Текст книги "Архитектор Душ ХІ (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Невозможно вести войну с таким колоссальным и ресурсоемким государством, как Российская Империя, не имея собственной, глубоко законспирированной агентурной сети внутри ее границ. Это понимал каждый эльф, который в свое время отказался принять протекторат императора, отверг ассимиляцию и ушел в густые леса на западных рубежах.

А те, кто взял в руки оружие, присоединившись к разрозненным партизанским отрядам и радикальной группировке «Лесные братья», осознавали эту истину острее прочих. Лес давал укрытие, но лес не производил антибиотики, оптические прицелы, современные системы связи и глушители магических сигналов.

Оринор Шандарил понимал устройство этой войны лучше, чем кто-либо другой. Его незримая связь с «Лесными братьями» тянулась практически с самого момента основания их подпольного движения. Он не сидел в сырых землянках, не мерз в засадах и не стрелял в имперских жандармов. Зачем делать все это, если поддержку можно оказывать прямиком из столицы?

Оринор выполнял функции логиста, финансиста и связного. Он обеспечивал радикалам то, без чего любая партизанская война захлебнулась бы в первые же полгода: стабильные поставки. Через цепочку подставных лиц, используя коррумпированных чиновников на таможне и пробелы в имперском законодательстве, он организовывал закупки медикаментов, провизии, специального снаряжения и даже деталей для оружия, которые по документам проходили как запчасти для сельскохозяйственной техники.

Но у Оринора было одно высеченное в камне правило: никакого прямого кровопролития.

Его руки всегда должны были оставаться чистыми. Он никогда не брал в руки оружие, направленное на человека, никогда не участвовал в силовых акциях и не планировал теракты. Прямое насилие привлекает внимание Инквизиции и Службы Безопасности Российской Империи, а внимание этих ведомств – это гарантия провала. Возможные подозрения должны были обходить его стороной, разбиваясь о безупречную репутацию лояльного нелюдя.

Взамен на свои услуги «Лесные братья» исправно платили. Они расплачивались чистым золотом, монетами старой чеканки, слитками, переплавленными из имперских конвоев, и драгоценностями из старых эльфийских схронов. Этот металл очень ценился внутри Империи, и его всегда можно было конвертировать в реальные активы.

Правда, в последнее время в кулуарах Государственной Думы все чаще обсуждался законопроект о введении строгой государственной маркировки всех драгоценных металлов. Если закон примут, сбывать партизанское золото станет в разы сложнее. Придется искать новые теневые плавильни, подделывать клейма пробирной палаты или выводить капитал за рубеж, теряя огромные проценты на комиссиях посредникам. Оринору нужно было всерьез задуматься о новых способах оплаты и легализации доходов.

Однако бюрократическая машина Империи работала медленно, и до реального внедрения закона оставалось еще как минимум пара лет, а пока… пока у него была работа.

Оринор владел в Москве вполне легальным и весьма прибыльным бизнесом. На его имя была зарегистрирована небольшая сеть сувенирных лавок, торгующих искусными безделушками, стилизованными под традиционные эльфийские украшения. Основной же доход приносил отдельный, роскошно обставленный салон в центре города, где продавались полноценные ювелирные изделия из золота, платины, драгоценных камней и высококачественной бижутерии.

Человеческая аристократия и богатые купцы любили экзотику. Они с удовольствием отдавали баснословные суммы за кулоны и диадемы, сделанные руками «настоящего эльфийского мастера». Оринор учтиво улыбался клиентам, демонстрировал свои длинные заостренные уши как главный маркетинговый инструмент и платил все государственные налоги точно в срок.

Таким образом он крайне удачно скрывался у всех на виду. Оринор получал все преимущества официального протектората императора, успешно изображая благочестивого и ассимилировавшегося гражданина, и попутно сотрудничал со своими радикальными сородичами во имя их благого дела.

Но, если быть до конца откровенным с самим собой, больше всего он делал это во имя личного обогащения.

Деньги не пахнут. Ни человеческой кровью, ни эльфийскими идеалами.

Этим вечером Оринор завершил свои дела чуть позже обычного. Освободившись от работы с документацией и проверив кассу, он начал закрывать салон.

