Текст книги "Ксанское ущелье"
Автор книги: Сергей Хачиров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава двенадцатая
Гигла и Ахмет укладывали в походные вьюки патроны для отряда Васо. Они старались не шуметь, чтоб не беспокоить молодых, оставленных наедине в шатре Габилы. Пусть понежатся лишний часок: дорога предстоит дальняя и опасная. Они с радостью бы проводили молодых, но Габила ждал новых сведений из Гори, отряду предстояла вылазка.
Еще раньше из своего шатра, где на толстом настиле из еловых ветвей, накрытом попонами, кошмой, бурками, спали вповалку дружинники, бесшумно выбрался Илас. Он давно высмотрел тропу, по которой спускались к водопою серны, и сегодня ему повезло. С тушей на плечах, усталый, потный, но чрезвычайно довольный, что успел вернуться до отъезда друзей, он явился в лагерь.
– Да не оскудеет твоя рука! – приветствовал юношу Васо.
– Моя-то рука не оскудеет, лишь бы Афсати [14]14
Афсати – покровитель скота и зверей в осетинской мифологии.
[Закрыть]не скупился! – широко улыбнулся Илас, и Васо понял, что у него теперь есть друг, с которым его разлучит только смерть.
Это чтоб их с Ольгой порадовать напоследок, отправился Илас ни свет ни заря на охоту. Илас положил серну поближе к костру и взялся за нож:
– Подожди чуток, Васо, и у вас на дорогу свеженина будет.
– Спасибо. Небось долго скрадывал?
– Сама прибежала! Всего делов-то было – не промахнуться!
«До чего славный парень! – снова с нежностью подумал Васо. – Не знаю дочери Нико, но лучшего жениха ей не найти! Сразу же, как доберемся, расскажу старику о нем…»
К костру вышел Габила.
– Значит, как договорились, Васо. Связь через Ахмета.
Их внимание привлек свист постовых.
– Илас! Взгляни, что там такое?
Юноша бегом метнулся с поляны к тропе. Он тут же вернулся и, веселый, доложил:
– Тембол какого-то крестьянина ведет.
– Что за крестьянин?
– Говорит, Батако Габараев. Твой односельчанин, Васо.
– Да, есть у нас такой. Только как он мог сюда попасть? Какие дела у лисы на базаре?
– Батако Габараев, говоришь? – переспросил подошедший Майсурадзе. – На днях писали в газете о каком-то Батако Габараеве. Вроде пристава застрелил и был задержан, но по дороге в горийскую тюрьму бежал, да еще ранил конвоира…
– Ты не ошибаешься, дорогой?
– Нет, – поднял седые, клочковатые брови Майсурадзе. – Я эту новость перед самой отправкой к вам читал. На днях дело было. Знал бы, что встречусь с этим смельчаком, так и газетку бы сберег.
Васо с сомнением покачал головой:
– Вообще-то он забияка известный! Только с чего ему в пристава стрелять? Они вроде прежде и не ссорились никогда. Если пристав наш аул навещал, так только у Батако и останавливался. Не нашего поля ягода: двух работников держит, всегда есть и выпить и закусить…
– Хорошо, – сказал Габила. – Проверить никогда не лишне. Скоро в овечьей шкуре начнут засылать к нам шпионов! Сделаем так: ты, Васо, побудь пока в шатре, а я допрошу твоего односельчанина.
Караульный привел задержанного. На лбу Батако красовалась свежая ссадина, под глазом – кровоподтек; щегольская черкеска с газырями вся в глине, порвана на локтях и на подоле.
– В чем дело? – сердито спросил Габила. – Чего ты здесь потерял?
– Ищу Васо Хубаева!
– А кто он такой, Васо Хубаев?
– Какие же вы абреки тогда, если не знаете Васо Хубаева?
– Ну, а если знаем, какое у тебя дело к нему?
– Я его односельчанин, сосед.
– Хороший же ты ему сосед, если не знаешь, где он!
– Что?! – вспылил Батако. – Кто ты такой, чтоб говорить со мной таким тоном?
– А какой должен быть тон, чтобы говорить с лазутчиком?
– Ах ты негодяй! – окрысился Батако, пытаясь разорвать веревку, которой были скручены его руки. – Твое счастье, что стреножен я, а то бы я заткнул твой поганый рот!
