Текст книги "Другие грабли. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Мусаниф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Я просидел на кухне еще где-то с час, просто попивая чай и пялясь на спящий город в окно, а потом еще столько же ворочался на гостевом диване, и проблема, как вы понимаете, была отнюдь не в том, что он был жесткий или мне какая-нибудь пружина в ребро упиралась.

Задремал я уже под утро и почти сразу же был разбужен хозяином квартиры, который решил, что не стоит терять время и договорился о встрече со своим экспертом на десять часов утра.

– А второе распространенное среди провальней заблуждение состоит в том, что с высоты своего ложного послезнания им кажется, будто они знают, как сделать лучше, – продолжал Петруха. – И начинают плодить вероятности, такие же убогие, как и те, из которых они пришли. Это в лучшем случае.

– Таких вы в свое время и отстреливали? – уточнил я.

– Всяко бывало, – сказал он. – Но послезнание не работает даже если оно есть. После первого же внесенного тобой изменения линия времени меняется, и все твои знания о том, что должно быть дальше, превращаются в тыкву. Поэтому нам кураторов не переиграть, они-то никаких изменений не вносят и просто следят за тем, чтобы все шло, как оно идет. Пока мы будем тыкаться вслепую, не представляя, к каким последствиям может привести тот или иной ход, они будут точно знать, что могут себе – или нам – позволить, а что нет. У них горизонт планирования на десятилетия, Чапай, и время для них решающего значения не имеет. И, чтобы ты не расслаблялся, вполне возможно, что они не пытаются убить тебя прямо сейчас, потому что точно знают, что у них это получится на следующей неделе. Или в следующем году. Или что кто-то другой тебя убьет, а им для этого даже пальцем не придется шевелить.

– А к чему тогда была прошлая попытка? – спросил я.

– Черт его знает, – сказал он. – Может, им тогда другая команда карты спутала. А может, они вообще какие-то другие цели преследовали. Мы в заведомо проигрышной позиции, Чапай, потому что ни хрена о них и будущем не знаем, а они про нас и свое будущее знают все.

– Не сходится, – сказал я. – Если мы в заведомо проигрышной позиции, то почему я еще жив?

– Подпустим немного конспирологии, – сказал Петруха. – А что, если они тебе врут, но совсем не о том, о чем ты думаешь? Что, если на самом деле они вовсе не хотят твоей смерти, несмотря на то что декларируют обратное? Что, если во время той заварушки в Люберцах они пытались убить не тебя, а членов другой команды, чтобы сохранить тебе жизнь? Возможно, ты жив потому, что ты им нужен, и своими действиями они подталкивают тебя к какому-то ходу, который и должен привести к возникновению их варианта будущего?

Я остановился.

– Это уже совсем какая-то фигня.

– Которая, тем не менее, прекрасно объясняет тот факт, почему при всех твоих заслугах тебя еще не убили. Если на самом деле кураторы тебе подыгрывают…

– Ты мне так совсем голову сломаешь, – сказал я.

– Я просто пытаюсь донести до тебя сложность нашего положения и глубину той задницы, в которой мы оказались, – сказал Петруха. – Потому что, боюсь, твой бесконечный оптимизм до цугундера нас доведет.

– Но если ты прав, тогда мне остается только застрелиться, – сказал я.

– Или они хотят, чтобы ты так подумал и застрелился, – сказал Петруха. – Тем самым облегчив их работу. Сделав, так сказать, все за них.

– Замечательно, – сказал я. – Ты сейчас здорово мне помог.

– Хроновойна – штука сложная, Чапай, – сказал Петруха. – Особенно если противник сидит наверху и может невозбранно тебе на голову гадить.

– И к чему сейчас эта демотивирующая речь? – поинтересовался я.

– Чтобы сбить твои потенциальные шапкозакидательские настроения, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты был спокоен и рационален.

– У меня нет никаких шапкозакидательских настроений, – сказал я.

– Я на всякий случай, – объяснил Петруха. – Офицер должен быть трезв, холоден и рассудителен. Даже перед лицом неминуемой ядерной угрозы.

