Текст книги "Другие грабли. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Мусаниф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Это оказалось единственным способом держать население под контролем, – сказал он.

– Какое несознательное у вас население, – сказал я. – А как же там демократия, равенство, вот это вот все?

– В середине двадцать первого века эта политическая модель продемонстрировала свою полную несостоятельность, поэтому было решено от нее отказаться.

– Лучше бы вы, скоты, коммунизм построили, – сказал я.

– Коммунизм – это идеальная теоретическая модель, которая ни разу не была воплощена на практике, – сказал он. – Построить же ее в наших условиях было бы абсолютно невозможно, даже если бы кто-то и хотел.

– Что же у вас там за условия такие? – спросил я. – Со средствами производства проблемы? Про… фукали все полимеры? И что у вас там теперь? Конституционная монархия? Империя? Каганат?

– Э… – он замялся.

– Прострелю колено, – сказал я. – Вот прямо сейчас возьму и прострелю. Не знаю, быстро ли у вас так такое лечат, и, может быть, вы даже не останетесь хромым на всю жизнь, но здесь и сейчас будет очень больно.

– Военная диктатура, – сказал он.

Говорят, что история развивается по спирали, но какого черта? Как за такой короткий по историческим меркам срок они успели проделать путь из «так себе сейчас» в это «мрачное где-то там»? В моем родном две тысячи девятнадцатом запрос на смену политического строя был уделом подавляющего меньшинства, и уж тем более они в большинстве своем отнюдь не за военный диктат топили. Те, кто за диктат, это вообще были маргинальные единицы, причем отнюдь не из военной среды…

Что же такого должно было произойти, чтобы человечество так резко отказалось от попыток поиграть в демократию и свернуло на эту кривую дорожку?

И я по-новому взглянул на татуировку куратора. Отличительный кастовый знак, получается? Но вряд ли сам символ выбран произвольно, просто потому что он красивенький. Вполне может быть, что он связан с кое-каким историческим событием, которое и привело к формированию их будущего.

Но, черт побери, как? Зачем? Кто с кем и какого фига начал?

Тем не менее, версия была вполне логичная. К столь разительным переменам в общественном строе за столь малый исторический период могло привести только очень радикальное историческое событие.

Которое изменило настроение в обществе, и меньшинства стали большинством. А может быть, так произошло еще и потому, что изменились не только пропорции, но и масштабы.

Я бы подумал про пандемию, о которой еще четыре года назад говорил мне покойный майор Сашка, но на лбу куратора был выбит отнюдь не знак биологической угрозы.

– У вас там была ядерная война, да? – спросил я. – Это и есть то ключевое событие, на которое даже смерть Шубина не смогла повлиять?

Он промолчал, но молчание его было красноречивее слов.

– Вот, значит, за какой мир вы здесь бьетесь, – констатировал я.

– Это наш мир.

– Но не мой.

Живут, значит, люди, занимаются своими делами, как и везде. По пустошам шарятся, радиоактивных крыс отстреливают, светящихся тараканов на кострах жарят.

А откуда тогда бластеры, серебристые костюмы и машины времени? Отголоски былой эпохи, следы прошедшего могущества? И привилегированная каста ученых-воителей сражается за то, чтобы таковой в дальнейшем и оставаться? Или на самом деле все сложнее? Или проще?

Но Иван не врал, меня учили в таких вещах разбираться, а он отнюдь не был хорошим игроком в покер, и все эмоции у него были написаны на обильно залитом бронзовой краской лице.

– Все не так плохо, как вы, судя по выражению вашего лица, думаете, – заверил меня куратор. Тоже в физиономисты решил заделаться?

– И как же вы до этого докатились?

– Это не мы докатились, – сказал он. – Это вы докатились. Мы всего лишь пожинаем плоды и имеем дело с последствиями. И весьма успешно строим новое общество, лишенное недостатков предыдущего.

Ну, предыдущее общество было не без недостатков, это бесспорно, однако способ их искоренения показался мне слишком уж непропорциональным.