Эльф выключил подсветку стеклянных витрин, затем вышел на улицу. Повернув ключ в скрытом блоке управления, он дождался, пока бронированные роллеты опустятся на ударопрочные окна. Для верности он продел в проушины массивные навесные замки и защелкнул их, проверив надежность фиксации.

Поправив воротник сшитого на заказ пальто и надвинув поля шляпы чуть ниже, чтобы скрыть характерную форму ушей, Оринор двинулся вниз по улице.

Ему предстояло найти того, кто сможет доставить второе послание.

Первое письмо уже было подброшено в почтовый ящик особняка сутками ранее. Это была наживка, призванная выбить аристократов из колеи, заставить их нервничать и делать ошибки. Но радикалы, сидевшие в лесах, требовали действовать агрессивно. Им нужны были деньги прямо сейчас, и они не собирались давать семейству Громовых время на спокойное обдумывание ситуации или привлечение спецслужб. Второе письмо, требовавшее поторопиться, должно было стать катализатором паники.

Самому подходить к особняку Андрея Ивановича Громова было категорически нельзя. Оринор знал, что территория вокруг таких домов буквально утыкана скрытыми камерами видеонаблюдения, а периметр патрулирует профессиональная охрана. Любое появление эльфа возле ворот столичного аристократа, особенно в день, когда тот получает письмо от эльфийских же террористов, стало бы фатальной ошибкой.

Искать подходящего исполнителя долго не пришлось.

Как бы имперская пропаганда ни старалась создавать на страницах газет вид абсолютного благополучия и заботы о своих гражданах, внутри огромного государства всегда оставались те, кто оказался на обочине жизни. Даже в сверкающей огнями Москве хватало бедняков, бездомных, разорившихся рабочих и нищих, которые побирались в подворотнях, спали у вентиляционных решеток теплотрасс и искали любую возможность заработать на кусок хлеба.

Дети среди них тоже были. Беспризорники, не учтенные ни в одной государственной ведомости, скользящие по улицам столицы. Они идеально подходили для подобных задач. На них никто не обращал внимания, их лица не запоминали, а жандармы не приставали с проверкой документов, пока дело не доходило до криминала. Каждый их них понимал, что это геморрой, который тянет за собой бумажную волокиту и головную боль.

Оринор свернул с освещенного проспекта в лабиринт старых переулков недалеко от вокзальной площади. Он шел неспешно, внимательно осматривая подворотни и углы.

Спустя пятнадцать минут его взгляд зацепился за то, что нужно. Возле черного хода какой-то закрытой пекарни, прижавшись спиной к теплой кирпичной стене, сидел мальчишка лет десяти. На нем была надета куртка на несколько размеров больше, грязная и местами порванная, а на ногах красовались стоптанные ботинки разного цвета. Мальчик пытался согреться, дыша на озябшие красные руки.

Оринор остановился в нескольких шагах от него, оставаясь в глубокой тени, отбрасываемой козырьком крыши. Он не собирался демонстрировать свое лицо.

Эльф достал из кармана серебряный имперский рубль. В тусклом свете далекого фонаря монета тускло блеснула. Звук, с которым Оринор перекатил монету между пальцами, мгновенно привлек внимание беспризорника. Мальчишка вскинул голову, его глаза, голодные и настороженные, уставились на серебро.

Для уличного мальчишки горсть таких монет означала несколько дней сытой жизни в тепле, и ради этого он был готов выполнить любое простое поручение. Ведь в том, чтобы просто положить конверт в почтовый ящик, не было абсолютно ничего противозаконного. Обычная курьерская работа, за которую господа иногда расплачивались мелкой монетой.

– Хочешь заработать? – тихо спросил Оринор.

Мальчишка проворно поднялся на ноги, не подходя, однако, слишком близко. Инстинкт самосохранения работал у него отлично.

– Смотря что делать надо, господин, – с подозрением ответил пацаненок.

Оринор сунул свободную руку во внутренний карман пальто. Он извлек оттуда плотный пергаментный конверт, запечатанный каплей темно-красного сургуча, и пару тонких, дешевых хлопчатобумажных перчаток белого цвета.

– Дело на пять минут, – произнес Оринор, протягивая вещи вперед, но не выходя из тени. – Надеваешь эти перчатки. Берешь конверт. Идешь на улицу, которую я назову. Там стоят большие чугунные ворота с каменными столбами. На одном из столбов висит почтовый ящик. Бросаешь конверт внутрь и уходишь. Все.

