Текст книги "Ксанское ущелье"
Автор книги: Сергей Хачиров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Гигла не раз замечал, как мрачнеют голубые глаза гостя, когда на пороге духана появляется Внуковский. Словно серая туча набегает на высокий чистый лоб Сокола. Чаще всего голубоглазый капитан уходил из духана до прихода Внуковского.
Замечал духанщик также, что младшие чины, не опасаясь Сокола, говорили о тяготах службы, о своей жандармской роли на Кавказе. О том, что пора бы двигать домой, где Один черт знает, какие дела разворачиваются…
При Внуковском же даже самые отчаянные благоразумно переходили на разговоры о пирушках, об охоте.
Когда Гигла, будто невзначай, спросил одного из завсегдатаев о Соколе, тот широко улыбнулся:
– Свойский человек! Ничего о нем не знаю, но – свойский!
Тогда, улучив момент, Гигла умудрился угостить чаркой подвернувшегося вестового из штаба и повторил вопрос.
Вестовой вытер рукавом гимнастерки губы и сказал доверительно:
– Все бы такие были, как он. Никогда зазря солдата не обидит. Другие, чуть что, – в зубы. А этот – никогда. А главное, под пули никогда попусту не гонит, лучше свою голову подставит. Служил я у него в роте…
– Нет ли у тебя русской водки, хозяин? – отодвинул однажды принесенный Гиглой графин с вином Сокол.
– Есть-то есть, – осторожно сказал Окропиридзе. – Да не повредит она вам, господин капитан? Жарко на улице.
– Не повредит. Нет, – мрачно вымолвил офицер.
Духанщик не поленился слазить в подвал, снять бутылку со льда.
Приготовил закуску по-русски: на тарелке в зелени, с помидорами, с луком, укропом лежала разделанная селедка, сбоку к ней жались соленые грибы.
– Спасибо, хозяин, – скупо улыбнулся офицер, когда Гигла водрузил запотевшую бутылку и закуску на стол. – Спасибо. С душой свое дело делаешь. Спасибо.
Гигла услужливо распечатал бутылку, наполнил рюмку тонкого стекла.
– Ты же мне не мешаешь жить, Гигла. Почему меня отправили сюда, чтобы топить в крови твой народ? Что ты мне скажешь?
Гигла растерянно качал головой. Он никак не мог сообразить, что сказать, что ответить на эти вырвавшиеся с болью слова.
– Кушай, уважаемый, кушай, – повторял он раз за разом. – Кушай.
– Что же ты не выпил, Гигла?
– Сейчас, сейчас.
Гигла не пил водку. Он предпочитал ей вино, бочки которого у него были зарыты во дворе дома в селении Мухран. Но сейчас он, не рассуждая, выпил наполненную капитаном рюмку.
– Понимаю тебя, – говорил Сокол. – Хорошо понимаю. Народ твой напуган. Набирают в рот воды даже такие, как ты, кто не только в духанах время проводит. Опасайся Внуковского, Гигла: он выхлопочет тебе ночной пропуск, но он же и проследит, зачем он тебе понадобился. Ты понял меня, Гигла?
– Понял. Как не понять? – Духанщик сделал вид, что ему безразлична пьяная болтовня офицера. Поддакивает, мол, как любой хозяин поддакивает гостю. – Как не понять? У нас, торговцев, тоже свои дела имеются, за которые в военное время не долго и головы лишиться. А как жить? Не купишь – не продашь. А не продашь – откуда прибыли быть?
– Ладно, – усмехнулся Сокол. – Не веришь мне – и не верь. И среди нашего брата много разной сволочи. Влезут в душу, а потом в такую историю втянут – рад бы назад слова взять, да решетка не дает. Только вспомни, духанщик: кто остановил тебя в ночном патруле? И где, вспомни!
Гигла так и обмяк на стуле, рюмка чуть не хрустнула в его сильных волосатых руках.
А Сокол, будто и не пил вовсе, продолжал:
– Увидел я у Внуковского твое прошение с губернаторской резолюцией, поинтересовался у сведущих людей, где ты живешь, и вспомнил, где тебя ночью встретил. Меня не опасайся, Гигла, берегись этого худосочного хлыща. Твое здоровье!
3
Несколько дней ходил Гигла под впечатлением от разговора с Соколом, вспоминая подробности нежданной-негаданной исповеди.
