Текст книги "Имперский повар 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Обратно мы ехали молча. Я думал о словах старика. Генерал кухни. Звучало пафосно, но, чёрт возьми, правильно. Я не мог играть по правилам Ярового на его поле, нарядившись в его одежды. Я должен был прийти со своим уставом, и в своей форме.

Вечер в кафе был в самом разгаре. Несмотря на морозы и отсутствие дешёвых овощей, зал был полон. Люди шли на запах утки с репой, на тепло, на то самое чувство «настоящего», которое мы продавали вместе с едой.

Я вошёл через служебный вход, переоделся и сразу вышел в зал, чтобы проверить работу второй смены. Тамара справлялась отлично, но моё присутствие всегда держало персонал в тонусе.

И тут в зале возникла какая-то суета. Один из охранников пытался вытолкать какого-то пьяного старика на улицу.

– Мужик, тебе сказано, мест нет! – басил он.

– Ложь! – орал старик, размахивая руками, как ветряная мельница в ураган. – Всё ложь! Пластик! Химия! Вы жрёте нефть и думаете, что это амброзия!

– Дед, успокойся! Иди проспись!

– Я не сплю! – взвизгнул старик, опрокидывая со стола вазочку с салфетками. – Это вы спите! Весь город спит! Дайте мне водки! Водки и правды! Только водка в этом проклятом городе ещё сохранила честность!

Гости за столиками притихли. Кто-то достал телефоны, предвкушая контент для соцсетей. Тамара уже высунулась из раздаточного окна с выражением лица, обещающим старику быструю и безболезненную смерть посредством скалки.

Я продирался сквозь толпу официантов.

– Отставить! – рявкнул я так, что охранник замер.

Старик тяжело дышал. Его пальто распахнулось, открывая грязную рубашку. Он смотрел на меня безумными, налитыми кровью глазами.

– А-а-а… Белославов… – прохрипел он, тыча в меня дрожащим пальцем. – Наследничек… Думаешь, ты повар? Ты алхимик! Вы все алхимики! Где вкус? Где, я вас спрашиваю, настоящий вкус⁈

– Вкус на кухне, – спокойно ответил я, подходя вплотную. – А вы, гражданин, нарушаете порядок.

– Порядок… – он горько усмехнулся, и ноги его подкосились. Он рухнул на барный стул, чудом не свалившись на пол. – В аду тоже порядок, молодой человек. Котлы стоят ровно, по линеечке…

В этот момент к нам подошла Света. Она держала в руках планшет, и вид у неё был такой, будто она увидела привидение.

– Игорь, – шепнула она, хватая меня за рукав. – Ты знаешь, кто это?

– Пьяный дебошир, который знал моего отца? – предположил я.

– Это Вениамин Крот.

Имя повисло в воздухе. Вениамин Крот. Легенда гастрономической критики. Человек, чьи рецензии двадцать лет назад могли вознести ресторан до небес или уничтожить его одним абзацем. Его называли «Золотым Языком Империи». Говорили, что он мог определить год урожая вина, просто понюхав пробку.

А потом он исчез. Словно растворился. Говорили, что он спился. Или что его убрали конкуренты.

– Крот? – переспросил я, глядя на трясущегося старика. – Тот самый?

– Тот самый, – кивнула Света. – «Магический Альянс» уничтожил его карьеру, когда он отказался писать хвалебную статью про их новые добавки. Они ославили его сумасшедшим, лишили лицензии и пустили по миру.

Старик поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

– Водки… – прошептал он. – Дайте мне водки, чтобы смыть этот привкус пластмассы…

– Водки не дам, – твёрдо сказал я.

– Жмот… – выдохнул он.

– Не жмот. Я не наливаю тем, кто в отчаянии. Алкоголь – это депрессант, Вениамин Петрович. Он вам не поможет. Вам нужно лекарство.

Я развернулся к кухне. Тамара всё ещё стояла в окне раздачи.

– Тамара! Срочно! Почки говяжьи есть?

– С утреннего привоза остались, вымоченные, —отозвалась она, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

– Огурцы?

– Бочковые, хрустят так, что уши закладывает.

– Отлично. Готовим «Имперский Рассольник». У нас десять минут, пока клиент не отключился окончательно.

Я схватил Крота за плечо, не давая ему сползти со стула.

– Сидеть. Сейчас будет вам правда. Жидкая, горячая и солёная.