– Или ты скажешь, кто заставил тебя искать Васо Хубаева, или мы расстреляем тебя как шпиона, выследившего наш лагерь! – тихо и сурово произнес Габила.
– Нечего мне вам сказать, я шел к Васо.
– Это твое последнее слово?
– Подойди поближе, и я плюну тебе в лицо, если не веришь людям!
– Мухтар, Тембол, Гога! – скомандовал Габила. – Отведите его к скале и пристрелите, как собаку.
– Пошли! – толкнул Батако в плечо карабином, как всегда, хмурый и немногословный Тембол.
Мухтар и Гога взяли винтовки и дружно передернули затворы, загоняя в стволы по патрону.
И тут Батако удивил всех. Он расправил плечи, одернул полы черкески и спокойно сказал:
– Можете расстрелять меня – воля ваша, но передайте Васо Хубаеву, что Батако Габараев просил у него перед смертью прощения и защиты для своих детей. Без отца некому будет их защитить.
Откуда могли знать мстители, что и поведение Батако Габараева, и сообщение в газете о приписанном ему убийстве пристава – детали одного плана, разработанного капитаном Внуковским? Разве могли они предположить, что это новый помощник начальника Горийского уезда не теряет времени даром?
Не найдя следов отряда Васо Хубаева, он с помощью старого осведомителя горийской охранки Кизо Сокурова и ставшего его правой рукой Курмана Маргиева, как гончую на след, вывел на хачировский отряд Батако.
Васо первый не выдержал. Он резко откинул полог:
– Подожди, Габила! Стойте, друзья!
Еще не веря своей удаче, Батако обернулся; его лицо было серым:.
– Васо!
Он рухнул на колени от слабости. Ноги его не держали. Еще мгновение, и он крикнул бы: «Остановитесь! Не убивайте меня! Я все, все расскажу» – и тут раздался спасительный, показавшийся родным когда-то ненавистный голос.
– Батако, – спросил Васо, чувствуя к своему односельчанину одновременно и неприязнь, и жалость, – это правда, что ты убил пристава?
– А с какой стати… я стал бы искать… у тебя защиты для своих… детей? Ведь убьют же их теперь…
– Дети за отца не ответчики!
– Ой, не скажи, Васо! – скривился, как от боли, Батако. – Ты думаешь, родственники злодея простят мне, что отправил его на тот свет?
– Что же ты думаешь делать?
– Вот и искал тебя… Думал, возьмешь к себе.
– Не слишком торопишься? – сурово глянул на него Габила.
– Да-да, – подтвердил и Васо. – Не думай, что здесь лучше. Здесь тоже в любой час поджидает смерть.
– Чего ты меня пугаешь, Васо? Так и так умирать. Не ушел бы – в тюрьме бы сгноили. А здесь, глядишь, и от меня прок будет…
– Развяжите его, – сказал Васо.
Тембол кинжалом перерезал веревку, и Батако стал сжимать и разжимать затекшие пальцы.
– Ты пойми, Батако, мы не только за свои дворы, не только за своих детей деремся. Мы дали клятву всех богатеев, кто чужим горбом богатство наживал, разорить. Всех. И до тебя бы добрались. Ты же двух работников держишь!
– А кто их не держит, если деньги есть?
– Вот видишь… Не понимаешь ты нашей цели.
– Ну, нельзя так нельзя. Отпущу я их на все четыре стороны!
– Мало этого, Батако. Мало. Только, вижу, не понять тебе сразу, во имя чего мы здесь… Габила, разреши, я возьму его с собой…
– Смотри, Васо, тебе видней. Не я – ты с ним рядом жил.
– Бери, Батако, этих двух, – Васо кивнул на двух навьюченных лошадей. – За мной пойдешь. Ольга, ты за ним. Трогаемся.
Ольга расцеловалась с братом. Васо пожал новым друзьям руки.
– Подожди, Васо, – сказал Габила. – Все-таки не дело идти вам вдвоем с такой поклажей. Возьми с собой… хотя бы Иласа. Ты знаешь, у него и глаз верный, и винтовка осечек не знает.
– Спасибо, Габила.
– Пожалуй, и я с ними отправлюсь, – нахлобучил шапку Майсурадзе, деловито пересчитывая патроны. – От них поближе до Антона. Да и не помешаю в дороге, если что.
– Тембол! Коня товарищу Майсурадзе, – распорядился Габила.