– Далеко еще идти? – спросил я.

– Не очень, – сказал он. – Можно было, конечно, на территорию и на машине въехать, но у них тут бывают жуткие заторы перед воротами. Арендаторов много, механизм у ворот старый, бывает, ломается и чинят его по несколько часов, а держать ворота открытыми они не могут, потому что режимный объект, как никак.

– Сколько осталось от того режима? – спросил я.

– Что-то да и осталось, – сказал Петруха. – Все разваливается с разной скоростью, Чапай. Где-то быстрее, где-то медленнее, где-то продолжает стоять на остатках фундамента.

Мы подошли к отдельно стоящему корпусу, вошли внутрь, и это оказалась столовая.

– Серьезно? – спросил я. – Мы проделали это путь только для того, чтобы позавтракать?

– Позавтракать я бы не отказался, – сообщил мне Петруха. – Но это, может быть, на обратной дороге, если аппетит сохранится.

Он провел меня мимо буфета, открыл довольно неприметную дверь в стене и указал на лестничный пролет, ведущий вниз.

– Это самый короткий путь.

– Куда?

– На режимный объект внутри режимного объекта, – сказал он. – Это проход на закрытые от обычных работников завода территории, в самую охраняемую их часть. Проход сделан для того, чтобы секретные сотрудники прямо в столовую не выходя наверх попадали.

– А чего бы им тогда отдельную секретную столовую не построили? – спросил я.

– Полагаю, это был бы уже перебор и сложности с логистикой, – сказал Петруха.

Спустившись на четыре пролета, мы оказались в коридоре, настолько широком, что по нему можно было бы проехать на машине. Может быть, именно для таких целей его столь широким и сделали, наверняка где-то есть и другой вход, с пандусом и воротами.

Здесь было светло от развешанных на потолке ламп, сухо, чисто и никакого запаха затхлости, обычно свойственного такого рода местам.

Метров через двести коридор поворачивал, и сразу за поворотом обнаружился пункт охраны, на котором сидел очередной пенсионер. На этот раз у нас проверили документы, сверили их со списком, внесли наши фамилии в толстый и довольно потрепанных гроссбух, и только после этого позволили пройти дальше.

Но это была только видимость охраны, как говорится, защита от честных людей. Если бы мы были диверсантами или еще какими злоумышленниками, этот дедок от нас бы не отбился.

Еще метров через сто начались двери. Не какая-нибудь несерьезная фанера или дерево, а солидные металлические двери, лишенные пояснительных табличек и снабженные только номерами. Видимо, те, кто допущен, и так знают, куда они попали и что им тут нужно.

Правда, большинство из этих дверей были закрыты на замок и было видно, что ими уже давно не пользовались.

Петруха остановился у очередной такой двери, взялся за ручку и посмотрел на меня.

– Помни, Чапай, холоден и рассудителен, – сказал он.

Да что там такое, если он так о моем рассудке беспокоится? Действующий прототип машины времени, что ли?

Он открыл дверь, и мы вошли.

Лаборатория и лаборатория, люди в белых халатах, накинутых поверх уличной одежды, люди в серых комбинезонах, куча непонятного оборудования вдоль стен и на огромных рабочих столах. Несколько компьютеров, куча толстенных кабелей, при одном взгляде на которые становится понятно, что энергии эта лаборатория жрет целую прорву. Не останавливаясь на пороге, Петруха прошел вдоль одной из стен и сунулся в отдельный кабинет, табличка на котором тоже отсутствовала.

Войдя за ним, я наконец-то узрел искомого эксперта по вопросам пространственно-временного континуума. Им оказался довольно бодрый сухонький старичок лет семидесяти с гаком, в видавшем виды сером костюме с весьма старомодным галстуком, и тремя седыми волосинками, красующимися посреди плеши.

– Профессор Колокольцев, – представил его Петруха. – Светило науки, коему нет равных на всем постсоветском пространстве. А это – Чапай. Я вам о нем уже рассказывал.

