Текст книги "Ксанское ущелье"
Автор книги: Сергей Хачиров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава шестая
Курман и при жизни отца не ладил с Ахметом. А когда, не глядя друг на друга, они проводили старика в последний путь, из сакли то и дело доносилась ругань.
В юности еще подрался Курман с одним из ровесников, и тот оставил ему на лбу широкий шрам. С тех пор даже дома рыжий Курман не снимает надвинутую на брови папаху. И все-то злится на людей, все бубнит себе под нос проклятья.
И надо же было матери в один день и час родить двух таких разных по характеру сыновей!
Ахмет вырос веселым и добрым – от друзей и приятелей отбою нет; Курман всегда один, как сыч. Ахмет, если слово дал, наизнанку вывернется, а сдержит обещание; Курман же во всем себе на уме, на его слово полагаться не спеши.
Стоило Ахмету посвататься к Текле, тихой и скромной девушке из уважаемой в ауле семьи, как родители ее, не чинясь, объявили о свадьбе и дали за невестой корову и десяток баранов. А худая слава Курмана далеко впереди летела. Сколько осетинских аулов прошел он, высматривая невесту, а так никто из отцов семейства и не решился отдать ему дочь. Пришлось из Тифлиса везти жену. Шумная, крикливая оказалась молодая, под стать мужу. Как сошлись на базарных делах, так и жили, вечно что-то деля.
Ну, ладно, в своей семье ругань, грызня – это еще куда ни шло!
Но избраннице Курмана мир и покой в семье Ахмета покоя не давали: каких только небылиц не выдумывала она о тихой и беззлобной Текле! Соседки, как водится, разносили их по аулу. Сколько раз Ахмет просил брата укоротить язык жене, ведь они родные, в одной сакле живут, под одной крышей. Тот же подливал масла в огонь:
– Не нравится? Так уходите! Кто держит?
– Куда же мы пойдем из собственного дома?
– А это уж не мое дело! Где мне прокормить твоих щенков?
– Это как понимать?
– А так и понимать. Работаем поровну, а едоков-то у тебя – пальцев на руке не хватает!
Вон, оказывается, что. Объели. У Курмана трое детишек, а у него, Ахмета, пятеро.
– Делиться так делиться! – не выдержал однажды Ахмет и по камню раскатал свою половину сакли. – Живи один!
У дальнего родича купил Ахмет участок земли на окраине аула, с помощью друзей слепил неказистую, но крепкую саклю. Только мир и после ухода семьи брата не воцарился в доме Курмана.
Каждое лето Ахмет отправляется на заработки. Последние годы он останавливается в Мухране: здесь с охотой нанимают его. Особенно зажиточный грузин Гигла Окропиридзе. По душе пришелся Гигле работник, которому ничего не надо указывать: все сам видит приметливыми, грустными глазами. Всей душой привязался к Ахмету хозяин, и, когда жена благополучно разрешилась мальчиком, именно Ахмета попросил Гигла стать крестным отцом. Единой была привязанность. Ахмет, скучая по своим детям, души не чаял в мальчонке, и тот, едва подрос, за Ахметом ходил как привязанный.
Последнюю осень, провожая Ахмета после уборки урожая домой, Гигла целую арбу кукурузы ему выделил, подарки для детей и для Текле купил.
Когда Ахмет, возвратясь, взвалил хурджины с подарками на плечи, Текле, вытирая слезы радости, заохала:
– С ума спятил, Ахмет! Долго ли надорваться!
– Своя ноша не тянет, разве не знаешь? – усмехнулся он, радуясь в душе, что такая заботливая и терпеливая досталась ему жена. Сиди они круглый год на одних кукурузных лепешках – словом не попрекнет. Чудо, а не жена!
Зубами скрежетал от спокойствия и незлобивости Ахмета братец. Поперек горла была ему дружба Ахмета с Гиглой Окропиридзе, все его раздражало.
В то время когда Ахмет на празднике от души радовался успеху каждого наездника, словно это он сам джигитовал, восхищался красотой и плавностью движения танцевавших девушек, словно в круг выходили уже его собственные дочери, Курман злился, завидовал, презрительно сплевывал, видя, как радуются люди: «Эка невидаль!»