Глава тринадцатая
1
В полночь пятеро всадников остановились в лесу, невдалеке от аула Цубен. Ольга и Илас неслышно скользнули с коней.
– Мы недолго, Васо. Не тревожься.
Не хотелось Васо отпускать жену в темный, настороженный аул. Но как было возражать, если, уходя в долгий путь, в неизвестность, где каждый день и час ее могла подстеречь жандармская шашка или пуля, Ольга хотела попрощаться с родителями? Если хотела обрадовать их вестью, что наконец-то нашла свое счастье?
Ночь была сумрачной; луна одиноко пробиралась сквозь завесу густых облаков, надолго скрываясь за ними.
Побрехивали аульные псы, перекликаясь от скуки. Ни в одной сакле не видно огня. Затаился прежде шумный, долго не стихавший по ночам Цубен.
Близость дома наполнила сердце Ольги дотоле неведомой ей сладкой грустью. До сих пор не верилось, что сбылись ее ожидания. И вновь и вновь вспоминала она, как еще каких-нибудь год-два назад безмятежно гуляла она по этим полянам, мимо этих немолчно гудящих водопадов и тихо нашептывающих лесные тайны родников и спрашивала их: не видали ли ее возлюбленного? Не ступал ли тут его длинногривый конь?
Наклоняясь к прозрачному роднику, зачерпнув в горячую ладонь его чистой, как слеза, воды, обжигающей холодом пальцы, она спрашивала: не спешивался ли тут утолить жажду ее возлюбленный? Не шептал ли ее имя?
Юность! Безмятежная девичья пора! Вот ты уже и позади… Жалко ли ей своей свободы?
Нет, искренне говорила себе Ольга. Не жалко. Она с любимым, который выбрал ту же беспокойную дорогу, тот же путь борьбы и опасностей.
«Гыцци! Милая моя, родная! – скажет она сейчас матери. – Счастливее твоей дочери нет никого на свете!» Только бы на миг увидеть ее! Только бы сказать успокоительные, дочерние слова, а там можно снова долгие дни и ночи трястись в седле тайными тропами, вжиматься телом в расщелины, уберегая себя от пули врага.
Васо бы ни за что не отпустил Ольгу одну в аул. Но если не дать ей повидаться с родными сейчас, когда еще представится такая возможность?
– Я с тобой, – шепнул он жене.
– С ума сошел, – повела та глазами в сторону Батако. – С нами представитель центра. Мы с тобой за него головой отвечаем.
«Действительно, – подумал Васо. – Откуда Батако стала известна дорога к лагерю Габилы? Как вообще он очутился в тех местах? Коли уж взял его на свою голову в отряд, сам за ним и должен присматривать, чтобы не было худого. Газета газетой, а своих бы, аульных, порасспросить, как там дело было».
– Хорошо, я остаюсь, – сказал Васо, беря повод ее коня. – Будьте осторожнее, не всполошите собак…
– Не всполошим, – улыбнулась Ольга. – Не забыли они еще нас. Верно, Илас? Пошли…
Шаг, другой, и их силуэты растворились в темноте.
2
Сакли тетушки Техон и Хачировых стояли рядом.
Едва ли не на ощупь зная каждую дыру в плетнях, каждый уступ каменистой тропинки, Ольга и Илас неслышно приблизились к родному порогу.
Аул спал. Никого. В сумеречном свете луны блестела роса на крышах.
От волнения гулко стучали сердца.
Илас шел первым, и Ольга, задержавшись у калитки, видела, как он слегка надавил дверь плечом. Заперто!
«Вот незадача! – посочувствовала Ольга, зная, что их-то дверь наверняка открыта: Габила приучил никого не бояться. – Конечно, женщине одной страшновато», – мимолетно подумала она, оправдывая тетушку Техон. И тут заскулили, почуяв своих, собаки.
«Тихо, тихо, Тескол, тихо», – прошелестел голос Иласа, и юноша перегнулся через низкий плетень, чтобы постучать в оконце сакли.
Ольга на мгновение не поверила своим глазам, но ей не померещилось: с обеих сторон сакли Техон, загораживая Иласу путь к отступлению, показались темные силуэты.
Не замечая их, Илас осторожно стучал.
– Руки вверх, паршивец абрек!
Отпрянув от окна, Илас выхватил шашку. Не размышляя, Ольга вскинула карабин, целясь в ближнего из нападавших. Короткое пламя выстрела молнией высветило белое лицо Иласа и опрокидывающегося навзничь человека в черной жандармской шинели.