– Приятно познакомиться, – профессор подскочил ко мне, схватил мою руку и несколько раз энергично ее встряхнул. – Значит, из-за вас весь это сыр-бор?

– Ну, видимо, так, – сказал я. – Только я не представляю, чем моя персона так важна.

– Да вы присаживайтесь, – сказал профессор, указывая на вполне обычные для тех времен стулья. Да и сам кабинет у него был вполне обычным для тех времен. Рабочий стол, несколько шкафов, картотека, на столе – компьютер, который еще не способен эти шкафы и картотеку заменить. – Чаю будете? Или кофе? К сожалению, к чаю ничего нет, но…

– Нам ничего и не надо, – сказал Петруха. – Мы на обратном пути в буфет заскочим, если что.

– Значит, сразу к делам?

– Да, – сказал Петруха. – Хотелось бы. Время дорого, вам ли не знать?

– Когда бог создал время, он создал его достаточно, – сказал профессор Колокольцев. – Итак, излагайте, в чем ваша проблема.

– Это, скорее, наша общая проблема, – сказал Петруха и посмотрел на меня. – Чапай, излагай.

– Э… – сказал я, не зная, какой частью своей истории следует делиться именно сейчас.

– Рассказывай все, как мне вчера рассказал, – посоветовал Петруха. – А если что-нибудь будет неясно, проф тебе уточняющие вопросы задаст. Так, проф?

– Конечно, Петр, – сказал Колокольцев. – Рассказывайте, уважаемый Чапай.

– Угу, – сказал я.

И выдал ему всю историю моего второго пришествия, начиная с хроношторма и заканчивая новостями о грядущей ядерной войне. Последние, кстати, профессора Колокольцева не сильно впечатлили, видимо, он понимал, что при любом раскладе не доживет.

А может быть, он настолько поглощен наукой, что подробности хроношторма для него интереснее, чем известие о потенциальной гибели большей части человечества. Ученые, они такие.

– Любопытно, – сказал он после того, как я закончил. – Значит, вы утверждаете, что этот хроношторм уничтожит все временные линии после две тысячи сорокового года, плюс-минус несколько лет?

– Кроме основной, – сказал я. – В которой человечество ждет ядерная война.

– Что ж, мы здесь пытаемся исследовать природу времени, но о возможности возникновения хроношторма слышим впервые, хотя исключать такой возможности никак нельзя, – сказал он. – Наша аппаратура фиксировала некоторые возмущения континуума, но мы не думали, что это может привести к таким масштабным последствиям. Впрочем, наше оборудование, даже несмотря на финансовую поддержку уважаемого Петра, весьма далеко от совершенства и заглядывать так далеко в будущее мы не способны.

– Погодите-ка, – сказал я. – Вы способны заглядывать в будущее?

– Боюсь, что я не совсем корректно выразился, чем мог ввести вас в заблуждение, – сказал он. – То, что мы делали до сих пор, полноценным взглядом не назовешь. Скорее, мы способны прощупывать некоторый весьма ограниченный сектор континуума в пределах основной исторической линии, разумеется. Но сказать, что именно там происходит и почему, мы пока не способны. А разве Петр не рассказывал вам, чем мы тут занимаемся?

– Я посчитал, что у вас это получится лучше, – сказал Петруха. – Кстати, проф, что там с моделью номер три?

– На следующей неделе планируем начать эксперименты, – сказал Колокольцев. – Но еще раз вам говорю, Петр, чудес не ждите. До модели номер шесть или, может быть, даже семь, прорыва в этой области ждать не следует.

– Если номер три поможет нам заглянуть хотя бы в завтра, это уже будет прорыв, – сказал Петр и многозначительно посмотрел на меня.

И тут до меня дошло, к чему были все эти разговоры о том, что все сложно, неоднозначно и в любом случае требуется сохранять здравый рассудок и трезвый подход.

Они тут на деньги Петра, полученные от его новой трудовой деятельности, ни больше, ни меньше, как пытались действующую машину времени построить.

И, видимо, были очень близки к успеху.

Глава 43

Все это выстраивалось в очень любопытную цепочку.