Все бы ничего, но своим собачьим нюхом почуял Курман, что брат как-то связан с отрядом Габилы. Не думая, что в родном ауле живет доносчик, оставил однажды возле сакли Ахмет двух вьючных лошадей, а сам пошел в дом приласкать жену и ребятишек. Считанных минут, пока брат говорил с женой, хватило Курману, чтобы сообразить, что во вьюках – круги сыра, копченое мясо. В лучшие годы не видела семья Ахмета такого добра. Куда же торопится с ним братец? Не иначе как подкармливает тех, кто прячется в горах.
Курман – к князю, в надежде получить награду; дружинники – на потаенные тропы, чтобы перехватить связного абреков. Ахмет же, на счастье, успел спрятать припасы в надежном месте, о котором знали те, кому надо, и налегке возвращался через аул Цхйлон. Здесь жил старый товарищ Гиглы Вахтанг Мурадели. У него всегда вдосталь и сыра, и мяса. Был у Гиглы с Вахтангом уговор: схватят ненароком Ахмета, пусть тот смело говорит, что вьюки Вахтангу предназначаются.
Бросились дружинники к Ахмету:
– Куда мясо дел?
А он им:
– Куда надо, туда и дел. Чего пристаете к честному человеку?
– Не крути, отвечай! Иначе с самим князем иметь дело будешь!
– А чего мне крутить? В Цхилон отвез, Вахтангу Мурадели. Гигла Окропиридзе послал.
Дружинники знали, что Окропиридзе – зажиточный человек. Князь с добрыми хозяевами предпочитает не ссориться. Значит, благоразумнее отпустить Ахмета с миром.
Вернулся Ахмет домой.
– Жена, никого не приметила возле сакли, когда я был?
– Никого не видала. Брат твой крутился – и все.
«Ясно, чьих рук дело», – понял Ахмет.
После мерзкого дележа они с год не разговаривали, с год друг другу руки не подавали. Но на празднике Тбаууацилла, когда даже кровники не пускают в ход оружие, когда сам бог велел забывать обиды, Ахмет шагнул навстречу брату:
– Зайди, Курман, вечерком. Поговорить надо.
– О чем нам с тобой говорить?
– Найдется о чем. Зайди.
Ничего не ответил Курман. Но любопытство взяло верх: зачем зовет, что хочет сказать?
Ахмет велел жене накрыть фынг [11]11
Фынг – низкий столик (осет.).
[Закрыть]и заняться детьми: лучше, чтобы никто не слышал, о чем он будет говорить с братом.
– Помирились бы вы…
– Иди, иди, жена.
Пятнистая лайка Ахмета встретила Курмана лаем. Рыча, натягивая цепь, она проводила его до низких дверей сакли и успокоилась лишь тогда, когда хозяин прикрикнул.
– Проходи, брат. Садись. – Ахмет кивнул на накрытый фынг.
Курман сел, не снимая надвинутой на лоб папахи. Брат с немой укоризной взглянул на него – у родни-то, мол, мог бы и снять папаху, – но промолчал и наполнил два рога. Прибавил раздумчиво:
– Издревле осетины пили из одного рога. Но если и родные братья стали чужими, вряд ли обойдешься одним рогом, а? Или все-таки обойдемся?
Курман молчал, насупившись.
– Держи! – Ахмет протянул рог.
– Упрекать позвал?
– Нет, Курман, нет. Пей спокойно, без всяких задних мыслей пей. Я позвал тебя, чтобы открыть глаза на то, что происходит в мире.
– Или я слепой?
– Да, ты слепой.
– А ты, выходит, зрячий?
– И я слепой. Едва-едва прозревать начинаю. Но дело не во мне, дело в тебе. Началась кровавая борьба. Народ поднимается против богачей. Я пойду с народом. Смерть найду – пусть. Совесть моя чиста будет. А ты с кем? Надеешься около богатеев в люди выбиться?
– И много тебе дал твой народ? Можно подумать, в твоей сакле чаще, чем в моей, пахнет шашлыком! Может, деньги чаще звенят?
– Нет, не чаще, только ведь грязные деньги в твоей сакле, Курман. Подлость твоя ими оплачена.
– Ты мне дорого заплатишь за оскорбление.
– Вот для этого разговора я и позвал тебя. Знаю, что ты, как змея, следишь за мной. Следи! Только помни: если хоть один волос упадет с моей головы, не сносить и тебе своей!