– Все это началось не сразу, – сказал куратор. – Сначала был один тлеющий конфликт в Восточной Европе, потом к нему добавился очаг возгорания на Ближнем Востоке, через пару лет полыхнуло на Дальнем. Постепенно горячих точек становилось все больше и больше, эскалация нарастала, красные линии потихоньку сдвигались… Дипломатия оказалась бессильна перед лоббистами военно-промышленного комплекса, да и она, в общем-то, не очень-то и старалась.

– Кто применил первым? – спросил я.

– Уже не имеет значения.

– Мы?

– Нет, – сказал он. – Вы… мы только в ответ.

– Сколько людей погибло?

– Вы и правда хотите это знать?

– Не хотел бы, не спрашивал.

– Больше половины, – сказал он. – По некоторым методикам подсчета, намного больше.

– И вот это вот все вы хотите сохранить?

– Как я уже говорил, все не так плохо, – сказал он. – Человечество выстояло. А все альтернативные линии развития были сметены хроноштормом.

– Не без вашего участия.

– Мы защищаем свой дом, – сказал он. – Свой мир. Может быть, он и не лучший из возможных, но он – единственное, что у нас есть.

Что ж, его позиция была мне понятна. Не близка, но понятна.

Все эти разговоры о самопожертвовании, о благе для всего человечества, прочем альтруизме и всем хорошем против всего плохого быстро отходят на второй план, когда говорящие четко осознают, что их в этом человечестве не будет.

Одно дело, если бы речь шла о группе ученых-энтузиастов, и совсем другое, когда их целая каста и они ученые-воители. Это уже структура, а структура в первую очередь старается защитить себя.

Они приняли решение, и они планомерно шли, чтобы воплотить его в жизнь.

Уступать свое место другой версии человечества, пусть и более многочисленной, они не хотели.

– И я вам мешаю, потому что вы думаете, что я могу это все предотвратить?

Он покачал головой.

– Предотвратить – вряд ли, – сказал он. – Но ваши действия могут внести коррективы в конфликт. Погибнет больше людей, будут поражены другие области, выжившие попытаются объединиться в иных местах и по иным принципам…

И все это может привести к тому, что их линия перестанет быть основной? Или он мне врет, и я способен привнести более глубокие изменения?

Если их положение так устойчиво, чего ради они весь этот огород с отделом Х городили и почему сами до сих пор здесь?

– Вы бы видели, какие у нас красивые рассветы, как выглядят новые города, не страдающие от проблемы перенаселения и избавленные от высотной застройки, как изменилась природа, как новые леса растут на месте индустриальных помоек… Вам понравится в новом мире, Василий.

– Нет, – сказал я. – Не понравится.

– Но, по крайней мере, вы сможете к нему привыкнуть.

– Вероятно, я бы смог, – сказал я. – Но я не хочу.

– Вы же понимаете, какой будет альтернатива?

– Ваше предложение безумно щедро, Иван, – сказал я. – Но все же я от него откажусь.

– У предложения ограниченной срок действия, – сказал он. – Вы должны принять решение… не прямо сейчас, но в ближайшие сутки. Повторно вам его никто делать не будет.

– Вы что, еще не поняли? – спросил я. – Я принял решение. И я вам его уже озвучил.

– Я просто хочу, чтобы вы до конца понимали цену.

– Я понимаю. И мнения своего не изменю.

– Значит, вы выбрали смерть.

У него был редкий и удивительный дар озвучивать очевидное.

– Может, и так, – сказал я. – Но если пробои в пространственно-временном континууме действительно обходятся вам дорого, особенно в случае смерти агента, то я нанесу вам такой экономический ущерб, которого ваша военная диктатура еще не знала.

Он улыбнулся, но скорее нервно, чем самоуверенно.

– И помните, – сказал я. – Если я пришел на эту встречу, значит, одна из ваших попыток уже провалилась.

Я допил пиво, теперь показавшееся мне совершенно безвкусным, и посмотрел на дверь. Выглядела она вполне мирно, по крайней мере, очередной штурмовой отряд хронодиверсантов не попытался ворваться в ее проем прямо сейчас.

