Текст книги "Лекарь Империи 21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Отставить, капитан, – сказал я.

Балков остановился. Я говорил ровным твердым голосом, без крика и повышенного тона.

– Ваша операция провалена, – сказал я. – Радулов был здесь лично. Он держал мою жену под прицелом, пока я оперировал эту женщину. Потом он ушёл. Сбежал прямо у вас из-под наблюдения, через бункер, который вы должны были контролировать. Вы упустили след, капитан. Так что опустите оружие, уберите людей от моей жены и начните искать, каким путём он покинул этот бункер, потому что каждая минута, которую вы тратите на то, чтобы целиться в меня, даёт ему фору.

Балков стоял передо мной, я видел, что он обрабатывал информацию. Капитан Канцелярии Императора, профессиональный менталист, оперативник со стажем, и его разбор полётов я только что провёл при подчинённых, в тоне, который не допускал возражений.

– Женщина на столе, – я указал на Анну, – моя мать. Биологическая. Я ее оперировал, вскрыл череп и удалил новообразование из ствола мозга. Послеоперационное состояние нестабильное. Она на аппаратном дыхании с вазопрессорной поддержкой. Мы забираем её в Муром.

– В Муром? – повторил Балков.

– В Муромскую областную больницу, в реанимационное отделение, где есть нейрохирургический мониторинг, штат и оборудование. Операция раскрыта, прятаться в Эфесе больше нет смысла. Мне нужен безопасный воздушный транспорт, медицинская бригада сопровождения и реанимационный комплект для перевозки тяжёлой нейрохирургической пациентки. Аппарат ИВЛ, монитор, инфузоматы, запас вазопрессоров на восемь часов.

Балков посмотрел на Анну, на экран монитора, на зелёную кривую ЭКГ, бившуюся ровно, и я видел, как его мозг перестраивался с режима штурма на режим логистики. Капитан Канцелярии не был дураком.

Он понимал, что ситуация вышла за рамки его сценария, и в новом сценарии мастер-целитель, оперировавший свою мать в подземном бункере международного террориста, имел приоритет над протоколом.

– И свяжите меня с Серебряным, – добавил я. – Немедленно.

Балков поднял голову.

– С магистром Серебряным? – переспросил он. В голосе мелькнуло сомнение человека, получившего приказ, выходивший за рамки его полномочий.

– С магистром Серебряным, – подтвердил я. – У меня к нему очень серьёзные вопросы по поводу того, кого именно он использовал как наживку для этой операции. Кого поставил сюда, в подвал, рядом с Радуловым, и забыл упомянуть, что этот человек, моя мать.

Балков молчал. Потом он опустил оружие, повернулся к своим людям и кивнул.

– Свободное движение, – скомандовал он. – Контроль периметра. Розовский, вызывай транспорт. Ефимов, свяжись со штабом, мне нужна линия на магистра Серебряного.

* * *

В три часа ночи ординаторская диагностического центра выглядела как поле боя.

На столе стояли четыре пустых кофейных чашки, составленных кольцом вокруг раскрытого справочника по токсикологии, закладки торчали из каждой третьей страницы.

Рядом лежал том Гофмана по гематологии, открытый на главе «Патология гемопоэза», и поверх него, скомканные распечатки ЭКГ, исписанные пометками на полях.

Маркерная доска была заполнена целиком, формулами метаболических путей, схемами кроветворения и гипотезами, каждая из которых была перечёркнута жирной красной линией.

Зиновьева сидела за столом и тёрла покрасневшие глаза. Её очки лежали на столе, потому что глаза устали от фокусировки после восьми часов работы с микроскопом и распечатками. Без них лицо её выглядело младше и уязвимее.

Семён стоял у окна и смотрел на тёмный двор больницы. Фонарь над входом в приёмный покой горел тускло, и в его свете было видно, как мелкий дождь сечёт лужи на асфальте. Последний час он ходил по комнате от окна к двери и обратно, и ноги гудели от усталости, но сидеть он не мог, потому что сидя думалось хуже.

Грач стоял у доски. Маркер в его руке был третьим за вечер, два предыдущих закончились. Грач смотрел на схемы и перечёркнутые гипотезы, он работал на пределе.