Мальчик перевел взгляд с монеты на конверт и обратно. Задача действительно звучала до смешного просто.

– А перчатки зачем? – нахмурился беспризорник, шмыгнув носом.

– Потому что конверт белый и чистый, а твои руки – нет. Мне не нужно, чтобы получатель разглядывал пятна мазута на послании, – холодно и логично соврал Оринор. Настоящая причина крылась в том, что эльф исключал малейшую вероятность того, что криминалисты СБРИ, если конверт все же попадет к ним, найдут на грубом пергаменте хоть какие-то отпечатки, даже принадлежащие уличному ребенку. Это могло привести к лишним расспросам.

– Понял, – кивнул мальчишка.

– Главное условие, – голос Оринора стал жестче. – Ты не снимаешь перчатки, пока не отойдешь от дома на соседнюю улицу. Ты не пытаешься вскрыть конверт. Ты не читаешь, что там написано. Если сделаешь все точно так, как я сказал, получишь три таких монеты. Одну сейчас, авансом. Две другие – когда конверт окажется в ящике.

Мальчишка недоверчиво прищурился.

– А как вы узнаете, что я его туда бросил?

Оринор позволил себе скрытую мраком усмешку.

– Я буду идти следом за тобой. На другой стороне улицы. Я увижу все, что ты сделаешь. Не пытайся меня обмануть, парень. Если ты выбросишь конверт в урну или попытаешься его вскрыть, я просто уйду, и ты останешься только с одним рублем. А если сделаешь работу – получишь остальные. Договорились?

Перспектива получить целых три серебряных рубля за пятиминутную прогулку окончательно перевесила любые опасения беспризорника. Он быстро кивнул, подошел ближе и выхватил из руки эльфа сначала монету, которую тут же спрятал глубоко в карман куртки, а затем взял перчатки.

Мальчишка торопливо натянул дешевый белый хлопок на свои грязные руки. Оринор убедился, что ткань плотно облегает пальцы ребенка, и только после этого передал ему пергаментный конверт и продиктовал адрес имения Андрея Ивановича Громова.

– Иди. И помни, что я смотрю за тобой, – сказал он, стоя чуть позади.

Беспризорник сжал конверт в руках в перчатках, кивнул и, развернувшись, мелкой трусцой побежал в сторону указанной улицы.

Оринор Шандарил выждал ровно десять секунд, позволяя мальчишке оторваться на безопасное расстояние. Затем он поправил шляпу, поднял воротник пальто еще выше и неспешным шагом двинулся следом. Ему нужно было лично проконтролировать процесс доставки, не приближаясь к периметру видеокамер. Уж он-то за этим проследит. Рисковать своими доходами и своей комфортной московской жизнью из-за оплошности уличного бродяги эльф совершенно не собирался.

* * *

– Мы должны действовать! – громыхнул Андрей Иванович, с силой ударив кулаком по столу, и тут же резко поднялся на ноги.

Звук удара гулким эхом разнесся по кабинету. Монитор на столе пошатнулся, но устоял.

Я продолжал сидеть в кожаном кресле напротив него, не изменив позы, лишь слегка изогнув бровь в искреннем удивлении. Я смотрел на этого убеленного сединами человека и пытался понять: и откуда в нем внезапно взялось столько импульсивности и подростковой вспыльчивости? Как ему вообще удалось добиться своих высот и выстроить бизнес имперского масштаба, если он каждое критическое решение принимал на одних голых эмоциях и первом порыве?

Или, может быть, это подступающая старость начала так на нем сказываться? Изношенная нервная система, накопившаяся усталость, проснувшиеся отцовские чувства и сентиментальность, умноженные на чувство вины перед старшим сыном, которого он когда-то мысленно похоронил?

В голову я ему, разумеется, залезть не мог. Точнее, технически, с учетом моего ранга и способностей, залезть-то я как раз мог. Но проблема заключалась в том, что вторжение с вероятностью в девяносто девять процентов оставило бы отца пускающим слюни инвалидом умственного труда. А он был нужен мне живым и, что гораздо важнее, здравомыслящим.