– Очень жаль, что нам не удалось договориться, Василий, – сказал куратор. – Видимо, нам так и не суждено будет разобраться в причинах возникновения вашего феномена.

– Таков путь, – сказал я.

– По духу вы, наверное, последний самурай этого мира, – сказал он. – Из всех путей ступаете на тот, который ведет к смерти.

– Самураи мертвы, а я еще нет.

– Это всего лишь вопрос времени, – сказал он. – Что ж, полагаю, мы с вами больше не увидимся…

– Сами, значит, пробовать не будете?

– Для этого есть другие, специально обученные люди, – сказал он. – Моя же миссия заключается не в этом.

Я так и знал, что он ненастоящий воитель, я таких сразу определяю. Рыбак рыбака, как говорится.

Бойца видно сразу, а он в свою касту явно за какие-то другие заслуги попал. Или просто по ошибке. Или у них там есть какое-то внутреннее деление на ученых и просто воителей. Наверняка ведь не узнаешь.

Но в одном он был прав. Больше мы не увидимся.

Я отставил пустую кружку, поднялся на ноги, перегнулся через стол, снова положил одну руку ему на затылок, а другую – на подбородок, и одним быстрым, годами практик отточенным рывком свернул ему шею.

Он даже удивиться, наверное, не успел.

Я снова посмотрел на дверь, и в нее все еще никто не врывался. Хронодиверсанты не попытались спасти своего агента и даже не спешили за него отомстить.

Что ж, могут себе позволить, наверное. Ведь только они могут решать, какой момент наиболее подходящий. Сейчас, пять минут спустя или за минуту до этого.

Многие, наверное, скажут, что это было лишнее, что цивилизованные люди так не поступают, что нужно соблюдать правила игры, но у меня другая точка зрения.

Враг навсегда остается врагом, даже если вам с ним довелось выпить пива и мило побеседовать. Оставлять его за спиной, разыгрывать из себя гуманиста и давать ему право на вторую попытку – это не по мне. Видишь врага – бей.

Иван рассказал мне… ну, наверное, все, что мог рассказать, все, на что был уполномочен, больше из него можно было только под пытками выжать, а я это дело не очень люблю. Да, в общем-то, и так уже все понятно, суть и подробности конфликта, я думаю, большого значения не имеют, раз уж именно эта линия стала для человечества основной. Значит, те или иные вариации ядерного конфликта будут и в смежных линиях, и менять что-то надо весьма основательно.

Если уж смена лидера страны ничего толком не изменила, и конфликт все равно состоялся.

Черт побери, а в своем две тысячи девятнадцатом я полагал, что подобные угрозы остались в глубоком прошлом. Каким же наивным я был в своем две тысячи девятнадцатом.

В общем, основная задача была понятна. Вызов брошен, условия вариативны, ответ в конце учебника не подсмотришь.

Я хотел узнать, что движет бывшими кураторами отдела Х, узнать, что за будущее они хотят построить нашими усилиями, и узнал, пожалуй, даже больше, чем ожидал.

И раз Иван перестал представлять ценность, как источник информации, но врагом все равно остался, то дорога для него могла быть только одна.

Кроме того, это и убийством-то не назовешь.

Он был продуктом чьих-то… нет, не так. Он был продуктом наших ошибок, нашей глупости и нашей жестокости, нашей алчности и, возможно, нашего попустительства. Он пришел из будущего, которое не должно было существовать.

И я собирался сделать так, чтобы оно существовать перестало.

Глава 41

Я сам-то эти времена не застал ни в одном из своих прошлых, но старшие товарищи (ненамного, кстати, старшие, речь всего о пяти-десяти годах идет) рассказывали, что их детство в СССР восьмидесятых проходило не то, чтобы в готовности к ядерной войне, но с пониманием того, что она может произойти. Присутствовало, говорили они, такое ощущение, что это не навсегда, что в любой момент; была готовность, что однажды ты посмотришь в небо, а там над городом летят ракеты. Или на город падают бомбы.

С окончанием холодной войны это ощущение прошло, уступив место другим, куда более актуальным на тот момент проблемам.