– Илас, беги! – крикнула Ольга отчаянно. – Беги!
Стрелять она не могла: гибкая фигурка товарища металась прямо перед стволом – Илас отчаянно нападал на жандарма.
– Беги-и! – крикнула она снова, потому что дверь сакли распахнулась и еще один жандарм, выхватывая шашку, хотел вступить в схватку.
Ее выстрел настиг жандарма у порога. Испугавшись, что и его может постичь та же участь, жандарм, дравшийся с Иласом, юркнул за угол сакли.
– Уходим, Илас! Уходи-и-им!
Юноша с обнаженной шашкой махнул через низкий плетень. В тени сакли, низко пригнувшись, бежала и Ольга.
«Скорей, Илас! Скорей, миленький!» – молила она его в душе, оглядываясь на угол сакли, за которым скрылся третий жандарм.
– Ну покажись же, проклятый, на мгновение! Ну покажись! – шептала она в исступлении. – Покажись, и я вгоню в твой лоб пулю, а потом будь что будет.
Но тут во дворе Хачировых кто-то громко, не таясь, скомандовал: «Отрежьте ему дорогу», и она увидела, как перед Иласом опять выросли двое.
«Вот оно что: и у нас засада! Если б я сунулась первой, может, уже читала бы предсмертную молитву».
– К лесу, Илас! К лесу!
Ольга на всякий случай дважды выстрелила в сторону своей сакли. «Мать с отцом в доме, а если еще один жандарм на пулю нарвется, туда ему и дорога!»
Стрелять в тех, кто нападал на Иласа, Ольга не решалась – в темноте она запросто могла угодить в него – и, отступая к оврагу, обрадовалась, когда Илас, отбившись от неповоротливых противников, кинулся к балке, рассекавшей аул надвое.
«Теперь уйдет, – успокоилась она – Жандармы не решатся прыгать в балку, а Илас, если только не ранен, выберется».
Несколько раз выстрелив в темные силуэты, грохочущие по камням тяжелыми сапогами, она поспешила к лесу. «Скажу Васо: «Прости меня, сумасбродку! Все обошлось. К тому же парочку жандармов подстрелила».
Над балкой гремели выстрелы.
«Палите, палите, – злорадно усмехаясь, думала Ольга – Сшибайте глину с оврага. Пока вы в темноте разберетесь, что к чему, я буду далеко».
Если бы она могла предположить в ту минуту, что жандармы палили не в нее, а в Иласа! Если бы она знала, что пуля уже опрокинула Иласа навзничь и, выронив шашку из рук, юноша только и успел шепнуть холодеющими губами: «Прости меня, гыцци… Прости, родная… Прощай, Тамрико, мечта моя!..»
Если бы она знала, что, услышав первые же выстрелы, устремился к селению Васо!
3
Уже неделю капитан Внуковский, решив одним махом обезглавить движение народных мстителей в Горийском уезде, держал засады в Цубене и Верхнем Закоре, в Накити и Надабуре.
– Не может волк не прийти в свое логово, – изрекал он, пощелкивая костяшками длинных, худых пальцев. – Кто-то же кормит-поит бандитов? Перекроем дорогу сообщникам – и абреки в наших руках!
Не ожидая для себя от нового губернатора ничего хорошего, Ростом Бакрадзе торопил капитана, требовал арестовать родных и близких тех, кто ушел в отряды Хачирова и Хубаева.
– Нет, нет, ни в коем случае, – убеждал его Внуковский. – Мы не должны давать народу пищу для толков. Если мы проявим жестокость, мы запугаем трусливых, а те, кто посмелее, пополнят банды абреков. Не против них, а на руку им сработаем арестами.
Сам капитан устроился в сакле Хачировых.
Они заняли дом ночью и выпускали родителей Габилы только во двор. Люди какое-то время и не подозревали о засаде: они видели во дворе стариков, а то, что переговаривались те с соседкой, тетушкой Техон, как-то необычно тихо и несмело, никому не бросалось в глаза: чего шуметь, чему радоваться, если их дети мыкают горе где-то в непроходимых лесах? Что с ними? Навестят ли когда стариков? Один бог знает.