– А скажите мне, профессор, насколько передовые у вас исследования? – попросил я. – Не может же быть, чтобы вы одни по этому направлению работали.

– Есть еще американцы на базе Массачусетского технологического университета, но они от нас сильно отстали, потому что начали лет на двадцать позже нас, мы-то еще с шестидесятых над этими вопросами трудимся, да и вообще эта сфера никогда не была для них приоритетной, – сказал профессор. – По крайней мере, так было до девяносто первого года.

– А потом?

– А потом источник информации об их исследованиях прикрылся, – сказал Петруха. – Но не думаю, что за это время они сумели нас хотя бы догнать, слишком велик был разрыв.

– То есть, вы – первые в мире? – уточнил я.

– Думаю, что это так, – не без доли гордости в голосе заявил Колокольцев.

Получается, они ведут исследования пространственно-временного континуума и строят первую в мире машину времени, и никакие кураторы из будущего им не мешают, потому что…

Потому что именно на базе этих исследований они свою машину времени и получили? И все остальные тоже, ведь развилка, из которой берут начало прочие временные линии, лежит где-то в будущем? И если я сейчас сверну вот эту тощую шею, а потом все здесь разнесу, то с немалой долей вероятности сумею отсрочить это изобретение лет на пять, а то и десять, если американцы действительно сильно отстали?

Насколько это изменит будущее?

– Чапай, нет, – сказал Петруха.

– Я думаю, – сказал я.

– Я вижу. Я даже догадываюсь, о чем. Профессор, вы не оставите нас с товарищем наедине минут этак на пять-десять?

– Конечно-конечно, – засуетился Колокольцев. – Я пойду пока, результаты утренних исследований посмотрю.

Он вышел.

Петруха закрыл за ним дверь и привалился к ней спиной.

– Финансируешь, значит?

– И не я один, – сказал Петруха.

– А кто еще?

– Группа офицеров из нашего отдела. Бывших офицеров из бывшего отдела.

– Но ведь получается, что вы, хоть и косвенно, работаете на врага.

Он покачал головой.

– Во-первых, новую информацию о кураторах я узнал только вчера, – сказал он. – А во-вторых, мы не работаем на врага. Мы пытаемся создать инструмент…

– Который неминуемо попадет в руки врагу.

– Любой инструмент можно использовать по-разному, – сказал Петруха. – Молотком можно забивать гвозди, а можно проламывать черепа. Скальпелем можно вырезать опухоли или вскрывать глотки. Но создателям молотка и скальпеля что-то никто никаких претензий не предъявляет.

– Просто это было очень давно и уже никто не помнит их имен, – сказал я. – Он ведет передовые исследования, так? Как раз в той самой области, которой в хвост и гриву пользуются наши враги. Уверен, что без его наработок дело точно не обошлось.

– Проект открыли в шестидесятые, когда появились первые подозрения в истинной мотивации кураторов, – сказал Петруха. – Комитет понял, что нам нужен альтернативный источник информации, пусть на его создание и могут уйти десятки лет. Если быть совершенно точным, то подозрения, конечно, появились раньше, но тогда в стране не существовало ни научно-технической базы для подобных исследований, ни ресурсов, которые можно было бы на них выделить.

– Но по сути, именно вы и вложили в руки кураторов их главное оружие, – сказал я.

– Когда имеешь дело с перемещениями во времени, бывает очень трудно разобраться, где причина, а где следствие, – сказал Петруха. – В обычном мире все просто и логично – что было раньше, то и причина, что наступило потом – то последствия, но в хроновойнах этот принцип не работает. Говоря грубо и упрощенно, мы создали машину времени, но если бы они не прилетели к нам из будущего, мы бы и не подумали ее создавать. Мы даже не знали, что такое вообще возможно. Это, разумеется, с поправкой на то, что тогда из будущего никто не прилетал, и машина времени у нас еще неполноценная и даже полевых испытаний не прошла, и там все вилами по воде.

– И тем не менее, существует нехилая вероятность, что именно вы создали принципы, которые легли в их базу, – сказал я.