– Больше ничего не хочешь мне сказать? – Зеленые глаза Курмана метали молнии из-под папахи. – Все?
– Все.
Курман вылил араку из рога назад в кувшин.
– Спасибо! Спасибо тебе, мой умный брат, за угощенье! Спасибо за мудрые речи! Только учти: как до сих пор жил своим умом, так и дальше жить собираюсь!
Надрывным лаем проводила Курмана собака.
Разговор с братом на какое-то время отрезвил его. Наглеют абреки. Как бы и вправду не подстрелили.
И все-таки не утерпел. Решив до лучших времен молчать о брате, Курман поскакал к Кизо́ Сокурову. Не сходя с коня, постучал в окно сакли рукояткой плети. Залился громким лаем, загремел тяжелой цепью сторожевой пес, лишь потом осторожно приоткрылась дверь.
– Ты, Курман? – спросил из темноты за дверью хриплый, пропитой голос Кизо.
– Я, я. Выйди на минутку.
Накинув на плечи теплую шубу, позевывая, Кизо выбрался из сакли.
– Чего на ночь глядя?
– Новости есть. Если ночь не поспишь, большую награду можем получить.
– Ну?
– Габила Хачиров в Цубене. На праздник приехал. С ним всего пять-шесть человек. Заночевать собираются.
– Эх, – мечтательно прикрыл глаза Кизо, – если бы они там навечно заночевали!
– Немного помочь – и все дела!
В это время Габила вручал Ахмету деньги на новую партию оружия и припасов.
– Будь осторожнее, дружище. Гляди в оба, – предупреждал он связного. – Бауэр патрули на дороги выслал…
– А-а, – беспечно подмигнул Габиле тот. – Чему быть, того не миновать.
– Это верно. Только береженого бог бережет. Слыхал, брат тебе досаждает. Может, пугнуть его?
– Я сам, Габила, сам. А жизнь… Она каждому дорога. Берегу, как могу. Пятеро у меня. Жалко столько сорванцов оставлять без отца.
Габила обнял связного.
Глава седьмая
Начальник Горийского уезда Ростом Бакрадзе вошел в свой кабинет и приказал дежурному принести сводки о происшествиях в уезде.
Он не ждал от сводок ничего хорошего, не хотел, по правде говоря, и принимать каких-либо решительных действий. Какие у него силы? Десятка три жандармов да три пристава. Абреков же, судя по слухам, в уезде втрое, а то вчетверо больше… И это не схватка в открытом поле… Нет, тут все сложнее. Абрек корнями связан с родной землей. У него в ауле глаза и уши, любой валун в горах, любая расщелина в скалах – ему приют и защита…
Но Бакрадзе любил, чтобы о нем говорили в уважительных тонах, любил пустить пыль в глаза, и любого пойманного на базаре воришку его люди объявляли опасным злодеем, валили на него преступления куда серьезнее и с легкой душой добивались высылки по этапу в Сибирь…
Не думал Бакрадзе, что горстка бандитов доставит ему столько неприятностей. Кто мог предположить, что настоящим снабженцем абреков станет этот гордец – князь Амилахвари… Шут гороховый! Догадаться вооружить столько своих чабанов и пастухов! Те разбежались при первой же стычке – и у абреков теперь не дедовские шомполки, а винтовки. Положеньице!..
Конечно, патронов абрекам хватит ненадолго. Мало того что припасы тают в стычках с его жандармами – они нужны и чтоб мало-мальски кормиться. Как ты без них добудешь в горах кабана или косулю? А ведь есть что-то надо… И тут у него, Ростома Бакрадзе, самое сильное звено, а у абреков самое уязвимое. Без помощи аулов абрекам не прожить, и, если бы его начальство не торопило, он бы этих голодранцев голыми руками взял. У него теперь в каждом ауле осведомитель. Иные, как Курман Маргиев, на родного брата готовы донести… Ценный человек этот Маргиев, надо как-нибудь поощрить его. Да, да, при случае непременно поощрить… В меру, конечно, в меру, но надо. Чтобы еще ревностнее служил.