В палате четвёртого этажа спал Аркадий Дмитриевич. Или пытался спать. Монитор у его кровати показывал пульс сто десять ударов в минуту, в покое, лёжа, с закрытыми глазами.

Шесть часов назад, когда его привезли из процедурной после стернальной пункции, пульс был восемьдесят четыре. С тех пор он рос, медленно, по два-три удара в час, и кривая на мониторе ползла вверх с неумолимостью графика, направление которого не вызывало сомнений.

– Тахикардия, – сказала Зиновьева, надевая очки и придвигая к себе свежую распечатку с монитора. – Пульс сто десять и растёт. Если его кровь, алхимический суррогат на перфторуглеродах, то вопрос один: почему сердце разгоняется?

Она положила распечатку на стол и постучала пальцем по цифрам.

– Кислородная ёмкость. Перфторуглеродные эмульсии переносят кислород за счёт физического растворения в жидкости, у них нет гемоглобина с его кооперативным связыванием. Ёмкость ниже, и при любом увеличении метаболической нагрузки, при воспалении, при распаде тканей, нагрузка растёт, система не справляется. Суррогат теряет кислородную ёмкость, и сердце компенсирует, гоняя его быстрее. Он задыхается на клеточном уровне, Семён. К утру мы получим инфаркт на фоне тканевой гипоксии.

– И что ты предлагаешь? – спросил Семён.

– Переливание эритроцитарной массы, – ответила Зиновьева. – Живые эритроциты с нормальным гемоглобином. Они встроятся в кровоток и возьмут на себя кислородный транспорт, пока мы разбираемся с остальным.

Семён посмотрел на неё. Зиновьева была въедливым и точным диагностом, её протоколы ни разу не подводили. Но сейчас она мыслила по учебнику, а учебник не предусматривал пациента с каменной печенью и синтетической кровью.

– Саша, – сказал он, – ты мыслишь стандартными протоколами. У него печень окаменела до состояния булыжника. Сосудистый эндотелий наверняка повреждён, мы не знаем, как изменился состав стенок. Если мы вольём ему живые донорские эритроциты, они вступят в контакт с суррогатом. Перфторуглеродная эмульсия имеет другую осмолярность, другой pH, другие поверхностные свойства. Живые клетки начнут лизироваться. Мембраны разрушатся, из эритроцитов выйдет свободный гемоглобин, он забьёт почечные канальцы. Тотальный гемолиз и ДВС-синдром. Мы его убьём своими руками.

Зиновьева открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Она знала, что Семён прав. Стандартные протоколы здесь не работали.

В ординаторской стало тихо. За окном стучал дождь.

Грач медленно повернулся от доски, его глаза лихорадочно блестели.

– Вы оба не видите главного, – сказал Грач. – Вы спорите о переливании и гипоксии, потому что пытаетесь лечить живого человека. А он больше не человек.

Зиновьева подняла голову. Семён остановился у окна.

– Объясни, – сказал Семён.

Грач повернулся к доске, стёр всё одним движением и посередине нарисовал один большой замкнутый круг.

– Этот суррогат – шедевр биомагической инженерии, – сказал он, обводя круг маркером. – Он не разрушается от токсинов мёртвой печени, потому что он их игнорирует, он не предназначен для взаимодействия с биологическими отходами организма. Он заменяет собой биологию пациента. Газообмен и гемостаз, суррогат всё это тянет на себе, и при этом выдаёт идеальную биохимию, которая заставила нас полдня ломать головы. Аркадий Дмитриевич не болеет, Семён. Он превращается. Его организм перестраивается в искусственный конструкт. Голем на алхимическом ходу.

Грач постучал маркером по кругу на доске.

– Костномозговые клетки, которые мы видели под микроскопом, с металлическим блеском и геометрической решёткой, это не мутация в привычном смысле. Это трансформация. Суррогат перепрограммирует ткани пациента, встраивая в них алхимическую матрицу. Печень окаменела первой, потому что через неё проходит весь объём крови, и суррогат начал перестройку с органа, имеющего максимальный контакт с ним.

– Но пульс растёт, – сказал Семён. – Если суррогат такой идеальный, почему тахикардия?