Я влетел на кухню, на ходу завязывая фартук. Моя команда расступилась. Они знали: когда шеф встаёт к плите с таким лицом, лучше не мешать.

Рассольник – это не только суп, но и великий русский уравнитель. Он способен поднять мёртвого, протрезвить пьяного и примирить врагов. Но только если он настоящий.

– Бульон! – скомандовал я.

На плите всегда стояла кастрюля с крепким говяжьим бульоном на мозговых костях.

Я достал почки. Многие ненавидят почки из-за запаха. Дилетанты. Почка – это фильтр, и обращаться с ней нужно уважительно. Бросил их на раскалённую сковороду с каплей масла. Они зашипели, мгновенно схватываясь румяной корочкой.

– Перловка! – крикнул я.

Один из поваров подал мне миску с заранее отваренной крупой.

– Не переварили? – я быстро попробовал зерно.

Оно было отличным. Мягким снаружи, но с упругим стержнем внутри.

В кипящий бульон полетели почки, пассерованные лук и морковь (без них никуда), и крупа.

После я достал три огромных солёных огурца. Быстро распустил их на тонкую соломку и припустил на сковороде буквально минуту, чтобы они прогрелись, но не потеряли хруст.

– В кастрюлю!

Суп забурлил, меняя цвет. Но главного ингредиента ещё не было.

Я взял половник и зачерпнул мутный рассол.

– Рассол вводится в самом конце, – пробормотал я, выливая жидкость в кастрюлю. – Закипело, и снимаем. Иначе огурцы станут тряпками.

Выключил огонь. Бросил горсть рубленного укропа и накрыл крышкой.

– Минуту на «пожениться», – сказал я Тамаре. – Сметану такую, чтобы ложка стояла.

Через три минуты я вышел в зал с глубокой тарелкой, от которой поднимался пар, способный растопить ледники Антарктиды.

Крот сидел, уронив голову на руки.

Я поставил тарелку перед ним. Рядом кусок бородинского хлеба и запотевшую стопку. Но не с водкой, а с ледяной водой.

– Ешьте, – приказал я.

Старик поднял мутный взгляд. Нос его дёрнулся. Аромат рассольника ударил ему в рецепторы. Он дрожащей рукой взял ложку. Зачерпнул густую жижу, подул.

Первая ложка пошла тяжело. Он проглотил, поморщился, словно ожидал подвоха. Но подвоха не было. Была горячая волна, которая упала в желудок и начала свою работу. Кислота нейтрализовала алкогольные токсины, жирный бульон обволакивал раздражённые стенки, соль восстанавливала баланс электролитов.

Он съел вторую ложку. Третью. Четвёртую.

Его лицо начало розоветь. Глаза прояснялись. Дрожь в руках унималась.

Когда тарелка опустела, он откинулся на спинку стула и глубоко, судорожно выдохнул. По его лбу катился пот.

– Ну как? – спросил я, скрестив руки на груди. – Похоже на пластик?

Крот посмотрел на меня. В его взгляде больше не было безумия.

– Почки приготовлены идеально, – его голос всё ещё был хриплым, но дикция вернулась. – Чуть-чуть передержал лук, самую малость. Но рассол… рассол ты влил вовремя. Это было честно.

Он потянулся к салфетке и вытер губы.

– Твой отец готовил такой же, – тихо сказал он. – Только он добавлял ещё немного корня петрушки.

– Я заменил его на пастернак, – признался я.

– Я заметил. Смело. Но работает.

Он замолчал, глядя на пустую тарелку, словно видел в ней своё отражение.

– Спасибо, Игорь. Вы меня… перезагрузили.

– Это моя работа. Кормить людей.

– Не только кормить, – он покачал головой. – Вы возвращаете вкус. Это опасно. В мире, где все привыкли жрать суррогат, тот, кто предлагает настоящее, становится врагом номер один.

Его взгляд упал на барную стойку. Там, среди счетов и меню, лежало то самое приглашение.

Лицо Крота мгновенно изменилось. Розовый румянец исчез, уступив место мертвенной бледности. Он протянул руку и коснулся герба, словно ядовитого паука.

– Это… тебе? – прошептал он.

– Мне. Граф Яровой приглашает на бал. Хотят обсудить моё будущее.

Вениамин Крот поднял на меня глаза. В них снова плескался ужас, но теперь это был осознанный ужас человека, который знает, о чём говорит.

Он схватил меня за запястье.