А что? Если в сообщениях Маргиева хотя бы половина правды, то он, Ростом Бакрадзе, скромный начальник уезда, имеет дело не просто с бандой абреков, а с хорошо законспирированной организацией бунтовщиков против режима. Да, да… Но если так, то у него не абреки, а политические… Не месть своим обидчикам они замышляют, а кое-что покрупнее… Покрупнее…
Бакрадзе оглянулся на висевший за спиной его кресла большой портрет: государь император картинно отставил ногу и оперся рукой на эфес сабли.
В кабинет вбежал дежурный.
– Что такое? – гневно поднял глаза Бакрадзе. – Почему без доклада?
– Простите, ваше высокоблагородие. К вам губернатор господин Бауэр!
– Проси, болван!
Пощипывая пышные бакенбарды и раздувая усы, Бауэр в сопровождении адъютанта прошел в кабинет. Бакрадзе услужливо подвинул ему кресло. Почтительно вытянулся рядом.
– Без церемоний, голубчик, без церемоний. – Махнув перчаткой, Бауэр отослал адъютанта. – Мимо ехал, решил навестить…
– Рад служить! – отчеканил Бакрадзе.
– Ты садись, голубчик, садись, – сказал губернатор озабоченно. – В ногах правды нет. Давно не имею от тебя реляций об абреках. Долго еще будешь их ловить?
– Это же абреки, господин губернатор, – дипломатично ушел от ответа Бакрадзе. – Сегодня их нет, завтра опять появились.
– Ну, ничего, – успокоил рассеянно Бауэр. – В японской кампании перемирие. Теперь можно будет бросить все силы на внутреннего врага.
– Слава богу!
– Да, да, – кивнул седой головой губернатор, – слава богу. Слышал, голубчик, ты был в гостях у князя Амилахвари?
– Так точно, господин губернатор, был.
– Правда ли, что абреки… им-м… несколько помяли его?
– Да, господин губернатор. Только не абреки на сей раз, а его же лесорубы…
– Что так?
– А он им жалованье два или три месяца не платил и продуктов на пропитание не завез.
– Ах он прохвост! – пристукнул сухим кулачком по подлокотнику кресла Бауэр. – Ах прохвост! Вот так сами и толкаем народ на противозаконные действия… Не правда ли?
– Так точно, господин губернатор!
– Ты уж разберись тут, голубчик. И лови их, абреков, лови. А то меня жалобами потерпевшие засыпали… Ну, прощай!
Он поднялся с кресла, направляясь к двери. Бакрадзе опередил, распахнул дверь.
– Да, – вспомнил Бауэр; – Я тут тебе помощника нашел. Участ ник японской кампании штабс-капитан Внуковский.
Проводив нежданного гостя, Бакрадзе вернулся в кабинет. «И у этого человека такая власть! – думал он презрительно о губернаторе – Сморчок! Настоящий сморчок! Впрочем, ему тоже не позавидуешь. Вроде и новости хорошие принес, а чем-то серьезно рас строен».
Если бы не эти абреки, вряд ли губернатор снизошел до него. Уж наверняка вызвал бы к себе, и Бакрадзе, вытянувшись в струнку, пришлось бы долго выслушивать стариковские нотации.
Нехотя он стал распечатывать письма. Знакомый почерк. Из Тбилиси. Это же племянник Сулико. Этому чего не хватает? «Денег не дам, – решил Бакрадзе, еще не развернув письма. А развернув, усмехнулся своей прозорливости и внимательности. – Так вот что тебя беспокоило, дорогой губернатор! Вот почему ты был таким ласковым да покладистым! Вот почему озабоченность сдвигала на твоем лбу морщины!»
Племянник сообщал, что на место Бауэра уже назначен новый губернатор – полковник Альфтан, командир 77-го Тенгинского пехотного полка.
«Будь осторожен с ним, милый дядя… по слухам, это очень злой и коварный человек. Если кого невзлюбит, то не отпустит добром; говорят, в своем полку многих офицеров разжаловал…»
«На что намекаешь, племянничек? Ну да ладно, сочтемся – свои люди. А если ты хоть и на треть не соврал, то уже сослужил дяде неплохую службу. Так и быть, пошлю тебе немного деньжат… Веселись! Молодость в жизни бывает только раз.
Н-да… А тучи над твоей головой, Ростом Бакрадзе, кажется, начинают сгущаться. Кончилась спокойная жизнь, кончилась…»
Вполне может статься, что смена горийского губернатора и присылка в его, Бакрадзе, распоряжение боевого кадрового офицера – это звенья одной цепи. Разве не может быть, что этого – как его там? – Видновского послали, чтобы он присмотрелся к местным условиям, а потом и заменил его, Ростама Бакрадзе?