– Даже если оно и так, что ты предлагаешь? – спросил Петруха. – Убить тут всех и все к чертям разломать, а потом проделать те же процедуры для американцев, которые могут нас догнать? А потом отслеживать все попытки научно-технического прогресса в этой области и тоже все громить? Эдак мы и до луддизма докатимся, Чапай.

Я тоже не был готов к массовым убийствам невинных, в общем-то, людей, но и ситуация была из ряда вон. Надо же, в девяностые годы группа энтузиастов на деньги бандитов на коленке создала машину времени, а мы даже в двадцать первом веке об этом ничего не знали… Может быть, следовало внимательнее газету «Оракул» читать…

– И потом, это все равно не решит главной проблемы. Возможно, создаст дополнительные линии времени, из которых на наши головы посыпется новая порция хронопидаров, но основная проблема-то все равно никуда не денется. Не они устроили хроношторм. И не они устроили ядерную войну.

– Но возможно, что без их вмешательства нам будет проще разобраться с войной, – сказал я.

– Возможно, – сказал он. – Но возможно и обратное. Мы вступаем на неизведанную территорию, Чапай. Сейчас у нас есть хоть какие-то вешки, хоть какие-то намеки о том, что будет дальше, но если ты изменишь…

– То все наше послезнание превратится в тыкву, – сказал я.

– Верно.

Кроме того, может быть, уже поздно.

Основные принципы они уже получили, а действующий прототип могут и сами создать, так что массовой бойней тут уже ничего не решить.

Когда я это осознал, мне даже стало легче на душе, потому что устраивать вышеупомянутую массовую бойню у меня никакого желания не было.

– Все? – видимо, мои эмоции были написаны у меня на лице и Петруха их прекрасно считывал. – С этим закончили?

– Пожалуй, да, – сказал я.

– Ну и нормально, – Петруха отпер замок и отошел от двери. – А то драться с тобой мне категорически не хотелось.

– Ты бы и не вывез, – сказал я.

Он неопределенно хмыкнул. Может быть, соглашаясь со мной, а может быть, и наоборот. Но углублять я не стал.

Когда профессор Колокольцев вернулся в свой кабинет, так и не узнав, что он был на волосок от гибели, мы уже мирно сидели на стульях и рассматривали малопонятный график, начертанный на одной их стен.

– Не помешаю?

– Нет, конечно, – сказал Петруха. – Простите за это вторжение, проф, и за то, что из собственного кабинета вас выставили, но нам с Чапаем срочно нужно было кое-что обсудить и прийти к взаимопониманию, кое и было достигнуто. А теперь вернемся к нашим баранам.

– Сколько потребуется времени, чтобы создать модель шесть? – поинтересовался я. – Если у вас, допустим, не будем недостатка в финансах?

Если уж создаешь инструмент, то это должен быть хороший и полностью функциональный инструмент. Какая польза может быть от стеклянного молотка или тупого скальпеля?

А если у Петрухи и его группы товарищей возникнут финансовые проблемы, то я могу подсказать им, какие направления самые перспективные. Хотя бы намеки дать.

– Годы, возможно, десятилетия, – сказал Колокольцев. – Здесь, как вы понимаете, отнюдь не в одно только финансирование все упирается.

– А если по минимуму?

– Года три, не меньше, но и этот срок уже будет граничить с чудом, – сказал Колокольцев.

С одной стороны, вроде и небольшой срок, по историческим меркам особенно, и времени в запасе он оставляет достаточно. А с другой – я здесь столько не проживу.

Не дадут.

– Это наука, – продолжил Колокольцев. – Наука делается не быстро. А почему вы спрашиваете?

– Он очерчивает рамки грядущего противостояния, – сказал Петруха.

– Противостояния с кем? – не понял профессор.

– С будущим, – сказал Петруха. – Со зловещим постапокалиптическим будущим, к которому подталкивают нас наши потомки, с какого-то хрена мешающие нам предотвратить ядерную войну и построить будущее получше.