Ночью жандармы приникали к окнам, осторожно выбирались во дворы и ждали, ждали…
Бакрадзе нервничал. Пока Бнуковский распивает чаи в засадах, разбойники Габилы нанесли визит князю Цицнакидзе и очистили его «арсенал». Мало этого, они еще взяли с князя расписку, что тот не будет требовать с крестьян недоимок. Совсем обнаглели!
Бакрадзе просил у губернатора казачий отряд, чтобы прочесать горы и леса в уезде, выкурить оттуда всех этих абреков, а Внуковский твердил:
– Потерпите. Что, если эти бандиты пощиплют казачков? Они ведь не примут открытого боя, куснут, как собаки, и спрячутся в свои берлоги. А так мы их без риска, можно сказать, голыми руками возьмем.
Бакрадзе чертыхался, но уступал.
Впрочем, сейчас кусал ногти уже капитан: прозевала его засада абреков. Он еще не знал, что один из них убит в перестрелке, а потому рвал и метал: пять минут продолжалась стычка, а трех жандармов как не бывало, четвертый лежит в углу сакли с перебитой рукой и стонет, выводя капитана из равновесия.
Внуковский проклял тот день и час, когда ему в голову пришла сама мысль о засадах: абреки, видно, как кошки, видят в темноте, а разреши он солдатам стрелять, они же друг друга перебьют!
…Со двора донесся шум борьбы. Лихорадочно расстегивая кобуру, капитан метнулся к окну.
Луна выкатилась из-за облака, и на площадке перед саклей он увидел плечистого абрека, который шашкой отбивался от трех жандармов. Они медленно теснили его во двор, но, похоже, он и не думал уступать.
«Ну уж этого-то абрека надо во что бы то ни стало взять», – решил капитан.
И вовремя решил: один из жандармов, отступив, лихорадочно рвал со спины карабин.
– Не стрелять! Только живым! – рявкнул Внуковский и послал еще двух солдат на подмогу. И опять вовремя, так как один жандарм уже выронил шашку и с воплем схватился руками за голову: видно, достал его бешеный клинок абрека.
Капитан толкнул в бок жандарма, стоящего рядом:
– К дереву его, к дереву, а сам – на дерево, ясно?
Солдат убежал, а капитан, не снимая пальца со спуска браунинга, продолжал наблюдение за схваткой.
«Да, вряд ли решился бы и я скрестить шашку с этим дьяволом», – думал Внуковский, глядя из-за приоткрытой двери.
Еще один жандарм выронил шашку и рухнул на колени: клинок абрека ранил его в живот.
Но счастье наконец-то улыбнулось воякам капитана: абрек сам стал отходить к дереву: там ему было бы удобней защищаться – никто не нападет со спины.
Шаг, еще шаг, еще – и тяжелый удар прикладом по голове оглушил Васо.
Он рухнул на землю.
– Связать! – крикнул, выскакивая из сакли, капитан. – Да покрепче.
Над аулом, растревоженные выстрелами, криками, стонами раненых, отчаянно заливались лаем собаки.
К сакле Хачировых собрался народ, и, боясь, как бы горцы не отбили абрека, капитан Внуковский приказал срочно выступать. Он даже не дал времени подобрать убитых.
4
Майсурадзе встретил Ольгу вопросом:
– Что случилось? Почему одна?
Она же, не отвечая, опустилась на землю и, лишь отдышавшись немного, устало спросила:
– Где Васо?
Майсурадзе сухо ответил:
– Услышав выстрелы, за вами следом поспешил!
– И Илас еще не вернулся?
– Нет.
– Что я наделала, несчастная! – застонала Ольга. – Неужели я тебя погубила, милый?
– Что все-таки произошло, Ольга?
– На засаду нарвались. Иласа едва не схватили, я успела уложить одного. Крикнула Иласу: «Беги!» – и видела, как он бросился к балке. Все в порядке было. Надеялась, раньше меня вернется.
– Что будем делать?
– Не сидеть же здесь! Я снова пойду туда.
– Я с тобой. – Майсурадзе вынул из кармана наган.
– И я, – откликнулся Батако.
– Нет, Батако, – отрезала, приходя в себя, Ольга. – Ты останешься с лошадьми.
– Что за напасть? – зачертыхался Батако. – С каких это пор мужчина добро сторожит, а женщина шашкой машет?
– Так надо, Батако. Ты Васо слово давал, что на борьбу с врагами идешь, домашние привычки забудь.
– А-а, будь по-твоему, – смирился тот. – Я еще докажу вам, что Батако Габараев не зря папаху носит.