– Ты дурак, парень, – прошипел Крот мне в лицо. – Какой же ты дурак. Ты думаешь, это честь? Думаешь, это признание?

Он ткнул пальцем в приглашение.

– Это не приглашение, Игорь. Это меню.

Я нахмурился.

– Меню? – переспросил я, опираясь о барную стойку. – В каком смысле? Граф собирается меня съесть? В прямом или переносном?

– Ты не понимаешь, Белославов, – прохрипел он, вытирая пот со лба салфеткой. – Ты думаешь, это светский раут? Танцы, шампанское, лёгкий флирт с дамами в бриллиантах? Это скотобойня, Игорь. Только вместо молотка там используют этикет, а вместо ножа, общественное мнение.

Он потянулся к стакану с водой, который я ему налил, и выпил его залпом. Глаза его прояснились окончательно, и в них я увидел остатки того самого «Золотого Языка», которого боялись все рестораторы Империи двадцать лет назад.

– Яровой не гурман, – начал Крот, понизив голос. – Он коллекционер. Он коллекционирует унижения. Ему плевать на еду. Для него еда – это власть. Способ показать, кто здесь хозяин, а кто дрессированная обезьянка.

– Ближе к делу, Вениамин Петрович, – поторопил я его. – У меня тяжёлый день, а вы говорите загадками.

Крот глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

– Кульминация каждого Зимнего Бала – это «Испытание Вкуса». Традиция. Граф лично представляет «Блюдо года». Его готовит его личный алхимик, некий мэтр, имя которого никто не знает.

– И что это за блюдо? – спросил я. – Редкая рыба? Драконье мясо? Трюфели, выкопанные девственницами в полнолуние?

– Если бы, – горько усмехнулся критик. – Это было бы честно. Нет, Игорь. Это иллюзия. Ментальный морок.

Я нахмурился.

– Магия?

– Высшая магия, смешанная с массовым гипнозом. На тарелке может лежать что угодно. Кусок безвкусного желе. Варёная подошва. Или вообще пустота, прикрытая красивым колпаком. Но когда гости это пробуют… – Крот скривился. – Они чувствуют то, что внушает им алхимик графа. Амброзию. Вкус рая. Самое изысканное, самое невероятное, что они когда-либо ели.

– Галлюцинация? – уточнил я. – Гурманский приход?

– Хуже. Это тест на лояльность. Все знают, что это обман. Все, у кого есть хоть капля мозгов или магического чутья. Но все жрут. Жрут эту пустоту, закатывают глаза и нахваливают. «О, граф, какой букет! Какая текстура! Это божественно!»

Крот передразнил светских львиц так злобно и точно, что мне стало не по себе.

– Они боятся, Игорь. Боятся показаться невеждами. Боятся обидеть хозяина. Боятся выпасть из обоймы. Это коллективное лицемерие. Стадо, которое жуёт воздух и уверяет друг друга, что это фуа-гра.

– А Яровой? – спросил я.

– А Яровой смотрит, – прошептал Крот. – Он стоит на балконе или сидит во главе стола и смотрит. И презирает их. Он ненавидит их за эту слабость. За то, что они готовы проглотить любую дрянь, лишь бы остаться при дворе. Он кормит их дерьмом, Игорь, а они просят добавки.

Я представил эту картину. Огромный зал, блеск люстр, сотни людей в дорогих нарядах, которые с умным видом дегустируют «ничто». И холодные, рыбьи глаза графа, наблюдающего за этим цирком.

– И зачем он позвал меня? —спросил я, хотя ответ уже начал вырисовываться в голове.

– Чтобы сломать, – просто ответил Крот. – Ты выскочка. Кричишь на каждом углу про «честную еду». Ты бросил вызов системе. Тот самый мальчик, который может крикнуть: «А король-то голый!».

Старик подался вперёд.

– Тебе подадут это блюдо, Игорь. И все будут смотреть на тебя. Весь свет, вся пресса, все твои враги и союзники.

– И у меня будет выбор, – продолжил я его мысль.

– Именно. Если ты съешь и похвалишь, то станешь одним из них. Ты признаешь правила игры. Выживешь, получишь контракты, может быть, даже покровительство графа. Но ты перестанешь быть Белославовым. Ты станешь очередной дрессированной собачкой Ярового. Предашь саму суть того, что ты делаешь.

– А если я скажу правду? – спросил я.