– Если хотя бы на секунду задуматься, то их логика вполне понятна и не вызывает вопросов, – заявил Колокольцев. – Вы боитесь ядерной войны, потому что многие умрут и мир, вне всякого сомнения, изменится. Вполне возможно, что умрете и вы, так что для вас ядерная война – это угроза. Но не для них. Для них это всего лишь часть истории, они уже пережили эту войну, они уже столкнулись с ее последствиями, и, насколько я понимаю, большую часть их сумели преодолеть. И теперь они пытаются защитить свой мир, единственный, который у них есть. Это для нас будущее имеет много вариантов, а для них это не будущее, это настоящее, и оно одно.

– Они не злодеи, просто у них жизнь такая, – перевел я.

– На самом деле, почти никто не злодей, все вынуждены действовать под давлением обстоятельств, – сказал профессор. – Обстоятельств, которые возникают как из столкновения разных интересов, так и по независящим от действующих лиц причинам. Допустим, вы хотите предотвратить ядерную войну…

– Почему «допустим»? – спросил я. – Мы хотим.

– Но как это сделать? – вопросил профессор. – Ядерная война не может начаться по желанию одного человека, она является лишь следствием геополитики, в которой сталкиваются стратегии разных сторон, зачастую, противоречащие друг другу. Вы не можете изменить геополитику одним точечным воздействием. Скажем, вы не смогли бы предотвратить Вторую Мировую войну, убив Гитлера, потому что на его место пришел бы какой-нибудь Биглер…

– И мы бы узнали его с плохой стороны, – вздохнул Петруха. – Именно это я и пытался Чапаю втолковать.

– Когда война висит в воздухе, начать ее может кто угодно, – сказал профессор. – Возможно, изменятся даты битв, сдвинутся какие-нибудь границы, будут поражены другие области, но сама война все равно произойдет.

– Какое же решение вы предлагаете? – спросил Петруха.

– Боюсь, что у меня нет готового решения, – сказал профессор. – Вмешательство такого рода… Можно предотвратить глупый несчастный случай, убийство, техногенную катастрофу, случившуюся из-за чьей-то ошибки. Но то, чем вы намерены заняться, напоминает попытку муравья остановить движение тектонических плит.

Что ж, муравьи и тектонические плиты – это даже хуже, чем суслики и бронепоезд.

Намного хуже.

Но, как говорил мой старик-отец, если масштаб вырастающих перед тобой задач неуклонно растет, значит, ты на правильном пути.

– А мы ведь, по сути, даже не знаем, кто с кем и из-за чего, – сказал Петруха. – Возможно, условия, сделавшие этот конфликт необратимым, еще не сложились.

– И поэтому вас так волнуют сроки запуска нашего проекта? – уточнил профессор. – И с его помощью вы хотите заглянуть в будущее и узнать интересующие вас подробности?

– Это для начала.

Профессор развел руками.

– Три года, – сказал он. – И я не могу гарантировать, что мы получим необходимую глубину проникновения. Или высоту, если речь идет о том, чтобы изучать будущее.

– Боюсь, что Чапай не готов ждать так долго.

– Но ведь у нас нет выбора, – сказал профессор.

– Значит, должен существовать другой способ, – сказал я. – Пусть мы его пока и не видим.

Профессор развел руками.

– Все это были общие соображения, – сказал он. – Но, возможно, в текущей ситуации есть еще один фактор, который мы до сих пор не учитывали. Возможно, через понимание природы этого фактора мы найдем и тот самый другой способ.

– Любопытно, – сказал я. – И что же это за фактор?

– Вы.

Я вздохнул.

Пока он не перешел к конкретике, все звучало гораздо более многообещающе.

– Как я понимаю, от вас пытаются избавиться не только наши бывшие кураторы, но и другие конкурирующие с ними организации, – сказал профессор. – Я, конечно, не специалист, но, по-моему, устроенная на вас охота беспрецедентна.

Он посмотрел на Петруху. Петруха кивнул.

– На моей практике такого не случалось, – подтвердил он. – Да и в архивах не упоминалось ни единого случая, чтобы на одного провальня ополчилось сразу столько… конкурирующих организаций.