В те минуты, когда Васо, не помня себя, бросился в аул на выстрелы, Батако хотел оглушить тщедушного старичка и увести обоз. Но что скажет ему Бакрадзе? «Я тебя за всей бандой посылал, а не за винтовками и лошадьми. Зачем мне эта старая перечница?»
«Нет, – рассудил Батако. – Бакрадзе за каких-то кляч не даст обещанной награды. Надо войти в доверие к Васо и устроить ему западню. Чтоб не вырвался. Чтоб целехоньким доставить его в Гори».
Рассвело.
Аульчане стояли у своих ворот, боясь, что стрельба только на минуту стихла и в любой момент может грянуть снова.
Угодит шальная пуля, поздно будет думать, в тебя она летела или не в тебя.
Кизилбек, ровесник Иласа, живший на противоположном конце аула, первым решился подойти к сакле тетушки Техон.
Опираясь на тяжелую суковатую палку, остановился рядом и седой как лунь Беса.
– Что за несчастье, сынок, нас постигло?
– Ничего не известно, Беса. Никто не показывается из сакли.
– А ну покричи! Может, откликнется кто?
– Тетушка Техон! Техо-о-он!
Ни звука.
Подоспели Ольга и Майсурадзе.
Ольга кинулась к родной сакле, распахнула дверь. Никого.
По полу разбросаны вещи, кругом следы тяжелых, грязных сапог, окурки.
Она бросилась к сакле Техон. Мать Иласа обвисла на веревках, привязанная к стояку.
Ольга развязала впившиеся в тело женщины веревки, вынула изо рта кляп.
– Тетушка Техон! Где мои?
– Разве их нет дома?
– Нет.
– Да неужто эти звери с собой их увезли?!
Ольга без сил опустилась на скамью:
– Бедные мои! Накликала я беду на ваши головы.
Техон тронула ее за плечо:
– Доченька! Не знаешь ли ты, что с моим единственным, с моей кровинушкой?
– Не знаю, тетушка Техон. Не знаю.
– Ой, беда мне! Ой, горе мне! Но неужели мне померещился этой проклятой ночью его голос? Неужели не он стучался ночью в окно?
– Он, тетушка, он!
– Так где же? Где он теперь? Где, милая? – измученная не столько болью затекших рук и ног, сколько неизвестностью, исступленно твердила вдова. – Где-е?
На пороге остановились соседи, лица их были бледны, глаза опущены.
– Что? – выдохнула Техон. – Что-о?
Люди расступились, пропуская ее. Техон, бледнея, прижала руки к груди. Сердце подсказало женщине, что ее единственный сын рядом.
Соседи, обнаружившие Иласа, успели внести его во двор и положили на бурку, стоя рядом в нерешительности и скорби.
Техон увидела дорогое лицо и пошатнулась. Ее не успели поддержать, и она рухнула на землю.
Старый Беса кивнул женщинам, чтоб приглядели за Техон, чтоб успокоили, как могли, а сам, положив на палку узловатые, черные, как земля, руки, приговаривал, покачивая седой головой:
– Рыдай, рыдай, Техон! Крепость твоя Карская [15]15
Карская крепость – осетинское народное присловье, смысл его: надежда, опора.
[Закрыть]рухнула. Закатилось твое солнце, бедная женщина. Осталась ты одна, Техон, как ворона в дремучем лесу. Никогда уж теперь не заглянет в сердце тебе рассветный луч. Так и будет вечно ныть твоя душа, так и будет она плакать, как вьюга в долгую зиму. Эх, Илас, Илас, рано ты сложил свою голову. Не дал матери понянчить внуков, не дал ей порадоваться!
Около двора процокали копыта, и Ольга, словно очнувшись, сбросила с плеча карабин.
Раздвинув сгрудившуюся у входа толпу, в центр двора протиснулся Кизо Сокуров. На спине у него висела винтовка.
Он мельком глянул в лицо убитому, снял с головы папаху:
– Что за несчастья обрушились на наш аул? Здесь Илас убит, а перед Цхилоном я жандармов видел. Знаете, кого они везли связанным?
Люди подняли головы.
– Васо! Васо Хубаева они везли!
Ольга едва не застонала. Так вот где Васо! В ловушку попал из-за ее прихоти. Что делать? Что делать? Кто подскажет?