Видимо, в этот момент я почувствовал то же самое, хотя мне точно было известно, что в ближайшие пару десятков лет миру ничего не угрожает. Ну, кроме пандемии, но это, как я понял, мы все-таки переживем.

Я ушел из бара, оставив мертвого куратора сидеть за столиком и надвинув бейсболку ему на глаза. Дескать, человек немного перебрал и спит, сейчас проснется и дальше пойдет. Конечно, кружек на столе для этого было маловато, кто бы вырубился после двух, даже если бы в одно лицо их выпил, и надолго эта экспозиция никого не обманет, но все же около получаса я должен был выиграть.

Я дошел по Никольской до метро, сел в вагон и задумался, достаточно ли в Москве глубокое метро, чтобы куратор Иван и его товарищи из него выползли. Но нет, это фигня, конечно, если человечеству и суждено строить подземную цивилизацию, то явно не здесь.

В отличие от сказочников, живописующих приключения сталкеров после апокалипсиса, я знал, что если отключить электричество (а ядерный удар его по-любому отключит) весь московский метрополитен будет затоплен грунтовыми водами в течение нескольких ближайших суток.

А мутации работают не настолько быстро, жабры отрастить никто из москвичей и гостей столицы не успеет.

Я вышел из метро где-то в середине ветки, поднялся на поверхность и зашел в ближайшее полупустое кафе. Сел за столик, заказал подошедшему официанту кофе (чем изрядно его удивил, так как он успел почуять исходящий от меня запах пива) и спросил, нельзя ли от них позвонить. Получив согласие, позволил проводить себя к телефонному аппарату и набрал номер Петрухи.

Петруху, конечно, слушали, но играть в конспирацию и просить его перезвонить с другого телефона не было смысла. Кураторы могли прослушивать все линии, благо, времени у них достаточно.

Вопреки моим ожиданиям, Петруха трубку взял. После первого же гудка, словно он сидел рядом с телефоном и уже руку над ним занес. А может быть, так и было.

– Чапай? – спросил он. – Жив?

– А чего мне сделается, – сказал я.

– Ходил?

– Ходил.

– Я так и знал, что ты полезешь, – сказал он. – Как все прошло?

– Не телефонный разговор, – сказал я.

– Согласен. Где встречу назначать будем?

– Да где угодно, – сказал я. Какой смысл шифроваться, если ты под микроскопом? Даже если кураторы узнают о встрече уже после того, как она состоится, это не помешает им на нее не опоздать.

– А ты сейчас географически где? – спросил он.

Я сказал.

– Я могу подскочить в течение получаса.

– Нормально.

Он положил трубку, а я вернулся за столик, куда уже принесли кофе. Я задумчиво бросил в чашку щепоть сахара и принялся размешивать его ложечкой, глядя на дверь.

Никто не врывался. Не следят? Не время?

Отстали насовсем? Легче поверить в танцующих на радуге розовых единорогов.

Меня не удивляло отсутствие их нападения прямо сейчас. Как я уже говорил раньше, они могли выбрать любой наиболее подходящий момент, и сейчас был явно не он. Ребята же понимают, что после таких новостей я на взводе, собран и насторожен и могу ответить на угрозу не только адекватно, но и асимметрично.

Некоторое любопытство вызывал тот факт, что они не попытались спасти своего агента, хоть бы и в последний момент. Уж им-то в будущем было известно, как у нас разговор сложится. Или группу поддержки посылать настолько дорого, что проще своим надежно окопавшимся в нашем времени резидентом пожертвовать?

Надо будет поинтересоваться, если момент представится.

– Не желаете чего-нибудь к кофе? – поинтересовался материализовавшийся около моего столика официант. – Есть сегодняшняя выпечка…

– Я кое-кого жду, – сказал он. – А потом, видимо, и закажем.

– Вас понял, – он заговорщически мне подмигнул и растворился в полутьме зала. Наверное, подумал, что я женщину жду. Кого еще можно ждать в столь поздний час в не самой дешевой, судя по цене кофе, кооперативной забегаловке.

И все-то у меня не как у людей.