Он опять подошел к столу, щелкнул по хищному клюву бронзового орла, распростершего крылья над бессильной, сжавшейся в комок добычей – барашком-чернильницей, и стал перебирать донесения.
Еще новость. Оказывается, пристрелили пристава Кумсишвили.
Начальник уезда нетерпеливо пробежал глазами листок с донесением аульного старшины. История! Местный богатей Батако Габараев, по наводке которого тот же Кумсишвили возил в уездную кутузку кое-кого из наиболее строптивых, решил припугнуть одного из аульных забияк. Во время схватки, когда Батако и его противник Сослан выхватили кинжалы, пристав бросился в гущу драки, чтобы не допустить кровопролития, и тут один из работников Батако выстрелом из ружья уложил пристава наповал…
Изворотливый ум Бакрадзе мгновенно подсказал, как ему обернуть себе на пользу эту печальную весть. Он позвонил в колокольчик.
Дежурный торопливо распахнул дверь:
– Слушаю, господии уездный!
– Срочно наведи справки, кто задержан по делу об убийстве пристава Кумсишвили.
– Разрешите идти?
«Впрочем, зачем мне все? – обожгла Бакрадзе новая ловкая мысль. – Мне же хватит для этой цели одного Батако».
– Постой, братец, – сказал он дежурному. – Если среди задержанных есть Батако Габараев, приведи его сюда. Если нет, пошли за ним с нарочным.
Батако, к радости уездного начальника, оказался среди тех, кого задержали. Он, сопровождаемый дежурным, несмело перешагнул порог кабинета.
– Ты знаешь, Габараев, что тебя ждет? – пристально глядя в глаза Батако, сказал хозяин кабинета.
– Богом клянусь, господин начальник уезда, я не стрелял в Кумсишвили, – истово крестясь, рухнул на колени Батако. – Люди же видели, не стрелял я…
– Какое кому дело до того, что ты не стрелял? Стрелял твой работник? Твой! Из твоего ружья? Твоего! По твоему наущению? По твоему.
– Ваше благородие! Не учил я его. Не учил.
– Вполне допускаю. Но ружье-то чье? Твое. Люди говорят, работник-то с ружьем стоял, когда вы драку затеяли. Если бы он ружьецо без твоего ведома ухватил, ты бы разве потерпел? Ружье-то твое не один червонец стоит. С серебряной насечкой по ложе. Дорогое ружьецо…
– Ваше благородие…
– Значит, гнить вам обоим в тюрьме. Обоим!
– Ваше благородие…
Батако уронил голову на грудь, шепча под нос себе что-то нечленораздельное. Может, и молитву. В минуты, когда страх перед возмездием обжигал его душу, он вспоминал про всевышнего.
– Ну так как, Габараев, поступим с тобой? – Бакрадзе доволен тем, что ему сразу удалось нащупать слабое место толстяка.
– Пощадите, ваше высокоблагородие! Вашими детками заклинаю вас, пощадите!
Бакрадзе, демонстрируя полнейшую безучастность к судьбе Батако, отвернулся к окну.
– Ваше высокоблагородие! – продолжал умолять Габараев. – Христом-богом клянусь вам, я тут ни при чем. В другого мой работник целился, в другого!
– Ах, в другого! – Глаза начальника кинжально заблестели. – А кто дал тебе, червю земляному, право посягать на человеческую жизнь? В таком случае в кого же он целился?
– В Сослана.
– По твоему, значит, наущению…
Запоздало поняв, что своей болтливостью погубил себя, Батако сник. Его красные тугие щеки побледнели и опали.
«Дозрел, – отметил уездный. – Можно начинать».
Он прошелся по кабинету, поскрипывая начищенными до зеркального блеска сапогами. Раз, другой… Батако следил за ним трусливыми глазами.
