанные к смертным, заявляют об усилении Искры. Совету необходимо время для изучения.

Люмьер повернулся к змею.

– Великий Обвинитель, распыление откладывается до завершения совещания.

Змей зашипел. Протяжно, и от этого шипения у Фырка заныли скулы. Его язык метнулся в воздухе, ощупывая пространство перед мордой орла, жёлтые глаза сузились до двух вертикальных щелей. Потом змей медленно, плотнее свернул кольца и опустил голову на верхний виток. Он согласился. Вынужденно, скрипя зубами, но согласился.

Фырк стоял на арене и чувствовал, как по хребту проходит судорога облегчения. Распыление отложено. Пока отложено, на час, на день, на сколько хватит терпения у изумрудного змея и каждая выигранная минута была минутой жизни.

Стражи двинулись к нему. Каменные ноги загрохотали по арене, алебарды качнулись, и правый страж протянул руку к Фырку.

Серебристая искра вспыхнула в центре арены.

Она появилась без звука и предупреждения, яркая точка, повисшая в воздухе на уровне груди каменного стража. Страж отдёрнул руку, потому что искра обожгла каменные пальцы.

Точка расширилась, закрутилась воронкой, и воронка прорвала пространство, и из прорехи, из серебристого мерцания, на арену вывалилось маленькое серое тело с растопыренными перепонками между лапами.

Белка-летяга приземлилась на полированный базальт, проехала на животе полметра и вскочила на все четыре лапы. Серебристый мех стоял дыбом, уши прижаты к голове, большие глаза бегали по амфитеатру.

Фырк уставился на неё. Она запыхалась, мех на боках ходил ходуном от частого дыхания, и в ее глазах горела настоящая, звериная паника.

Белка проигнорировала Люмьера и змея. Стражей, ярусы с сотнями древних духов, глядевших на неё. Она развернулась к залу и крикнула. Ее тонкий, с вибрирующим обертоном голос ударил по амфитеатру, отразился от базальтовых стен и вернулся эхом.

– Меня зовут Айла! Я дух-хранитель султана в Измире. Радулов! Он открыл ловушку! Лукумон в западне, под землёй, с женой! Радулов вооружён и угрожает его убить! Ему нужна помощь, сейчас, немедленно!

Амфитеатр вздрогнул. По ярусам прошла волна движения, сотни голов повернулись к арене, и Фырк услышал, как Ррык утробно зарычал и от этого рычания ближайшие ложи задрожали.

Фырк перестал думать. Суд, распыление, Устав, змей с изумрудной чешуёй, всё это вылетело из головы мгновенно, и на месте, занятом секунду назад страхом за собственную жизнь, осталось одно слово.

Двуногий.

Он рванулся к Айле, к серебристому мерцанию портала, ещё державшемуся за её спиной, и лапы ударили по базальту с частотой, на какую был способен бурундук, бегущий со скоростью, превышавшей его собственные представления о возможном. Два метра до портала, полтора, метр.

Каменные древки скрестились перед его мордой.

Стражи перехватили его алебардами, образовав крест из двух каменных древков, и Фырк врезался в них грудью. От удара его отбросило назад, и он перекувырнулся на спину.

Фырк вскочил и бросился снова. Ударился о древки, отлетел, вскочил, ударился. Каменные стражи стояли неподвижно, и алебарды держали крест. Фырк бился о них ритмично и бесполезно.

Как Айла прошла сюда? А ему не выбраться никак!

– Пустите меня! – крикнул он, и голос его сорвался на визг, и от этого визга по арене прошла дрожь. – Ему нужен его Сонар! Без меня он слепой! Пустите!

Люмьер смотрел на бурундука, бившегося о каменные алебарды. Змей поднял голову с колец и тоже смотрел. Ррык привстал на передних лапах, и грива его пылала. Шипа стояла на арене рядом с Айлой, и ее хвост ходил из стороны в сторону, как маятник.

Совет молчал. Сотни древних духов смотрели на маленького бурундука, колотившего каменные алебарды лапами, и молчали, и в этом молчании, в тишине лунного амфитеатра, под голубым диском Земли, висевшим над сводом, звучал один хриплый, срывающийся голос.

– Пустите меня к нему.

* * *

Ника стояла и молчала. Она смотрела на меня, и я поймал краем зрения её взгляд. Она не знала, блефую я или нет. Фельдшер в ней оценивал ситуацию клинически: послеоперационный отёк ствола, зависимость от аппарата, центральный катетер. Всё, что я сказал о девяноста секундах, было правдой, и она это знала лучше меня. Но Ника смотрела на меня сейчас глазами жены, и эти глаза искали на моём лице подсказку, и я не дал ей ни одной, потому что подсказка сломала бы блеф.