Нормальные люди уже пришли с работы, поужинали, проверили у детей домашнюю работу и отдыхают перед телевизором, готовясь к очередному рабочему дню, который вряд ли будет отличаться от сегодняшнего. У них есть, может быть, не самое простое, но гарантированное настоящее.

Пока еще есть.

А я, так уж сложилось, и на пять минут вперед загадывать не могу.

Самое поганое, что в этой игре я не могу навязать оппонентам свою инициативу. Первый ход все время за ними, а мне остается лишь реагировать. И ресурсы наши несопоставимы. Я тут один, а у них там целая каста воителей с бластерами и машинами времени. Жаль, нет у них какого-нибудь общего прадедушки, которого в наше время можно было бы найти и тихонько удавить. А то я бы нашел…

Сквозь прозрачную витрину мне было видно, как на улице прямо перед кафе паркуется серебристый «лексус», и из него выходит Петруха. Из-за руля, кстати говоря.

Не иначе, дал своему водителю выходной.

Петруха плюхнулся на соседний стул и демонстративно заглянул в мою чашку.

– Кофе, – констатировал он. – На ночь.

– Просто чтобы чем-то время занять, – сказал я. – А ты чего это без охраны после сегодняшнего?

– Так после сегодняшнего они не сразу повторят, – сказал Петруха. – Сначала разбор полетов, потом работа над ошибками. Да и вообще, к жизни надо относиться философски. Всех нас когда-нибудь грохнут, меня из пушки, тебя из рогатки.

– А чего это меня из рогатки? – обиделся я. Хотя общий его философский настрой мне нравился. Так ему легче будет принять новости о тех, с кем его отдел сотрудничал.

– Потому что ты себя не бережешь и всю дорогу на рожон лезешь, – объяснил Петруха. – Значит, встретились?

– Встретились.

– И поговорили?

– И поговорили.

– И насколько все плохо?

– Сильно зависит от того, нравится ли тебе «Фоллаут».

– Что за «фоллаут»? – то ли первая игра еще не вышла, то ли не успела стать культовой. По крайней мере, в глазах Петрухи.

Я объяснил, что такое «фоллаут», а потом объяснил, в какой связи я его вспомнил, и по мере моего объяснения Петруха предсказуемо мрачнел. Когда я закончил, он жестом попросил меня подождать и подозвал официанта.

– Водки, – сказал он. – Грамм двести, в граненый стакан. Желательно, теплой.

– Э… Закусывать чем будете?

– Русские после первой не закусывают, – сказал Петруха. – Но если понадобится, я стакан погрызу.

– Как скажете.

– А потом повторить, – сказал Петруха. – Может быть, даже дважды.

Официант пожал плечами и ушел за заказом.

– Чего ты так напрягся? – спросил я. – Рабочая ситуация.

Петруха медленно поводил у меня перед лицом указательным пальцем.

– Нет, Чапай, – сказал он. – Когда ты выходишь из дома, а у тебя машину взорвали, это рабочая ситуация. Или когда ты возвращаешься из командировки на день раньше и застукиваешь свою жену с твоим же деловым партнером, который в это время вообще на Дальнем Востоке должен быть и ваши общие дела разруливать, это рабочая ситуация. А то, что ты мне рассказал, Чапай, это, прости мой французский, пиздец. А пиздец мы не лечим и даже не оперируем.

Официант принес его заказ. Петруха потрогал граненый стакан пальцами, проверяя, достаточно ли он теплый, выдохнул и запрокинул напиток в себя, обойдясь при этом всего парой глотков.

И даже не поморщился.

– Хорошо пошла, – сказал он. – Уже можно повторять.

– Ты напьешься, и толку от тебя не будет.

– Во-первых, не напьюсь, – сказал Петруха. – А во-вторых, от меня и так толку нет. Чапай, мы это не вывезем. Я даже не представляю, в какую сторону это можно вывозить. Ядерная война – это тебе не алюминий вагонами тырить.

– Избавь меня от подробностей процесса первичного накопления твоего капитала, – сказал я. – А что там твой эксперт?

– А что мой эксперт? Семеныч, конечно, голова, – сказал Петруха. – Но к таким вызовам его жизнь точно не готовила.