– Впрочем, Габараев, – наконец медленно, растягивая слова, сказал уездный, – у тебя еще, кажется, есть один шанс выкрутиться… Да, да… Теперь я вижу, один шанс есть…
– Ваше… высокоблагородие… – перехватило голос у Батако, – сделайте такую… божескую милость…
– Слушай меня внимательно, Габараев. За два дня до убийства пристава ты повздорил с Сосланом. Честь осетина – это его сабля. А он унес твою саблю домой, ты проспорил ее! У тебя земля, скот, состояние, а Сослан и Карум кусок хлеба в поте лица зарабатывают. Зато они более цепки в жизни, быстрее поворачиваются. Они тебя ненавидят, ты их. Во время драки ты имел возможность избавиться от одного из них. А именно от Сослана. Но… твоя пуля угробила пристава… Тебе грозит каторга. Я могу помочь тебе. Но услуга за услугу…
Такое длинное предисловие опять не на шутку встревожило Батако Габараева. Лоб его покрылся крупными каплями пота, как будто он целый день таскал на спине огромные вязанки дров.
– Чего вы хотите от меня? – еле слышно промолвил он.
– Это уже деловой разговор. – Бакрадзе направился к столу. На ходу удовлетворенно погладив бронзового орла, важно опустился в кресло и поднял на Батако холодные глаза.
– Мы пускаем слух, что, убив пристава, ты бежал! Ясно? Абреки тебе поверят. Окажешься в банде. А потом выведешь нас на логово.
– Они же убьют меня!
– А какая тебе разница? – ядовито заметил Бакрадзе. – Умереть в схватке для горца честь. Значит, предпочитаешь медленно гнить в цепях каторжника? Твое дело. Но пока ты здесь, с тобой твоя семья, твой скот, дом. Угонят тебя в Сибирь – детей в приют придется отправить, имущество будет отписано в казну государя. Таков закон. А не будешь дураком, поможешь нам – и сам жив, и семья при тебе, да еще и вознаграждение можешь отхватить!
В голове Батако Габараева сшибались самые противоречивые мысли. Хватит! Уж вдоволь надрожался он, когда помогал несчастному приставу держать за горло кое-кого из аульчан. Так и ждал возмездия: вдруг Кумсишвили распустит язык! Один камень свалился с души: нет больше пристава, не проболтается он об услугах Батако. Теперь новая напасть… А-а, чему быть, того не миновать! Видно, не так уж славно идут дела у его благородия, уездного начальника, если он просит о помощи. Значит, тоже надо ловить момент, просить, просить, отказа не будет…
Острые, как шильца, глаза Батако ожили, воровато забегали.
– Ваше высокоблагородие!
– Ну?
– А велико ли вознаграждение-то?
– Не малое. Десять тысяч!
Уездный едва ли не впятеро увеличил обещанную канцелярией губернатора сумму. Но разве это большой грех, если ему нужно срочно вербовать лазутчиков? Дни Бауэра сочтены, а новому начальству, чтобы избежать неприятностей, следует показаться во всем блеске.
Батако Габараев что-то лихорадочно соображал. Крупные капли пота блестели на висках, на лбу. Его слова поначалу озадачили Бакрадзе.
– Ваше благородие, а если я не вознаграждения, а другого попрошу?
– Чего же?
– Звание князя.
– Однако ты, Габараев, зарываешься… Звание ему подавай!
– Ваше высокоблагородие, ведь я голову бросаю в пасть льву, душу продаю… Против врагов его императорского величества выступаю, один-одинешенек. У вас жандармы, солдаты. А у меня – ничего…
– Хорошо, – холодно заключил Бакрадзе, – при успешном завершении дела будем ходатайствовать. Что еще?
– Бумажку бы, ваше высокоблагородие…
– Какую бумажку?
– Ну документ, – уточнил Габараев, – что будете ходатайствовать…
– А, черт! – рассердился начальник уезда. – Ты что, не веришь мне?
– Что вы, ваше высокоблагородие! – замахал руками Батако. – Как я могу вам не верить! Только ведь дело ваше служивое: сегодня вы тут, а завтра вас и в Тифлис могут перебросить! А обо мне и говорить нечего, найду я вам банду. А разве абреки мне это простят? Убьют меня, так хоть сыновья титул получат. За вас будут молиться!
«А этот простачок, – усмехнулся про себя начальник уезда, – не так уж прост».
– Ладно, будь по-твоему. – И Бакрадзе начал писать нужную бумагу. «Ты мне только помоги на банду выйти, а уж отправить тебя к праотцам с этой бумажкой я успею».