– У меня нет ни малейшего представления, почему это происходит, – сказал я. – Они только утверждают, что я – дестабилизирующий элемент и агент хаоса.

– Да, мне это известно, – сказал профессор. – Но почему именно вы?

– Откуда мне знать? Хаос мне даже соответствующее удостоверение агента не выдал, не говоря уже о том, чтобы цели и задачи объяснить.

– Ответ на этот вопрос, скорее всего, лежит в вашем прошлом, – сказал проф. – Которое является нашим недалеким будущим, как я понимаю. Напомните, пожалуйста, из какого вы года?

– Из две тысячи девятнадцатого, – в очередной раз сказал я.

– И как вы умерли?

– Никак.

– То есть, вы не помните?

– То есть, я не умирал, – сказал я. – Вы что, мое личное дело не читали, что ли?

А как же тот талмуд, который мне вручил майор Сашка и на заполнение которого я потратил несколько свободных вечеров? Я же там все подробно описывал, хотя местами и не слишком правдиво.

– Не читал, – сказал Петруха. – После того инцидента с Шубиным мы с майором твое личное дело из архива изъяли и уничтожили.

Столько трудов и все зря…

– Генерал-то хоть в курсе был?

– Он и распорядился, – сказал Петруха.

Ну да, «инцидент» мог бы наделать немало шума в узких информированных кругах, так что отдел Х предпочел спрятать все концы в воду и исключить любые улики, свидетельствующие о его причастности.

– Значит, вы не умерли, – задумчиво потянул профессор. – Сколько вам было лет на момент переноса?

– Как и сейчас, – сказал я.

– То есть, из тридцати в тридцать? Ведь вам около тридцати, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь.

– Хм…

– Ваше «хм» не слишком информативно.

– Существует теория, согласно которой сознание спонтанного провальня во время хронопереноса стремится найти наиболее комфортные для себя условия, – сказал профессор. – А поскольку большинство людей испытывали наибольший комфорт в собственном детстве, когда на них не давила свойственная для взрослого человека ответственность, то в результате они оказываются в своих собственных детских телах. Меньшая часть, в основном, это люди преклонного возраста, возвращаются в свою юность или молодость, скажем, в промежуток от семнадцати до двадцати двух-двадцати трех лет. Мизерная часть, в основном, это дети, стремящиеся быстрее повзрослеть, занимают тела постарше, но судьба их незавидна, ибо они не обладают необходимым жизненным опытом, и первое же столкновение с реальностью часто становится для них фатальным. Так что возраст, причем в меньшую сторону, изменяется почти всегда, ибо на этом свете не так уж много людей, которые могут заявить, что им комфортно именно здесь и сейчас. Видимо, вы и есть такой очень редкий человек.

– То есть, согласно этой теории, носитель в прошлом выбирается не случайно, а зависит от воли конкретного человека?

– Здесь все несколько сложнее, – профессор потер подбородок. – Я бы сказал, не от воли, а от устремлений этого человека, зачастую скрытых и для него самого. Скажем, люди, испытывающие… определенные проблемы, вполне могут оказаться внутри носителя противоположного пола.

– Мальчик в девочке, – сказал Петруха. – Хотя, скорее, мужчина в девочке. Было несколько таких случаев, но это… скажем, очень нездоровая ситуация, обычно связанная с глубокими личностными проблемами.

– А наоборот было? – спросил я.

– По пальцам можно пересчитать, причем и одной руки хватит.

– Значит, вам тридцать и вы выбрали носителя, максимально похожего на вас, – сказал профессор.

Не максимально похожего, подумал я.

Это ведь я и есть, и фотография моя, и та же фамилия в паспорте. Раньше я об этом помалкивал, но теперь, возможно, от этой информации зависело слишком многое.

Судьба человечества, черт побери, как бы пафосно это ни звучало.

И, видимо, пришло время раскрыть карты.

Глава 44

– Не совсем так, – сказал я.

– То есть?