– Я думаю, что все не так плохо, – сказал я.

– Это потому, что ты – оптимист, – объяснил он. – Оптимистов мне даже жалко, они вечно ходят разочарованными. Потому что реальность, сука, ни разу не оптимистична.

– Ты уверен, что не напьешься? – поинтересовался я. – По-моему, ты уже.

– Напьешься тут с тобой, – сказал он. – И как вы с этим хронопидором расстались? На чем покалили сростень?

– Плохо расстались, – сказал я. – Я ему шею свернул.

– Буквально или фигурально?

– Буквально.

– Это ты, конечно, погорячился, – сказал Петруха. – Как профессионал, я тебя порицаю. Но как человек, вполне могу понять. Последствия были?

– Пока нет.

Официант поставил перед ним второй стакан.

– Точно закусывать не будете?

– Кусок в горло не лезет, – сказал Петруха и снова потрогал посудину. – Знаешь, третий можешь уже не подогревать.

– Почему теплую-то? – спросил я.

– Привычка у меня такая, плохие новости теплой водкой запивать, – сказал Петруха. – С жарких стран осталась.

– Афган?

– Не без этого, – сказал он. – Помню, брали мы одного хронопидора, который на стороне моджахедов воевал, ну, и не только воевал, сам понимаешь. Шесть недель за ним по ущельям скакали, как горные козлы.

– Взяли?

– Взяли, конечно, – сказал Петруха. – А теперь вот я сижу и думаю, а для чего на самом деле мы его взяли? Чем он нашим ребятишкам из будущего помешать мог? Война бы на пару лет раньше началась? Или на пару лет позже? Ты ж понимаешь, Чапай, я теперь каждый такой случай буду под микроскопом рассматривать. Ведь выходит, что и я тоже к грядущему пи… апокалипсису руку приложил.

– Наверняка мы этого уже не узнаем, – сказал я.

– А ты еще и куратора грохнул, – сказал он.

– А если бы не грохнул, что бы мы с ним делали?

– Могли бы следить, а потом лихим кавалерийским наскоком, как ты любишь, ворвались бы в будущее на его плечах и машину времени бы им сломали.

– А смысл? Даже если бы ее насовсем сломали, что толку? Войну-то не они устроили, они только следят за тем, чтобы она состоялась.

– Все равно, пустячок, а приятно, – сказал Петруха. – Но за одно я тебе точно благодарен, Чапай. Ты помог мне окончательное решение принять – детей я точно заводить не буду.

– Что за пораженческие настроения?

– Уж какие есть, – Петруха махнул рукой, а потом махнул второй стакан. – Знаешь, я ведь иногда, грешным делом, смотрел на все, что в стране происходит, что люди друг с другом делают, да и не только у нас, а в целом, и думал «тут уже ничего не исправить, Господь, жги». А оно вон как все повернулось.

– Ну извини, что я твою картину мира мрачными красками раскрасил, – сказал я.

– Да ты-то тут причем? Ты, так сказать, только окончательную ясность в нее внес. А что там по конфликту?

– На подробностях он не заострял.

– С Восточной Европы все начнется, значит, – задумчиво сказал Петруха. – А самые страшные в Восточной Европе – это мы. Как там говорил классик? Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами… И кто бы на нас опять полез?

– Может, это не мы.

– А кто? Болгария с Венгрией сцепилась?

– У них и общих границ-то нет, – сказал я.

– Да это я так, для примера, – сказал Петруха. – Довольно абсурдно все это звучит, Чапай. А ты уверен, что он тебе по ушам не поездил?

– Несомненно, поездил, – сказал я. – Но не в этой части.

– Ну, и какой у тебя план?

– Пока довольно расплывчатый, – сказал я. – Если они хотят меня отсюда изъять, любым способом, то мне стоит задержаться тут подольше.

– Определенный смысл в этом есть, – согласился Петруха. – Ты им почему-то мешаешь, значит, надо продолжать мешать. Но ты ж понимаешь, что, возможно, твое вмешательство ведет не к предотвращению войны, а только размывает ее контуры? Им-то это не в кассу, а нам от этого прибыли никакой.