Грач нарисовал внутри круга стрелку, направленную к центру.

– Потому что суррогату нужна энергия, – ответил он. – Алхимические системы работают на Искре, – ответил он. – Суррогат жрёт внутренний резерв Искры самого Аркадия Дмитриевича. Использует его жизненную энергию как топливо для поддержания трансформации. Сердце разгоняется, потому что организм чувствует, что его ресурс утекает, и пытается компенсировать, как пытается любое тело, когда что-то высасывает из него силы. Это агония, Семён. Медленная, растянутая на дни.

– Сколько? – спросила Зиновьева.

– Его лекарь сказал, что до конца месяца, – ответил Грач. – Неделя, может, десять дней. Когда резерв Искры закончится, суррогату не на чем будет работать. Он сращу деградирует. И тело, которое он подменял собой, тело с мёртвой печенью, выпотным перикардом и перестроенным костным мозгом, обнажится. Аркадий Дмитриевич умрёт, и умрёт быстро.

Все в ординаторской молчали. Семён смотрел на круг со стрелкой на доске и думал о том, что где-то в мире существовал человек, создавший этот суррогат, и этот человек был талантлив с той разновидностью таланта, от которой хочется вымыть руки.

– Стандартные лекарства бесполезны, – сказал Грач. – Суррогат их проигнорирует так же, как игнорирует токсины печени. Нам нужно понять его структуру изнутри. Как он метаболизируется, где у него центр управления, откуда алхимическая матрица координирует перестройку тканей. Если мы найдём эту точку, мы сможем разработать антидот или хотя бы способ безопасно слить суррогат и заменить его донорской кровью без гемолиза.

Грач положил маркер на полку доски.

– Мне нужен маркер, – сказал он. – Контрастный агент с тяжёлыми металлами. Технеций-99 м в минимальном разведении. Мы вводим микродозу внутривенно и отслеживаем, как суррогат распределяет её по организму. Нормальная кровь разносит изотоп равномерно. Алхимический суррогат, нет. Он направит маркер туда, где идёт активная работа, к центру управления. Мы увидим эту точку на гамма-камере.

Зиновьева встала из-за стола.

– Денис, – сказала она, и голос её поднялся на полтона, – ты предлагаешь вводить радиоизотоп в нестабильную алхимическую среду? Мы понятия не имеем, как суррогат отреагирует на технеций. Тяжёлые металлы могут выступить катализатором. Если алхимическая матрица воспримет изотоп как угрозу, она может запустить защитную реакцию. Цепную и спонтанную. Мы получим экзотермический выброс в замкнутой системе, и пациент сгорит изнутри.

– Или взорвётся, – добавила она тише.

Грач посмотрел на неё. Потом на Семёна. Он не спорил с Зиновьевой, потому что Зиновьева была права, риск существовал, и был огромным. Но Грач молчал и смотрел на Семёна, и в этом взгляде Семён прочитал вопрос, обращённый к старшему.

Семён стоял у окна. Дождь за стеклом не прекращался. Пульс Аркадия Дмитриевича отстукивал сто десять ударов в минуту, и к утру будет сто двадцать, а к обеду сто тридцать, и где-то на этой кривой лежала точка невозврата, после которой сердце сдастся.

Семён вспомнил Илью. Не конкретный момент, а принцип, вбитый в него за месяцы работы рядом с Разумовским: лекарь не имеет права бояться рисковать, когда все безопасные варианты ведут к смерти пациента. Страх, это роскошь для тех, у кого есть запасной план. У Семёна запасного плана не было.

– Риск, девяносто процентов, – сказал Семён вслух, и собственный голос звучал для него чужим, спокойнее, чем он чувствовал себя внутри. – Шанс на спасение без этого, ноль. Илья рискнул бы.

Он отвернулся от окна. Посмотрел на Зиновьеву, на Грача, и ощутил, как что-то сдвигается внутри, в том месте, где у хирургов располагается способность принимать решения, от которых зависит чужая жизнь.

– Александра, – сказал Семён, – готовь изотоп. Технеций-99 м, минимальное разведение, десять милликюри. Денис, идём в процедурную.