Колокольцев посмотрел на Петруху. Петруха посмотрел на Колокольцева.

Я улыбнулся им обоим.

– Насколько я знаю, науке известны и случаи, когда переносится не только сознание, а сам человек, так сказать, во плоти, – сказал я. – И я как раз такой случай.

– Немыслимо, – сказал Колокольцев. – И как давно это произошло?

– Да в восемьдесят девятом же, – сказал я. – Остальная часть истории остается без изменений.

– Но это невозможно, – заметил Петруха. – Как ты легализовался? Откуда взял документы, квартиру, предысторию, наконец?

– Думал, вы мне это объясните, – сказал я. – Вы же эксперты.

– У тебя был настоящий паспорт с твоей фотографией, – сказал Петруха. – Я его в руках держал, и он не был поддельным. Совершенно точно не был.

– Потому что я его не подделывал.

– Где же тогда ты его взял?

– В кармане нашел, – сказал я. – В вечер, так сказать, прибытия.

– Я не понимаю, – сказал Петруха. – То есть, ты там был Василий Иванович и здесь ты Василий Иванович? С паспортом, квартирой и машиной на твое имя? С послужным списком в, мать его, ГРУ?

– Я сам не знаю, откуда всё это взялось, включая послужной список и наградной пистолет, – сказал я. – Но факт остается фактом.

– Значит, вы хотите сказать, что вы не заняли место этого человека? – уточнил Колокольцев. – Что до августа восемьдесят девятого года такого человека вообще не существовало?

– А потом он откуда-то взялся, – подтвердил я. – То есть, я.

– Ничто не может просто «взяться», – сказал профессор Колокольцев. – Должны быть какие-то причины. И какая-то основа, потому что не может такое произойти на пустом месте. Вы в две тысячи девятнадцатом кем работали?

– Физруком.

– И в восемьдесят девятом, как только оказались здесь…

– То нашел в своем паспорте приказ о зачислении на работу в школу, – сказал я.

– Хм, – сказал Колокольцев. – Возможно, имеют место частично замещенные воспоминания.

– А это как?

– Это один из механизмов защиты рассудка, – сказал профессор. – Чтобы вы не испытывали шока от пребывания в новом теле, ваш мозг заставил вас думать, что это ваше тело. А на самом деле оно принадлежало человеку из нашего времени, чье место вы заняли.

– Но это мое тело, – сказал я. – Уж я-то знаю, я его тридцать лет холил, лелеял, тренировал и подвергал всяческим опасностям. Все эти шрамы, все эти родинки – мои.

– Или ваш мозг хочет, чтобы вы так думали, чтобы не загружали себя мыслями о том, что заняли чье-то чужое место, – сказал Колокольцев. – И зовут вас на самом деле вовсе не Василий Иванович, просто вы этого не помните. И работали вы, возможно, не физруком, а завхозом.

– Не, – сказал я и покачал головой. – Что-то мне это объяснение не нравится.

– Бритва Оккама, молодой человек, – сказал Колокольцев. – Самое простое объяснение обычно самое верное, и не стоит плодить новые сущности без необходимости.

– Мне тоже это объяснение не нравится, проф, – сказал Петруха. – Да, оно простое, логичное, и в любом другом случае я бы с вами согласился, но не в этом. Потому что частично замещенные воспоминания делают Чапая рядовым хр… провальнем, тысячи их, и никак не ведут к разгадке феномена, из-за которого его пытается убить столько народу. Завхоз, физрук… Как сказал бы один наш общий знакомый, в чем, сука, смысл?

– Альтернативное объяснение антинаучно, – сказал профессор. – То есть, оно противоречит тому, что нам известно о мироздании сейчас.

– Когда-то нам было известно, что Земля плоская и покоится на четырех слонах, – заметил Петруха. – Которые, в свою очередь, стоят на черепахе, дрейфующей в полной пустоте. И ничего, как-то мы новости о шарике пережили. Я к тому, проф, что у мироздания еще много загадок, и не стоит отвергать версии только потому, что они кажутся вам слишком фантастическими. И, кстати, что это за версия-то?