– Есть и такой момент, – подтвердил я.

– И как это остановить, если даже твое прошлое вмешательство не помогло? Это в американских фильмах все просто, нашел свою Сару Коннор и сразу же наступило блаженство, тишина, покой и благорастворение в воздухах. В реальной жизни такое не работает.

– Если брать пример Шубина, то не работает, – сказал я. – Но, может быть, мы просто еще не нашли свою Сару Коннор. Мы же точно не знаем, как все это устроено. Любая мелочь может кардинально все поменять.

– Это ты брат, Брэдбери перечитал, – сказал Петруха. – У паровоза истории, который на всем ходу мчится к пропасти, явно больше одного машиниста.

– Я не собираюсь сдаваться, – сказал я.

– Понимаю, – сказал Петруха. – Но что мы можем? И что, если дело не в конкретных людях, а, допустим, в самой человеческой природе, которую не изменить? Превратить хищников в травоядных – это, брат, задача невыполнимая. О, придумал! Давай новую религию придумаем, популярную и миролюбивую, с тобой во главе? Кто там у нас бог спорта и прочей физической культуры?

– Не уверен, что такие вообще были.

– Уверен, что были. Если покопаемся, то найдем, да это и не суть важно. Возьмем кого-нибудь из греков, они же, в конце концов, Олимпийские игры придумали. Превратим Люберцы в спортивную столицу мира. Ин Зевс ми траст и физрук – пророк его….

– Не поможет, – сказал я. – Христианство в своей основе тоже довольно миролюбивая религия.

– Мне возмездие и аз воздам, – процитировал Петруха.

– Так это сначала, а потом там про «подставь другую щеку» было.

– Да все религии в основе своей миролюбивы, – сказал Петруха. – А дальше уже вопросы трактовки. Чуть зазеваешься, а тут уже новый крестовый поход или очередной джихад. Ты прав, эту тему мы вряд ли поднимем. Эпоха сейчас не подходящая. А что ты с высоты своего две тысячи девятнадцатого предложить можешь?

– Не знаю, – сказал я. – Подумать надо.

– Подумать – это дело, – согласился Петруха. – А еще схорониться тебе надо, если ты намерен тут с нами долгую жизнь прожить.

– Куда хорониться-то? В тайгу, к Агафье Лыковой? А как я оттуда влиять буду? Блог в инстаграме заведу? Так не придумали еще этот инстаграм.

– Так ты и придумай.

– Во-первых, это неэтично, чужие бизнес-идеи тырить, – сказал я. – Во-вторых, я в этом не шарю.

– Это вообще не проблема, мы найдем тех, кто шарит, – сказал Петруха. – Поставим задачу, обрисуем контуры…

– А в третьих, я так себе блогер.

– Не знаю, что это за профессия, но уверен, что в случае необходимости ты сможешь научиться, – сказал Петруха.

– Должны быть и более другие способы, – сказал я.

– Как придумаешь, дай знать, – сказал он. – Не, третий я, пожалуй, пить не буду. Чай, не Афган, тяжеловато идет. Хотя здесь почти так же уныло. Поехали отсюда, Чапай.

– Куда?

– В нумера, – сказал он. – Прочувствовать всю полноту жизни, пока еще есть время. Или к цыганам с медведями. Будем водку пьянствовать и безобразия нарушать.

– Так на это времени лет сорок, как минимум, – сказал я. – Некуда спешить. В смысле, спешить есть куда, но явно не в нумера.

– Тогда поехали ко мне, – предложил Петруха. – Ночевать-то тебе все равно негде, как я понимаю.

– Только я пить не буду, – сказал я.

– Так и я тоже. Сядем, мозгами пораскинем, план грядущей битвы картошкой нарисуем…

– Только я за рулем, – сказал я.

– Да я не пьяный, – сказал Петруха. – Хочешь, кончик носа потрогаю? Выбирай, моего или твоего.

– Может, ты и не пьяный, – сказал я. – Но когда еще у меня возможность порулить «лексусом» появится?