Ей хотелось сейчас же прыгнуть в седло и нагнать солдат, отбить Васо. Но разум останавливал: «Не отобьешь ты его одна, а только погубишь».
– Что и говорить, нерадостную весть ты привез нам, Кизо, – сказал Беса. – Видно, так всегда: горе в одиночку не ходит.
– Да, – кивал головой Кизо – Я упрашивал в Цхилоне людей, уговаривал: «Отобьем Васо!» Только никто не решился. А куда я один против солдат?
– Ты не один, Кизо, – сдерживая слезы и наливаясь гневом, сказала Ольга. – Нет, ты не один. Вон тут сколько таких, как ты. О небо! Как больно и стыдно за вас! Стоите с опущенными головами, а этот орлом взлетал навстречу врагу. И вот принял смерть. Как земля не провалится у вас под ногами? В аулы врываются, что ни день, клыкастые волки, а вы прячетесь по саклям, как бараны по хлевам!
Блестящие от подступивших слез глаза Ольги вдруг потускнели. Отвернувшись от безмолвной толпы над сиротливой, неожиданно показавшейся маленькой и жалкой фигуркой Иласа, она наткнулась взглядом на высоченного, как столб, Кизилбека, и глаза ее снова загорелись гневом.
– Женихи, а все держитесь за подолы матерей! Как будете смотреть в глаза тем, кто жертвует жизнью, чтоб не сидели у нас на шее князья?
– Легко говорить… – Один из мужчин надсадно закашлялся. – Неужели… я… кха-а-а… отпущу своего сына… кха-а… на бойню? У них-то… – Он снова закашлялся. – У солдат винтовки, патронов – завались, а у него? Одна дедова сабля.
– Это точно, – поддакнул Кизо. – Саблей теперь много не намашешь.
– Заскулили! – плюнула Ольга. – Не над павшим будь сказано, да уж так случилось. Прости, Илас. Он моложе многих из вас был, но не ждал, когда ему винтовку подадут. Сам добыл у врага.
– Добыть-то добыл, а чего добился? – опять хмыкнул Кизо.
Его поддержал старик в дорогом бешмете. «Чужой в ауле, – определила Ольга мгновенно. – Не наш». Старик чуть выступил вперед и, наклонясь к Иласу, нежное, с девичьим румянцем лицо которого наливалось синевой, поправил смятый в темных пятнах засохшей крови башлык.
Распрямляясь, незнакомец проскрипел, как сухая груша:
– Так уж повелось на свете, что молодые всегда чаще за кинжал хватаются…
– Хочешь сказать, – дерзко перебила его Ольга, – мол, и чаще смерть находят? Так?
– Это уж как водится, – невозмутимо ответил старик.
– «Как водится»! – Ольга презрительно покачала головой. – Да если б вы все не сидели по саклям, разве погиб бы наш Илас? Разве хозяйничали бы тут, как в собственном дому, княжеские холуи и солдаты?
Ольга сдернула с головы папаху, и густые волосы рассыпались по плечам.
– Я, женщина, взяла в руки оружие, на коня села, а вы все раздумываете. Ждете, на чьей стороне победа будет? Трусы! Снимите свои папахи, отстегните кинжалы. Вам не папахи носить, а платки!
Майсурадзе подошел к Ольге, взял ее за локоть:
– Успокойся, Ольга, успокойся. Возьми себя в руки. Тяжело, я понимаю, но нельзя нам здесь задерживаться. Нельзя…
Кизо Сокуров переменился в лице, увидев рядом с отчаянной габиловской сестрой низкорослого, сухопарого грузина. «Не тот ли это человек, которого видели с Ольгой у селения Накити? Вот удача так удача! Теперь бы только не упустить его».
Ольга же гневно продолжала:
– Сколько можно позорить свои фамилии, свой аул? Видно, придется нашим девушкам искать женихов на стороне. Кто же пойдет замуж за трусов?
– Не слушайте ее, земляки! – завопил Кизо. – Не слушайте! Это же ее проклятый грузин подговорил! Слыханное ли дело, чтобы женщина такие слова седым в лицо бросала? Смерть ему! Смерть!
Толпа угрожающе зашумела. Возбужденная чужой смертью, страхами, она жаждала какого-то действия.
– Смерть лазутчику! – заскрипел и незнакомый старик, норовя ухватиться сухими пальцами за пиджак Майсурадзе.