Но в данный момент единственным здравомыслящим сегментом в его жизни был исключительно я. И эту позицию нужно было удерживать жестко.

– Нет, – отрезал я спокойно. Мой голос прозвучал тихо, но в нем было достаточно металла, чтобы перекрыть тяжелое дыхание отца. – Сядь на место.

Андрей Иванович замер, опираясь костяшками пальцев о стол. В его серых глазах полыхнуло возмущение.

– Ты не понимаешь, что они делают? – продолжил я, не повышая тона, методично раскладывая ситуацию по полочкам. – Они загоняют тебя в угол. Заставляют суетиться, выбивают почву из-под ног и играют на самых базовых человеческих чувствах и эмоциях. Это дешевый, но крайне эффективный трюк.

– Да что ты вообще можешь понимать про чувства и эмоции, когда половину своей жизни просидел в сыром подвале, общаясь исключительно с трупами⁈ – внезапно вспылил он, и его голос сорвался на хриплый крик.

Слова повисли в воздухе. Отец дышал тяжело, его грудная клетка ходила ходуном.

Я никак не отреагировал на этот выпад. Я даже не удивился, потому что на объективную правду не удивляются и уж тем более на нее не обижаются. Что в той жизни, где я был Алексеем Воробьевым, обычным столичным судмедэкспертом, что в этой, где я стал Виктором Громовым, опальным провинциальным коронером, моя физическая оболочка действительно проводила львиную долю времени бок о бок со смертью и трупами.

Однако это совершенно не значило, что я превратился в бездушную машину, которой неведома эмпатия или все людское. Я же не Сири Китон, лишенный половины мозга и способности к сопереживанию. Я все прекрасно понимал. Просто моя эмпатия была спрятана глубоко внутри и жестко контролировалась логикой. Без этого барьера в моей профессии люди сходят с ума за пару лет.

И, кажется, осознав, насколько резко и несправедливо прозвучали его слова в адрес человека, который только недавно буквально вытащил его с того света, отец резко осел обратно в кресло. Вся его агрессия испарилась. Он прикрыл лицо обеими руками, с силой потерев глаза, и тяжело выдохнул.

– Извини, – глухо сказал он из-под ладоней. Звук был сдавленным, полным искреннего раскаяния. – Я не прав.

– Все в порядке, – ответил я, не меняя интонации. Конфликт был исчерпан так же быстро, как и начался.

Григорий Палыч, все это время стоявший в дальней части кабинета и деликатно сливавшийся с интерьером, тихо откашлялся. Старый управляющий обладал феноменальным тактом и всегда знал, когда его присутствие необходимо, а когда семье нужно дать пространство.

– Пожалуй, схожу за кофе, – озвучил он свой уход, словно эта мысль только что пришла ему в голову, и неспешно, не шаркая, двинулся к выходу из комнаты. Взявшись за ручку, он остановился на мгновение, не оборачиваясь. – С коньяком.

Дверь мягко щелкнула, и мы остались вдвоем.

Я выдержал паузу, давая отцу время окончательно взять себя в руки, после чего немного подался вперед, положив локти на подлокотники кресла.

– Послушай меня внимательно, – обратился я к отцу, пытаясь донести суть проблемы. – Это второе письмо, пришедшее так быстро следом за первым – именно то, чего они добиваются. Видишь результат? Ты уже суетишься, нервничаешь, готов сорваться с места и бежать в неизвестность. Это то, чего остроухие и хотят.

Отец убрал руки от лица и посмотрел на меня. Взгляд его был уставшим.

– Поверь мне, я кое-что узнал об их породе за последнее время, – продолжил я, вспоминая и долгие разговоры с Шаей, и осторожные словесные пикировки с Нандором. – Даже просто пообщавшись с имперскими представителями этой расы, я уяснил одну простую вещь: они мыслят крайне рационально. Они прекрасно знают, что такое «люди», потому что за десятилетия конфликтов успели досконально изучить наши повадки, наши слабости и нашу психологию. Мы для них предсказуемы. Так что подобные выкрутасы с подброшенными письмами, содержащими угрозы и намеки на нехватку времени – это в порядке нормы с их стороны. Классическая тактика ведения грязных переговоров.

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь подобрать максимально понятную аналогию из обыденной жизни, чтобы окончательно сбить с него пелену паники.