– Если ты скажешь: «Граф, это безвкусная слизь»? – Крот нервно хохотнул. – О, тогда ты станешь героем на пять минут. И трупом на всю оставшуюся вечность. Ты оскорбишь хозяина. Унизишь всех гостей, показав им, что они идиоты, жующие воздух. Ты станешь изгоем. Тебя уничтожат. Не физически, нет. Тебя размажут в прессе, лишат поставщиков, закроют кредиты.

Он откинулся на спинку стула.

– Вот оно, твоё меню, парень. Блюдо номер один: сладкая ложь и сытая жизнь на поводке. Блюдо номер два: горькая правда и социальное самоубийство. Приятного аппетита.

Я молчал. Значит, Яровой решил сыграть ва-банк. Он хотел меня купить. Или уничтожить публично, превратив мою главную силу, честность, в мою слабость.

Посмотрел на Крота. Старик выглядел измотанным, но живым. Рассольник действительно творит чудеса.

– Спасибо, Вениамин Петрович, – сказал я. – Вы мне очень помогли.

– Помог? – он криво усмехнулся. – Я просто нарисовал мишень у тебя на лбу чуть поярче. Беги оттуда, парень. Скажись больным. Сломай ногу. Уезжай в другой город.

– Бегать, не мой стиль. Да и ногу ломать перед балом – примета плохая, танцевать неудобно будет.

Я встал из-за стойки.

– У меня к вам деловое предложение, Вениамин Петрович.

Крот вздрогнул и посмотрел на меня с подозрением.

– Какое ещё предложение? Денег у меня нет, если ты счёт выставить хочешь.

– Рассольник за счёт заведения. Дело другое. Я открываю «Академию Вкуса». Буду учить молодняк готовить. Не по учебникам, а руками и головой.

– И зачем тебе старый алкаш? – фыркнул он.

– Алкаши мне не нужны, – жёстко отрезал я.– Мне нужен «Золотой Язык». Человек, который помнит вкус настоящей еды. Который может отличить правильный бульон от кубика, даже если его разбудить посреди ночи.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– У моих студентов вкус испорчен с детства. Они выросли на порошках «Альянса». Им нужен камертон. Человек, который будет бить их по рукам за халтуру и плеваться, если они подадут ему суррогат. Я предлагаю вам должность главного дегустатора и преподавателя истории гастрономии. Зарплата достойная, питание лучшее в городе.

Крот замер. Он смотрел на меня, не веря своим ушам.

– Ты… ты серьёзно? После того, что я тут устроил?

– Вы устроили скандал, потому что вам было больно смотреть на ложь, – сказал я. – Это именно то, что мне нужно. Честная злость.

– Но есть условие, – добавил я, понизив голос. – Сухой закон на рабочем месте.

Крот медленно поднялся и выпрямился, словно сбросил с плеч лет десять. Дрожащей рукой он поправил воротник.

– Сухой закон… – пробормотал он. – Ради настоящей еды… можно и потерпеть.

Он протянул мне руку.

– Я согласен, Игорь. Но учти, я буду строг. Не потерплю компромиссов.

– Я на это и рассчитываю. Приходите завтра к десяти. Спросите Тамару, она выдаст вам форму и покажет фронт работ. И… Вениамин Петрович?

– Да?

– Примите душ и побрейтесь. Вы теперь лицо «Академии».

Он кивнул, с достоинством, достойным лорда, подобрал полы своего пальто и направился к выходу. У дверей он обернулся.

– А насчёт бала… Подумай, Игорь. Иногда правда – это блюдо, которое подают посмертно.

* * *

Часы показывали третий час ночи.

Я подошёл к окну. Снег всё ещё шёл, засыпая спящий город. Столица губернии спала, укрытая белым одеялом, под которым гнили интриги, магия и ложь.

Достал телефон. Гудки шли долго. Я уже хотел сбросить, но на том конце сняли трубку.

– Алло? – голос Насти был сонным, но тёплым. – Игорь? Ты чего так поздно? Случилось что-то?

– Нет, Настён. Всё хорошо. Просто…

Я замолчал, подбирая слова. Как объяснить ей, что я стою на краю пропасти и мне нужно увидеть тех, ради кого я собираюсь в неё прыгнуть?

– Я соскучился, – сказал я просто.

– Мы тоже, – в её голосе появилась улыбка. – Даша вчера весь вечер твой нож полировала, который ты ей подарил. Говорит, чтобы не ржавел. А сама смотрит на него, как на икону.