Глава 42

Спонсируемая Петрухой лаборатория находилась на территории бывшего оборонного завода, маскирующегося под какой-то очередной НИИ с максимально туманным названием, и все это было затеряно в дебрях промышленного района на востоке Москвы. Петруха был прав, без навигатора я бы это место искал очень и очень долго.

Как известно, в девяностые главным активом подобных предприятий были их немереные площади, которые они сдавали в аренду мелким фирмам. Цеха под производство и складские помещения, кабинеты в административном здании – под офисы.

Поэтому не было ничего удивительного, что вывеска самого НИИ терялась в десятке разноцветных и разномастных табличек всяческих ООО «Рога и копыта», торгующих всем подряд, от детских игрушек до холодильников и запчастей для иномарок.

Пропускная система здесь осталась с советских времен и дышала на ладан. Петруха поздоровался с охранником, тот дал отмашку, и мы прошли дальше. Документов никто не спрашивал.

То ли Петруху тут знали в лицо, то ли от былой секретности и закрытости даже следа не осталось.

– Что тут раньше делали-то? – поинтересовался я.

Территория завода пребывала в разной степени запущенности. Если вокруг главного административного здания трава была кое-как скошена, то чуть дальше начинались настоящие заросли бурьяна, в которых мог бы притаиться целый отряд шпионов. Если тут еще осталось за чем шпионить.

– Разные штуки, – сказал Петруха. – Экспериментальные, в основном. Оружие, от нелетального до высокоточного, всякое такое, ныне невостребованное. Как выяснилось, временно невостребованное, но об этом кроме нас с тобой еще никто не знает. Помню, в прошлом году начали траву у забора косить, точнее, на полосе между заборами, внешним и внутренним, и корпуса от торпед в зарослях нашли. Думали, пустые, ан нет, с боевой начинкой, аж саперов вызывать пришлось. И главное, что никто не знает, как эти торпеды туда попали, по документам они все на месте… Раньше б за такое директора завода расстреляли, ну, или с должности сняли и из партии выгнали, как минимум, и посадили бы лет на десять, а сейчас никому ни до чего дела нет. Работает, как и работал. Если то, чем он занимается, вообще работой можно назвать. Бардак в стране, Чапай.

– И это пройдет, – сказал я.

– И настанут десятилетия сытой стабильности, – сказал Петруха. – А потом как жахнет…

– Через десятилетие еще не жахнет, – сказал я.

– Мы этого не знаем.

– Знаем. В моем времени ничего не жахало.

– А ты уверен, что ты из основной линии провалился?

– Э… – сказал я.

– Вот то-то и оно, Чапай, – сказал Петруха. – То-то и оно.

А ведь с этой стороны я на проблему еще не смотрел. Вполне могло оказаться так, что моя родная линия времени была всего лишь одной из побочных веток, и ее судьба – быть поглощенной хроноштормом, а не пережить ядерный апокалипсис, и это означает, что мои знания о будущем тут и гроша ломаного не стоят. Потому что неизвестно, где эта развилка, от которой росла моя ветвь. Может быть, мы вообще ее уже проскочили.

Может, мы несемся к ней на всех парах, а может быть, она случилась где-то в тех четырех годах, которые я пропустил из-за своего путешествия во времени.

И именно поэтому я в своем времени никаких предпосылок грядущего конфликта не замечал.

– Только сейчас дошло, да?

– Как-то я раньше такую возможность из виду упустил.

– Довольно распространенная среди хроно… провальней ошибка, – сказал Петруха. – Всякий мнит, что пришел из самого главного будущего, никто не думает, что представляет какое-нибудь темпоральное захолустье, которое вообще из-за какой-нибудь случайности возникнуть могло.

Петруха был трезв и мрачен. Возможно, он и мучился от похмелья, но где-то глубоко внутри себя и вида не подавал.

Вчера вечером мы приехали к нему домой, разумеется, совсем не в ту квартиру, которая была у него в восемьдесят девятом, и до полуночи просидели на кухне, обсуждая варианты. Разумеется, так ни к чему и не пришли, после чего он заявил, что утро вечера мудренее и ушел спать.