Глава 16

Первым упал нейрохирург.

На его бейдже было написано латинскими буквами: «Доктор Кемаль Озтюрк». Он упалл у стены бокса, где стоял последние часы, и его тело, с руками по швам и мутными открытыми глазами, вдруг дрогнуло.

Я увидел, как зрачки, расширенные до краёв радужки, резко сузились. Мышцы лица ожили, губы шевельнулись, и из горла вырвался хрип, мокрый, булькающий, звук человека, которого вытащили из воды.

Он осел на пол. Колени подогнулись, спина поехала по стене, и он сполз на пол с выражением, проснувшегося посреди кошмара и не понимающего, где находится.

За ним начали оседать двое других, ассистенты, чьих имён я не знал, молодые хирурги, которых Радулов взял под ментальный контроль и использовал как живые инструменты для операции Анны.

Балков развернулся к ним, его двое людей рванули к турецким врачам, перехватывая падающие тела. Менталисты Канцелярии действовали на автомате, профессионально, один поддержал Озтюрка за плечи, второй проверил пульс на шее у ассистента. Я отметил это, но думал о другом.

Радулов ушёл. Его ментальный контроль обрывался постепенно. Хирурги, которые до этого зависли, приходили в себя. Обрыв контроля означал, что связь с хозяином была насильственной и внешней, в момент бегства Радулов просто отключил канал, бросив инструменты.

На стойке капельницы сидел Ворон. Единственный глаз смотрел на турецких хирургов, и по тому, как дух склонил голову набок, я понял, что он видел то же, что видел я.

– Лукумон, – сказал он. – Между моментом отключения и моментом полного пробуждения проходит окно, несколько минут, когда астральный след ещё свеж, когда остаточные образы ещё лежат на поверхности сознания.

– И? – нахмурился я.

– Я работал с Серебряным. Я знаю, как считывать остаточный ментальный след, – ответил Ворон, и скрипучий голос был сухим. – Серебряный делал это через тактильный контакт с объектом. Ему нужна была точка соприкосновения, через которую Искра входила в чужое сознание.

– Хочешь сказать, я могу увидеть Радулова, – догадался я.

– У тебя есть пять минут, – поправил Ворон. – След тает. Если хочешь что-то увидеть, действуй сейчас.

Я подошёл к Озтюрку. Нейрохирург сидел на полу и его мутные, блуждающие глаза медленно фокусировались на моём лице. Он узнавал меня. Губы шевельнулись, и я прочитал по ним слово, турецкое, которого не знал.

– Простите, – сказал я.

Я положил правую руку ему на плечо.

Ворон слетел со стойки и сел мне на левое плечо. Когти впились в ткань рубашки, и от его легкого тела, но пронизанного Искрой, шёл направленный холод, как луч фонаря в темноте. Ворон выстраивал линзу.

Меня затянуло.

Чужое сознание было тёмным и рваным. Я стоял посреди развороченной памяти турецкого хирурга, и обрывки его воспоминаний лежали вокруг меня, как разбросанные бумаги. Мимо мелькали личные образы, лицо женщины, детский смех, коридор университетской клиники. Я их отбрасывал.

Мне нужен был Радулов. Его след. Его план.

И я нашёл.

На дне сознания Озтюрка, там, где ментальный контроль Радулова оставил самый глубокий отпечаток, лежали визуальные фрагменты, обрывки образов, которые Радулов передавал через канал управления, когда давал хирургу инструкции. Радулов думал образами и они просочились в память инструмента.

Я увидел карту. Европа, от Атлантики до Урала, и на ней были точки, соединённые линиями. Прага, Вена, Стамбул, Эфес, знакомые узлы, о которых говорил Ворон. Но рядом с ними были другие, десятки точек, разбросанные по всему континенту, и от каждой шла линия к одному месту, к центру паутины, расположенному где-то в Восточной Европе. Изображение было размытым, я не мог прочитать название, но контуры границ, рек и горных хребтов отпечатались в моей памяти.

Карта мелькнула и исчезла. На её месте вспыхнул чертёж. Установка. Вот оно!

Масштабная линейка на полях чертежа показывала размеры, и когда мой мозг обработал цифры, в животе похолодело.