– Это попытка давить на больное, торопить, искусственно ускорять ход событий, – я сделал короткий жест рукой, словно отмахиваясь от невидимой проблемы. – Самые простые, я бы даже сказал, примитивные способы манипуляции. Такими же дешевыми приемами регулярно пользуются обычные телефонные аферисты, которые звонят по ночам и выманивают последние деньги у доверчивых пенсионеров, рассказывая байки про родственников, попавших в беду. Схема абсолютно идентичная, просто масштаб другой. Слышишь, что начинают давить на психику, искусственно ограничивают время на раздумья и агрессивно торопят с ответом – значит, на той стороне сидят обманщики. Или люди, которые отчаянно пытаются скрыть свои слабые стороны.

Андрей Иванович нахмурился, вслушиваясь в мои слова.

– Тот, кто действительно заинтересован в честной сделке, – продолжил я, – даже в такой грязной сделке, где на одной чаше весов лежит человеческая жизнь, а на другой огромные деньги, никто просто так торопить не будет. У них товар, у нас купец. Если товар жив и здоров, он никуда не денется. Даже в средневековье людей из знатных родов, держа в плену, кормили и держали в золотой клетке. Так что для самого начала, прежде чем совершать какие-либо телодвижения, нам надо убедиться, жив ли Димка вообще. Ты это понимаешь?

Отец медленно, тяжело кивнул, но в его глазах все еще плескалось сомнение.

– А вдруг… вдруг они не блефуют? – тихо спросил он. – Вдруг он там ранен? Вдруг счет идет на дни?

– А вдруг они просто каким-то образом узнали по своим каналам, что у столичного олигарха Громова есть пропавший на западном фронте родственник? – жестко парировал я, не давая ему снова скатиться в иллюзии. – Радикалы сидят в лесах и могли просто купить эту информацию. Представь себе сценарий: ты в панике собираешь чемодан наличных, в тайне от СБРИ едешь в указанный квадрат в глухом лесу. Ты передаешь деньги. И что дальше? Там того, кто передает, просто прирежут, труп скинут в канаву, а деньги бесследно исчезнут в чаще. И мы лишимся и денег, и тебя, а Дмитрий так и останется строчкой в архиве пропавших без вести. Если он вообще когда-либо был у них в руках.

Я выдержал тяжелый взгляд отца.

– Нет, как я уже сказал тебе ранее, мы не будем действовать вслепую. Я подниму свои связи. Я все выясню, и только после этого, имея на руках факты, а не грязные бумажки с каракулями, мы будем с тобой разбираться, как именно нам поступать: платить выкуп, организовывать штурм или торговаться.

Отец молчал. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

Я понимал, насколько тяжело ему сейчас дается это согласие. Осознавать, что его младший сын, некогда изгнанный с позором из дома в провинцию, каким-то неведомым образом изменился. Набрался сил, окреп, оброс связями и добыл из каких-то неведомых глубин внутренний «Характер», которого отцу в нем так не хватало.

И теперь этот сын, вооружившись железобетонной, логикой, планомерно отодвигал его от принятия критически важных решений, забирая контроль в свои руки.

Я видел, как ходуном ходят желваки на его скулах. Как гордость борется со здравым смыслом. И чтобы окончательно не уязвлять его самолюбие, я решил смягчить углы.

– Отец, я не буду принимать это решение вместо тебя и за твоей спиной, – произнес я уже гораздо более мягким тоном.

Я протянул руку через стол и твердо положил свою ладонь поверх его пальцев, нервно сжимающих край столешницы. Хватка у него была ледяной, несмотря на тепло в кабинете.

– Я не пытаюсь отстранить тебя, – продолжил я, глядя прямо в его серые глаза, которые сейчас были так похожи на те, что я видел по утрам в зеркале. – Но я прошу тебя довериться мне в оперативной части. Мы сделаем это вместе. Как семья.

Андрей Иванович замер. Он смотрел на мою руку, лежащую поверх его собственной, затем медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза.

Наконец, отец медленно освободил свою руку из-под моей и, в свою очередь, крепко сжал мое предплечье. Его хватка была суровой, мужской, подтверждающей негласный договор.

– Тогда действуй, – жестко сказал он.