Я усмехнулся.

– Настя, послушай. Я приеду.

– Правда? На Новый Год?

– Нет. Завтра. Вернее, уже сегодня утром. На первый поезд сяду.

– Но… как же работа? Ты же говорил, у тебя аврал.

– Аврал никуда не денется. Мне нужно домой, Настя. Просто увидеть вас. Увидеть «Очаг». Подышать.

– Приезжай, – тихо сказала она. – Мы ждём.

Мы попрощались. Я сунул телефон в карман и посмотрел на приглашение Ярового, всё ещё лежащее на стойке.

Пусть лежит. Пусть ждёт.

Мне нужно вернуться к истокам. Зарядить батарейки. Вспомнить, кто я такой и откуда пришёл. Потому что когда я войду в зал к Яровому, я должен быть не столичным ресторатором, играющим в игры аристократов. Я должен быть Игорем Белославовым из Зареченска. Поваром, который кормит людей правдой.

Глава 16

Ритмичный перестук колёс поезда успокаивал, вводил в транс, позволяя мыслям течь медленно и лениво, как густой кисель.

Я ехал домой. Странное слово. Дом. Где он теперь? Там, в губернской столице, где строится мой бизнес, где меня ждут интриги графа Ярового и вальс с Лейлой? Или здесь, в заснеженной провинции, где пахнет угольным дымом и честным хлебом?

Я посмотрел на своё отражение в стекле. Оттуда на меня глядел незнакомец. Кашемировое пальто, стильный шарф, дорогие часы на запястье. Я выглядел как те, кого презирал. Как столичный пижон, приехавший поучать провинциалов жизни.

За окном менялась не только картинка, менялась сама суть мира. Огни столицы остались позади. Здесь, ближе к Зареченску, тьма была гуще. Снег лежал огромными сугробами, укрывая покосившиеся заборы и спящие деревни. Здесь магия уступала место физике и суровой реальности.

Телефон в кармане завибрировал. Я удивился и ответил на входящий звонок.

– Слушаю.

– Доброе утро, Игорь, – голос Кирилла звучал бодро, но напряжённо. – Не разбудил?

– Поспишь тут, – буркнул я, потирая переносицу. – Под колёсный стук только кошмары смотреть. Что у тебя?

– Есть новости. Не телефонные, но ты всё равно едешь, так что докладываю.

Я напрягся. Сон мгновенно слетел.

– Говори.

– Вчера на меня выходили люди. Из конторы Свечина.

– И что им нужно от скромного студента? – усмехнулся я, хотя внутри всё похолодело.

– Им нужен компромат на тебя, Игорь. Любая грязь. Где берёшь продукты, с кем спишь, есть ли незаконные магические артефакты. Предлагали сумму с пятью нулями. Сказали, что если я помогу, то мне обеспечат карьеру в столичном архиве.

Я молчал, глядя, как за окном пролетает очередной заснеженный лес. Свечин копает глубоко. Он ищет крысу в моём тылу. И, по иронии судьбы, он постучался к той самой крысе, которую я сам прикормил.

– И что ты ответил? – спросил я тихо.

– Послал их, – просто ответил Кирилл. – Вежливо, но по известному адресу. Сказал, что я человек маленький, в дела шефа не лезу.

– А деньги? Пять нулей, Кирилл. Для студента это состояние.

– Я не продаюсь, Игорь. По крайней мере, не этим упырям. У меня свои принципы. И… свои приказы.

– Твои кураторы? – уточнил я. – Те, что с погонами?

– Можно сказать и так. Я доложил им о попытке вербовки. Мне сказали: «Объект „Очаг“ под наблюдением. Вмешательство третьих лиц недопустимо. Продолжать охрану».

– Значит, я теперь «Объект 'Очаг»? – хмыкнул я.

– Скорее, Настя. Мои… начальники пока занимают позицию наблюдателей. Им интересно, чем закончится ваша грызня с Яровым.

– Зрители в первом ряду с попкорном, – резюмировал я. – Ладно, Кирилл. Спасибо, что сказал. И… спасибо, что не продал.

– Я за Настю порву любого, Игорь. Даже тебя, если обидишь её.

– Учту, – серьёзно ответил я. – Я подъезжаю. Буду через час.

– Ждём. Настя места себе не находит. Только… не пугайся, ладно?

– Чего не пугаться?

– Сами увидите. До связи.