Промышленный комплекс, рассчитанный на выкачивание Искры в масштабах, которые делали Эфес демонстрационным стендом, игрушкой, пробным запуском перед чем-то настоящим.

Рядом с чертежом плавал ещё один образ, тусклый, почти угасший. Расчёты. Таблицы с цифрами, в которых я узнал единицы измерения Искры, архаичные, довоенные, но понятные. Числа в правой колонке были такими большими, что мой мозг отказывался их осмыслять. Радулов считал мощность. Он рассчитывал, сколько Искры можно выкачать из одного города, из области и страны.

Видение рвалось, как гнилая ткань. Образы тускнели. Ворон на моём плече сжал когти, и я почувствовал, как его Искра дрожит от напряжения, удерживая линзу, которая расплывалась.

Последним мелькнул силуэт. Тёмный, без деталей, больше человеческого роста. Радулов смотрел на что-то, и его взгляд, пропитавший этот образ, был наполнен тем, что я, лекарь, привыкший диагностировать эмоции по физиологическим маркерам, определил бы как предвкушение.

Браслет обжёг мне запястье. Он защитил меня. Я отдёрнул руку от плеча Озтюрка, видение рассыпалось и подземный бокс хлынул обратно.

– Что ты видел? – спросил Ворон.

Фырк на правом плече молчал. Он чувствовал мои эмоции через привязку, и по тому, как его тело напряглось, я знал, что он уловил главное.

– Эфес – это прототип, – сказал я. – Испытательный стенд. Радулов отрабатывал здесь технологию, тестировал её в малом масштабе. Где-то в Восточной Европе, в центре его сети, строится установка, рассчитанная на промышленное выкачивание Искры. Мощность в сотни раз больше. Он собирается высосать целый регион.

В боксе стало тихо. Ррык поднял голову, его грива вспыхнула ярче, с резким оранжевым оттенком. Шипа прижала уши.

– Карту запомнил? – спросил Ворон.

– Запомнил, – ответил я. – Размыто. Восточная Европа, горные хребты, реки. Точное место закрыто, но если наложить контуры на реальную карту, мы сузим поиск.

– Сузим, – повторил Ворон. – И найдём.

На моём плече шевельнулся Фырк. Коготки вцепились в воротник.

– Двуногий, – сказал он, и голос его был серьезным, без привычного ворчания, – этот твой папаша совсем с катушек слетел. Города ему мало. Регион подавай. Может, нам стоит поторопиться?

Я посмотрел на Озтюрка. Нейрохирург сидел на полу, обхватив колени руками, его глаза, освобожденные от ментального контроля, были глазами человека, пережившего что-то, для чего в турецком языке, скорее всего, тоже нет подходящего слова.

– Может, – сказал я. – Стоит.

* * *

Семён стоял над Аркадием Дмитриевичем в процедурной и проверял венозный доступ.

Стандартный катетер в локтевой вене был установлен Коровиным полчаса назад и по тому, как легко входил физиологический раствор, Семён знал, что проходимость была хорошей.

Странно было другое, в месте прокола, где игла вошла в вену, из-под кожи шла лёгкая, еле заметная вибрация, ощутимая только кончиками пальцев, прижатых к предплечью пациента. Суррогат пульсировал внутри сосудов.

Аркадий Дмитриевич смотрел в потолок. Пульс на мониторе показывал сто четырнадцать. За последний час он вырос ещё на четыре удара. Кривая на экране ползла вверх с настойчивостью, от которой Семёну хотелось отвернуться.

Грач стоял у стены с планшетом, на экране которого была открыта программа для обработки гамма-снимков. Зиновьева держала в руках шприц с технецием-99 м, десять милликюри в разведении, прозрачная жидкость, в которой невидимые глазу атомы испускали гамма-кванты с энергией сто сорок килоэлектронвольт. На её руках были двойные перчатки, а поверх халата, тяжелый свинцовый фартук.

Ордынская стояла в дальнем углу процедурной. Руки опущены вдоль тела, пальцы чуть разведены, по кончикам её пальцев пробегало тусклое мерцание Искры. Она была готова. Если суррогат пойдёт вразнос, Ордынская была единственной в комнате, кто мог попытаться сбить реакцию биокинезом.