Кизо уже рвал с плеча винтовку; на счастье, она зацепилась прицельной планкой за расползшийся на упитанном боку Кизо шов бешмета, и этого мгновения хватило Ольге, чтоб опомниться. «Что же это я делаю? – упрекнула она себя. – Ил асу уже ничем не поможешь. Васо жив, и мы отобьем его, а если Майсурадзе погублю, этого мне никто не простит».
– Эй, ты, Кизо! – глухо сказала она. – Еще движение – и прощайся с жизнью!
Сухо лязгнул затвор. Черное дуло карабина замерло на уровне груди Кизо.
– Дедушка Беса, – попросила Ольга, – освободи этого храбреца от винтовки. А то она ему покоя не дает.
Старый Беса охотно снял с плеча Кизо винтовку. Увидев это, отстал от Майсурадзе и незнакомый старик. Ворча, рассылая во все стороны проклятия, он стал пробираться к выходу со двора.
– Ольга! – отводя глаза, сказал старый Беса. – А ты бы в самом деле не смущала народ. Сказала бы, кто это с тобой, а?
– Как же! – плевался Кизо. – Жди! Скажет она тебе. Накликали со своим братцем беду. Теперь из сакли без оружия не выйди. Продались грузинам…
– Вы хотите знать, кто это? – устало спросила Ольга, обводя взглядом лица земляков.
Непонятная, тревожная жизнь наложила на них черный отпечаток, отчужденными, холодными стали эти лица. Люди прятали глаза.
– Вы хотите знать, кто это? – переспросила она громче, с вызовом и страстью. – Такой же бедняк, как вы! Только что грузин да из города. Не в горах, как мы, живет – вот и вся разница!
– Не надо, Ольга, я и сам им о себе скажу! Не надо.
Толпа, как листва под ветром, прошелестела одобрительным шепотом:
– Язык наш, смотри, как свой, знает!
– Да уж если с Габилой и с Ольгой заодно, значит, не плохой человек.
– Кто знает? Может, и в самом деле такой же бедняк, как мы?..
Майсурадзе выступил вперед.
– Что я вам могу сказать сейчас, люди? Очень немного. Как у вас, осетин, на шее сидят князья и чиновники, как вас душат поборами, так и у нас, грузин. Да только ли у нас? Сколько племен на Кавказе, столько и горя, столько и несправедливости. Наша свобода и наша жизнь от нас самих зависит. Надо, друзья, за оружие браться. Сбросим с шеи князей, возьмем в свои руки власть и над землей, и над заводами – будем жить по-человечески. Не возьмем – так и будут пить нашу кровь мироеды! – Он шагнул к телу Иласа, встал перед ним на колени. – Еще вчера я видел, как радовался жизни Илас! Как он вернулся с охоты, подстрелив серну, – ночь не спал, скрадывал ее, чтоб товарищей угостить на славу. Он за товарищей все готов был отдать! Все! Как горько, что не дожил он до светлого часа победы над князьями! И многие еще не доживут. Разве отдадут князья свои земли добром? Разве уйдут с нашей дороги по доброй воле? Нет! Много еще крови прольется. Но мы клянемся тебе, Илас, что еще придем сюда и скажем: «Твоя юная кровь пролита недаром! Поводья жизни в наших руках!»
Майсурадзе поцеловал холодный лоб убитого.
Слова незнакомца, его прощание с Иласом словно разбудили толпу. Послышались всхлипы и причитания женщин, сдержанное покашливание мужчин.
– Ольга! – волнуясь, кусая губы, решительно сказал Кизилбек. – Дай мне винтовку Иласа – я иду с вами…
– И я!
– Я тоже! – послышались выкрики молодых.
– Вот и Кизо винтовка сгодится, – усмехнулся высокий, крепкий юноша с диковатыми, глубоко посаженными глазами.
Ольга с трудом узнала в нем Илию, ровесника и спутника детских игр, – так изменился в лице юноша за пять лет, что не было его в родном ауле, – был на заработках.
– Илия?.. Дедушка Беса, отдайте ему винтовку.
– С радостью, – закашлялся старик. – Тяжеленная, все плечо оттянула.
– Ловки вы, я вижу, распоряжаться чужим добром, – процедил сквозь зубы Кизо Сокуров. – Ничего, мы еще с вами посчитаемся, – добавил он уже вовсе неслышно, едва шевеля губами.
Двор огласил плач женщин.