Он повесил трубку. Я остался сидеть в «тишине», чувствуя, как тревога начинает сжимать желудок ледяной рукой. «Не пугайся». Что это значит?

Поезд дёрнулся и начал замедляться. За окном поплыли серые бетонные заборы промзоны, склады, занесённые снегом пути. Зареченск.

На перроне было пусто и холодно. Ветер здесь был злее, чем в Стрежневе, он пробирался под пальто, кусая за бока, словно проверял на прочность: «Ну что, столичная штучка, не забыл, как мы тут живём?».

Я поёжился, поднял воротник и пошёл к стоянке такси.

Машин было мало. Пара убитых «Жигулей» и старая, видавшая виды «Волга» с шашечками на крыше. Водитель, пожилой мужик в кепке-аэродроме, курил, выпуская дым в морозное небо.

– До центра, – бросил я, садясь на заднее сиденье. – Кафе «Очаг».

– Знаем такое, – кивнул водитель, выбрасывая окурок. – Вкусно там кормят.

Мы ехали по знакомым улицам. Снег здесь не убирали до асфальта, как в Стрежневе, а просто сгребали к обочинам, образуя белые коридоры. Дома были ниже, вывески скромнее. Никакой пафосной иллюминации, только жёлтый свет фонарей и редкие гирлянды в витринах.

Но в этой простоте была своя красота. Суровая и настоящая.

– Дороги, конечно, дрянь, – ворчал таксист, объезжая очередную яму. – Градоначальник наш, Белостоцкий, всё обещает починить, да только обещанного три года ждут. Зато ёлку на площади поставили богатую, с блестящими шарами. Светится, зараза, а под ногами лёд.

Я слушал его бурчание и понимал: я скучал. Скучал по этому ворчанию, по этим ямам, по запаху дешёвого бензина в салоне. Здесь всё было понятно. Здесь враг был врагом, яма была ямой, а не замаскированной ловушкой с двойным дном.

– Приехали, – таксист притормозил у знакомого крыльца.

Я расплатился, оставив щедрые чаевые, и вышел на улицу.

Здание выглядело так же, как я его оставил, но что-то неуловимо изменилось. Вывеска горела ярче. Крыльцо было вычищено до блеска, ни льдинки. Окна светились тёплым светом, обещая уют и спасение от холода.

Я стоял на тротуаре, не решаясь войти.

Было раннее утро, посетителей ещё не было. Через большое витринное окно я видел зал.

Там, внутри, кипела жизнь. Даша, рыжая бестия, носилась с подносами, расставляя салфетницы. Неуклюжий Вовчик тащил ящик с продуктами в сторону кухни.

А потом я увидел Настю. Она стояла у дальнего столика, протирая столешницу. Медленно и методично, словно робот.

Я подошёл ближе к стеклу. И замер. Кирилл был прав. Пугаться стоило.

Моя сестра, моя маленькая, всегда улыбчивая Настя, выглядела как призрак. Она похудела. Тёмное форменное платье висело на ней, как на вешалке. Под глазами залегли глубокие тени, которые не могла скрыть даже косметика. Лицо было бледным, почти прозрачным, с заострившимися чертами.

Она остановилась, опираясь рукой о стол, словно у неё закружилась голова. Прикрыла глаза. В этой позе было столько усталости и столько безмолвной тяжести, что мне стало физически больно.

Она тянула этот воз одна. Пока я играл в кулинарного бога в Стрежневе, пока я танцевал вальсы с бывшими шпионками и варил супы для критиков, она здесь, в Зареченске, держала оборону. Против бандитов. Против проверок. Против бесконечного потока проблем.

Она не жаловалась, говорила по телефону бодрым голосом: «Всё хорошо, братик».

Всё хорошо.

Настя открыла глаза, вздохнула, выпрямилась через силу и снова принялась тереть стол. С той самой упрямой злостью Белославовых, которая заставляет нас стоять, когда другие падают.

Я толкнул дверь. Колокольчик над входом звякнул, разрезая тишину.

Настя вздрогнула и обернулась. Её глаза расширились, а тряпка выпала из рук.

– Игорь? – её голос дрогнул.

– Привет, сестрёнка, – тихо сказал я.

Секунда, и она сорвалась с места. Я едва успел распахнуть руки, как она врезалась в меня, уткнувшись лицом в грудь. Она была пугающе лёгкой. Сквозь слои одежды я чувствовал, как дрожат её плечи.