– Аркадий Дмитриевич, – сказал Семён, – мы вводим контрастный препарат. Вы можете почувствовать тепло или покалывание. Если боль станет сильной, скажите.

– Делайте, – ответил пациент. Голос его звучал спокойно, с усталой покорностью.

Семён кивнул Зиновьевой. Она подошла, присоединила шприц к катетеру и начала медленно, по миллилитру вводить. Семён следил за монитором, за пульсом, сатурацией и давлением, готовый остановить процедуру при первом признаке реакции.

Первые два миллилитра прошли без изменений. Пульс держался на ста четырнадцати. Давление стабильно. Сатурация девяносто семь. Зиновьева ввела третий миллилитр.

На четвертом миллилитре Аркадий Дмитриевич дернулся.

Это было внезапно. Тело пациента выгнулось на кушетке, спина оторвалась от поверхности, и из горла вырвался высокий, сдавленный звук, похожий на свист. Бронхоспазм. Дыхательные пути закрывались.

Монитор взвыл. Пульс прыгнул со ста четырнадцати на сто сорок и продолжал расти. Сто сорок пять. Сто пятьдесят два. Давление упало с восьмидесяти на шестьдесят пять, и сатурация покатилась вниз, девяносто два, восемьдесят девять, восемьдесят шесть.

– Цепная реакция! – крикнула Зиновьева, отдергивая шприц от катетера. – Суррогат реагирует!

Семён это видел. Под кожей предплечья пациента, вдоль вен, проступило тусклое свечение, оно ползло от места инъекции к плечу, к подключичной вене, и по мере продвижения становилось ярче. Вены вздувались, их контуры рельефно обозначились под кожей, серебристый свет пульсировал внутри, в ритме, не совпадающем с ударами сердца.

Пульс взлетел до ста пятидесяти восьми. Сто шестьдесят два. Аркадий Дмитриевич хрипел, и каждый вдох давался ему с усилием, от которого ходила грудная клетка и белели пальцы, вцепившиеся в край кушетки.

– Адреналин! – скомандовал Семён. – Подкожно, ноль-три миллиграмма. Лена, гаси его!

Зиновьева уже набирала адреналин в инсулиновый шприц. Ордынская шагнула из угла. Её руки легли на грудную клетку Аркадия Дмитриевича, и от ладоней по коже пациента расплылось зеленоватое, обволакивающее мерцание Искры.

Биокинез вошёл в тело, Ордынская от усилия сцепила зубы. Суррогат сопротивлялся. Её Искра снова соскальзывала, но Ордынская давила, продавливала контакт через синтетическую среду, и под ее ладонями температура тела медленно, по десятой доле градуса начала снижаться.

Зиновьева ввела адреналин. Семён ждал. Пять секунд, десять, пятнадцать, и на двадцатой бронхоспазм начал отпускать. Хрип в горле стал мягче, грудная клетка расправилась и следующий вдох вошёл глубже.

Пульс застыл на ста шестидесяти четырёх. Потом качнулся вниз. Сто шестьдесят. Сто пятьдесят шесть.

– Гамма-камера! – сказал Грач. Он стоял у двери и держал её открытой. – Сейчас, пока свечение на пике! Везите его!

Семён и Коровин перекатили кушетку по коридору в радиологический кабинет. Гамма-камера, громоздкий аппарат с двумя детекторными головками, висела над столом, они переложили под нее Аркадия Дмитриевича.

Пациент тяжело дышал, но сатурация поднялась до девяноста одного и серебристое, пульсирующее свечение под кожей, было ярким, достаточно ярким, чтобы гамма-камера поймала распределение изотопа.

Грач запустил сканирование. Детекторные головки качнулись, аппарат загудел и на экране планшета начала проявляться картинка, точка за точкой, строка за строкой.

Семён смотрел на экран. Зиновьева стояла рядом, она видела то же, что видел он.

Грач выхватил планшет. На экране светился силуэт тела Аркадия Дмитриевича, и технеций-99 m, захваченный суррогатом, обозначил распределение алхимической среды по организму.