– Ты приехал… – шептала она, сжимая лацканы моего пальто. – Ты правда приехал…

Из кухни выглянула рыжая голова Даши. Её глаза округлились, рот приоткрылся в беззвучном «Ох!». Следом показался Вовчик с мешком картошки на плече. Удивительно, как он смог подтянуться за то время, что мы не виделись. Теперь я не мог назвать его парнишкой, он разросся в плечах, а в глазах появился уверенный мужской взгляд. Увидев меня, он просиял так, что в зале стало светлее, и чуть не уронил свою ношу.

– Шеф! – гаркнул он. – Вернулся!

Этот крик разрушил оцепенение. Настя отстранилась, торопливо вытирая глаза тыльной стороной ладони, пытаясь вернуть себе вид строгого управляющего.

– Ты… ты голодный? – суетливо спросила она. – Мы ещё не открылись, но я сейчас… я быстро…

Я посмотрел на неё. На синяки под глазами. На дрожащие руки. На Дашу, которая тоже выглядела так, словно только что вернулась с фронта. На Вовчика, который, несмотря на улыбку, припадал на левую ногу.

– Отставить, – скомандовал я. Мой голос прозвучал жёстко, но это была не злость. Это была команда на перегруппировку.

Я снял пальто и небрежно бросил его на вешалку. Следом полетел шарф.

– Фартук, – протянул я руку, не глядя.

Даша, опомнившись первой, метнулась к стойке и бросила мне мой старый фартук. Я поймал его в воздухе, завязал на поясе привычным движением и глубоко вдохнул.

– Смена караула, – объявил я. – Настя, марш за кассу и сидеть. Никаких тряпок, никаких подносов. Ты мозг, а не руки. Вовчик на нарезку, мне нужно ведро лука, и чтобы через пять минут я плакал от умиления. Даша на заготовках.

– А ты? – спросила она, уже хватаясь за нож.

– А я на горячее, – я шагнул на кухню. – Сегодня у нас не высокая кухня. Сегодня мы кормим своих.

* * *

Я достал из холодильника свиную шею. Мясо было плотным, с красивыми прожилками жира.

– Жаркое, – решил я вслух. – В горшках. По-деревенски.

Люди в Зареченске мёрзли. Мороз в этом году стоял лютый, а коммунальщики, как всегда, проиграли войну зиме. Людям нужно было не карпаччо и не фуа-гра. Им нужно было тепло, упакованное в еду.

Нарезал мясо крупными кусками. Раскалил огромную сковороду. Жир зашипел, брызгая во все стороны, и кухня наполнилась ароматом жареного мяса. Я обжаривал свинину быстро, до румяной, хрустящей корочки.

– Лук! – крикнул я, и Даша тут же подставила миску с горой нарезанного полукольцами лука.

Лук пошёл к мясу, становясь прозрачным, потом золотым, отдавая сладость. Следом отправилась морковь брусочками. И грибы.

– Горшки! – скомандовал я Вовчику.

Он выставил на стол ряды глиняных горшочков.

Я раскладывал основу: на дно картофель кубиками, сверху обжаренное мясо с овощами и грибами. В каждый горшок – зубчик чеснока, лавровый лист и горошины перца.

– Бульон, – я залил содержимое грибным настоем, смешанным с ложкой сметаны. – И крышки из теста.

Вместо керамических крышек я залепил горловины кругляшами из пресного теста. В печи они поднимутся, зарумянятся и станут хлебом, пропитанным ароматами жаркого.

– В печь!

Когда первая партия отправилась в жерло раскалённой духовки, дверь кафе открылась. Люди пошли. Сначала осторожно, по одному. Потом семьями. Работяги с завода, уставшие женщины с сумками, пенсионеры. Запах выманивал их с мороза, обещая спасение.

Я работал как проклятый. Мои руки летали. Я забыл про этикет, про поклоны графам, про интриги. Здесь была только еда и голодные рты.

Когда я вынес первый поднос с горшочками, зал встретил меня тишиной. А потом гулом одобрения. Я видел, как люди срывали хлебные крышки, выпуская облака пара. Как они жмурились от удовольствия, отправляя в рот первую ложку.

* * *

К обеду поток схлынул. Мы накормили, казалось, половину города. Я вытер пот со лба и вышел в зал, где за сдвинутыми столами сидели фермеры из «Зелёной Гильдии».