Грач ожидал увидеть яркую точку, фокус, центр управления, артефакт или сгусток энергии в сердце, в мозге, в печени, точку, куда стекались нити алхимической матрицы и откуда шло управление трансформацией.

На снимке точки не было. Свечение было равномерным. По всему телу, от макушки до пяток, одинаковая интенсивность, без пиков и провалов. Суррогат заполнял его целиком, у него не было центра. Он сам был центром. Каждая молекула синтетической крови несла в себе часть алхимической программы, и вместе они работали как распределённая сеть без узлов и иерархии, без единого слабого места.

Грач опустил планшет. Его лицо было серым.

– Нет центра, – сказал он. – Суррогат распределён. Децентрализован. Нет точки, которую можно выключить.

Зиновьева медленно убрала ладонь от губ.

– Эксперимент провалился, – сказала она тихо.

В радиологическом кабинете было тихо, если не считать гудения гамма-камеры и хриплого дыхания Аркадия Дмитриевича. Пульс на мониторе показывал сто сорок восемь и медленно снижался. Серебристое свечение угасало под его кожей.

Семён стоял у кушетки и смотрел на снимок, на равномерное свечение, заливавшее контуры человеческого тела, и думал о том, что Илья на его месте уже придумал бы следующий шаг. У Семёна следующего шага не было.

Грач положил планшет на стол гамма-камеры, повернулся к Семёну и сказал:

– Мне нужно подумать.

Семён кивнул. Думать Грач умел. Вопрос был в том, хватит ли им времени.

* * *

Дирижабль набирал высоту, а я считал вдохи аппарата ИВЛ.

Двенадцать в минуту, дыхательный объём четыреста миллилитров, давление на вдохе восемнадцать сантиметров. Мобильный вентилятор, закреплённый ремнями к переборке грузового отсека, работал ровно, его механический выдох сливался с гулом двигателей, вибрировавшим в полу под ногами.

Анна лежала на реанимационных носилках, зафиксированная ремнями, трубка эндотрахеального тубуса уходила в горло, заклеенная пластырем на подбородке.

Я сидел рядом с ней на откидном сиденье и держал руку на её запястье, считая пульс вручную. Монитор висел на кронштейне над носилками и показывал то же самое, что я чувствовал пальцами.

Восемьдесят два удара, ритм синусовый, наполнение слабое, но стабильное. Систолическое давление девяносто шесть. Инфузомат слева гнал физраствор со скоростью сто двадцать миллилитров в час, инфузомат справа капал норадреналин на ноль-восемь микрограмм в минуту.

Дренаж из операционной раны отводился в градуированный мешок, закреплённый на раме носилок, и за последние два часа отделяемого набралось восемнадцать миллилитров, прозрачного, без примеси крови.

Восемнадцать миллилитров. Норма. Пока норма.

Ника сидела по другую сторону носилок, её руки, в перчатках, лежали на бедре Анны, удерживая пациентку от соскальзывания при крене. Лицо Ники было серым от усталости, под глазами залегли тёмные тени, с синеватым оттенком, которые появляются после суток без сна. Она не жаловалась. Ника никогда не жаловалась.

Фырк сидел на моём плече и молчал. Молчание Фырка было событием, и оно означало, что бурундук чувствовал то же, что чувствовал я. Каждая минута полёта была минутой риска, потому что пациентка была достаточно нестабильна.

Дирижабль прошёл три тысячи метров. Капитан Балков сообщил по внутренней связи, что они пересекают береговую линию Турции и выходят над Чёрным морем. Я проверил давление, девяносто четыре на шестьдесят два.

Чуть ниже. Высота влияла, разреженный воздух при наборе уменьшал парциальное давление кислорода, и лёгкие, работавшие на аппарате, получали чуть меньше с каждой сотней метров набора.

– Сатурация? – спросил я Нику.

– Девяносто пять, – ответила она. – Была девяносто семь при взлёте.

Два процента. Терпимо, но тенденция нехорошая.

Дирижабль тряхнуло. Качнулся пол, скрипнули крепления носилок, и монитор на кронштейне дёрнулся. Ника перехватила раму носилок обеими руками. Давление на мониторе качнулось, восемьдесят восемь на пятьдесят шесть.