Николай, Матвей и Павел. Перед ними стояли пустые горшки и недопитый чай.

– Спасибо, Игорь, – прогудел Николай, вытирая усы. – Уважил. Душа аж развернулась.

– Вам спасибо, – я сел напротив, чувствуя приятную тяжесть в ногах. – Мясо отменное. Картофель, как масло.

– Стараемся, – кивнул Матвей. – Только вот… разговор есть, Игорь.

Они переглянулись. В воздухе повисло напряжение.

– Я слушаю.

– Ты просил поставки в Стрежнев наладить, – начал Николай, крутя в пальцах чайную ложку. – Чтобы, значит, в твоё новое кафе возить. Мы обсудили… Не потянем, Игорь.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Зима лютая, – вздохнул Павел. – Теплицы еле греем. Урожай скудный. Еле-еле на «Очаг» хватает да на пару местных столовых, что с нами контракт подписали. Если погоним машины в Стрежнев, то помёрзнет всё на трассе. Да и местным не хватит. К тому же сам помнишь, дороги замело, нам до тебя не добраться сейчас.

Они смотрели на меня виновато, но твёрдо. Они не гнались за длинным рублём, если это грозило голодом своим.

Я мог бы надавить. Мог бы предложить двойную цену, деньги Доды позволяли. Мог бы напомнить про договор. Но я посмотрел на Настю, которая дремала, сидя за кассой, а следом и на людей в зале, которые доедали моё жаркое.

– Понял, – кивнул я. – Вы правы.

Мужики выдохнули.

– Везти гниль или мороженые овощи, то ещё дело, – продолжил я. – А оставлять город без еды ради столичных гурманов – это свинство. Кормите Зареченск. Моя доля с местных продаж меня устроит. А в Стрежневе я как-нибудь выкручусь.

– Мировой ты мужик, Белославов, – Николай протянул мне широкую ладонь. – Не скурвился в столицах. Уважаем.

И мы пожали руки.

Когда фермеры ушли, дверь снова открылась. На пороге возникла фигура в шинели, припорошённой снегом.

Сержант Петров.

Он постарел за эти недели. Морщин стало больше, взгляд тяжелее. Он отряхнул шапку, повесил её на вешалку и молча подошёл к моему столу.

– Можно? – спросил он, кивнув на стул.

– Садитесь, сержант. Жаркого?

– Не откажусь. И чаю. Крепкого.

Когда Даша принесла еду, Петров ел молча, сосредоточенно. Я не торопил его. Разговаривать с людьми на сытый желудок лучше всего.

Доев, он отодвинул горшок и посмотрел на меня в упор.

– Слышал новости?

– Я только с поезда, – ответил я.

– Фатима Алиева мертва.

Я кивнул. Об этом мне уже говорил Рамиль, но без подробностей. Впрочем, они меня особо не интересовали. Всё к этому и шло.

– Как? – спросил я.

– Официально – сердце. Остановка во сне, – Петров усмехнулся, но глаза его остались холодными. – Врачи подписали заключение, даже не глядя. А неофициально…

Он наклонился ближе, понизив голос.

– «Синдикат» не прощает ошибок, Игорь. И не прощает потери денег. Чисто сработали. Ни царапины, ни следов взлома. Просто сердце остановилось. Яд или магия высшего порядка.

– Значит, война закончилась? – спросил я.

– Локальная да, – кивнул Петров. – «Синдикат» ушёл из города. Им здесь стало… неуютно. После того как спецназ Ярового положил их в твоём кафе, остальные поняли, что Зареченск – территория графа. А с Яровым они ссориться не хотят. Кишка тонка.

Петров посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

– Ты, парень, конечно, тот ещё жук. Столкнул лбами двух монстров – Ярового и «Синдикат». Они друг другу глотки грызли, а ты в стороне стоял, в белом кителе. И город цел остался. Уважаю.

Он хлопнул ладонью по столу.

– Но расслабляться не советую. Фатима была той ещё… кхм, о покойниках плохо не говорят, но ты меня понял. Теперь её нет. Активы Алиевых сейчас начнут дербанить. И Свечин, и местные стервятники. Будет весело.

Он встал, надевая шапку.

– Береги сестру, Игорь.

Он ушёл, оставив меня наедине с собственными мыслями наедине.

Надо будет рассказать об этом Лейле. Пусть она и говорит, что ненавидит бабку, но это её семья. А с семьёй просто так не расстаются.