Я посмотрел на браслет. Зелёные насечки мерцали неровно, рваным ритмом. По коже от браслета расходилось покалывание, которого не было. Мы входили в зону, где астральные потоки менялись.

Граница Турции и нейтральных вод, пересечение государственных магических контуров, и каждый контур создавал возмущение в астральном поле, от которого реагировала Искра внутри пациентки.

Второй удар тряски был сильнее. Дирижабль провалился на воздушной яме, и мой желудок ушёл вверх. В ту же секунду монитор над головой Анны взвыл тревожным сигналом.

Давление рухнуло. Систолическое шестьдесят два. Шестьдесят. Пятьдесят восемь. Пульс прыгнул на сто двадцать, и кривая ЭКГ задёргалась, с уширенными комплексами. Я увидел экстрасистолу, одиночную, потом вторую, парную, и сердце Анны затрепетало на грани срыва ритма.

– Вазопрессоры не держат! – я уже был на ногах, руки работали без промежутка между мыслью и действием. – Ника, болюс адреналина, ноль-один миллиграмма, внутривенно, сейчас! Переводи вентилятор на жесткий режим, давление на вдохе двадцать пять, частоту на шестнадцать!

Ника рванула к инфузомату. Она набрала адреналин в шприц, ввела в порт катетера и тут же потянулась к панели вентилятора, переключая режим.

Я пережал шланг инфузомата с физраствором и увеличил скорость норадреналина вдвое, одновременно проверяя дренаж, нет ли свежей крови, нет ли отёка. Дренаж был чистым. Мозговая рана держалась, и это означало, что падение давления шло извне, от астрального возмущения, а не от внутреннего кровотечения.

Адреналин начал работать. Пульс прыгнул выше, сто тридцать, но экстрасистолы прекратились, ритм на мониторе выровнялся. Давление, шестьдесят два. Шестьдесят четыре. Поползло вверх, по миллиметру, и каждый миллиметр стоил мне выстрела адреналина, который бил по сосудам Анны.

– Давление на вдохе двадцать пять, частота шестнадцать, – доложила Ника.

– Сатурация?

– Восемьдесят девять. Девяносто. Девяносто один.

Я стоял над носилками и смотрел на монитор. Давление ползло вверх, семьдесят, семьдесят шесть, восемьдесят два. Сатурация девяносто два. Пульс стал снижаться, сто двадцать четыре, сто восемнадцать. Сердце Анны выкарабкивалось.

Мы боролись двадцать минут, пока дирижабль проходил зону турбулентности и астрального возмущения на границе, за эти минуты мы трижды корректировали вазопрессоры, дважды давали болюс адреналина и один раз я вручную калибровал скорость инфузомата, потому что электроника сбоила от магических помех и аппарат начал гнать физраствор вдвое быстрее нормы.

Давление стабилизировалось на восьмидесяти восьми. Не идеально, но достаточно, чтобы мозг получал кровоснабжение и операционная рана не отекала. Сатурация девяносто три. Пульс сто двенадцать. Дирижабль вышел из зоны турбулентности, и пол под ногами перестал вибрировать.

Я сел обратно на откидное сиденье. Рубашка, мокрая от пота, прилипла к спине, руки дрожали. Я сжал кулаки и подождал, пока тремор пройдёт.

Ника стояла у носилок. Она смотрела на меня и в её глазах, покрасневших от бессонницы, я увидел гордость и усталость. Мы справились. Она это знала, я это знал, и слова были не нужны.

На моем плече материализовался Фырк. Пока никто не видит.

– Двуногий, – прошептал он. – Ты бы поел. Серьёзно.

– Потом, – ответил я.

– Ты всегда говоришь потом, – сказал Фырк. – А потом оперируешь ещё кого-нибудь.

Ника усмехнулась. Ей определенно нравился Фырк все больше.

Пациентка стабильна. Я мог уйти.

Ника осталась с Анной. Дренаж чистый, давление держится, сатурация на вентиляторе девяносто три. Следующая критическая точка, это посадка в Муроме, через четыре часа, и до неё моё присутствие у носилок было желательным, но необязательным. Ника справится.