Одно было ясно: Сокол догадался, что ночной пропуск нужен духанщику вовсе не для того, чтобы добираться домой, на другой конец Гори. Никакого дома у него там и в помине не было, а сестрин – в двух шагах от духана. К тому же добродушный, услужливый хозяин так сумел поставить себя, что в духане всегда бы нашлась тройка молодцов, которые вышвырнули бы всех, кто решил излишне задержаться.
О своих подозрениях, как и обо всем, что услышал и узнал о планах военных, Гигла рассказал человеку, который пришел на явочную квартиру в подвальчик недалеко от церкви.
К радости Гиглы, когда он уже собрался возвращаться, в подвальчик спустился сам Габила Хачиров. Обняв Гиглу, командир ксанских повстанцев попросил его как можно подробнее рассказать ему, какой была охрана уездного начальника, когда он наведывался в духан, не менялись ли ездовые у капитана Внуковского. Одним словом, все, что ему показалось важным.
Гигла не знал, что уже неделю хачировские люди изучали входы и выходы городской тюрьмы, знакомились с надзирателями, наблюдали, каким путем и когда водят Васо Хубаева на допрос.
Габиле хотелось знать, когда собираются везти Васо в Тифлис. Но никто об этом ничего не мог сказать определенно. И, услышав о Соколе, по какой-то причине ненавидящем капитана Внуковского, Габила очень заинтересовался этим человеком.
– Сокол не может не знать о результатах допросов нашего Васо. Надо найти к нему ключик.
– То и смущает, – качал головой Гигла, – что сам-то он уж очень неосторожен. Будто ищет нас…
– А может, и в самом деле ищет? Сейчас много людей, сочувствующих революционерам.
– Узнай о нем побольше, Гигла. Очень тебя прошу. А сюда не ходи больше. Мало ли что! Мы сами навестим тебя.
В один из вечеров Гигле представился случай поговорить с Соколом. Двое перебравших прапорщиков едва не затеяли пальбу прямо в духане.
Устроившись в углу зала, уставив стол опорожненными бутылками, они играли в карты. Играли довольно долго, перекидываясь обычными затасканными, как и их колода, остротами, и ничто не предвещало ссоры. И надо было кому-то из проходивших мимо них в поисках свободного места проявить неуместную вежливость – поднять с пола и водворить на стол оброненную карту. Послышались взаимные оскорбления, загремела, валясь со стола, батарея бутылок, и не схвати Сокол своими железными руками безусых скандалистов – быть бы беде.
Один из взъерошенных молодчиков, вырываясь, таки успел выстрелить, пуля прошила Соколу полу кителя, срикошетила от каменного пола и успокоилась в толстой деревянной колонне.
Бледный от ярости Сокол, как щенят, протащил упиравшихся скандалистов через весь зал и вышвырнул из духана, рявкнув вслед:
– Скажите на гауптвахте, по трое суток ареста! Каждому!
– И зачем вы, господин капитан, так безрассудно рискуете жизнью? – накрывая столик офицера новой скатертью и меняя прибор, шепнул участливо Гигла.
– А-а, – махнул рукой Сокол. – Моя жизнь! Кому она нужна?
– Что ты такое говоришь, капитан? – Гигла нарочно перешел на «ты», чтобы последить за реакцией офицера. «Золотопогонник», как звали солдаты Внуковского, никому не позволял переходить эту черту.
Сокол же и внимания на слова духанщика не обратил.
– Эх, Гигла, Гигла! – вздохнул он, закуривая. – Знал бы ты, каких парней на моих глазах загубили, вряд ли бы стал так печься о моей жизни! За каждого из тех погубленных можно жертвовать собой!
– Что же это за люди, капитан? – Гигла старательно расправлял края скатерти, переставлял туда-сюда прибор.
– Да садись ты, Гигла! Садись. Оставь это в покое.
– Не могу, дорогой. – Духанщик развел руками. – Сгорит все, перепреет. Сам будешь недоволен.
– Эй, Еременко!
Вестовой, поджидавший капитана у дверей, в три шага подскочил, вытянулся.
– Слушаю, ваше благородие.
– Сходи, Еременко, на кухню с хозяином. Посмотри там, что он скажет.
– Будет сделано, ваше благородие.
– Я жду тебя, Гигла.
Когда Гигла, вытирая фартуком руки, вернулся и присел рядом, он увидел в глазах капитана смертную тоску.
– Что с тобой, Сокол? Тебе плохо? На тебе лица нет.
– Нет, мне не плохо, Гигла, – ответил тот. – Но ты прав: на мне нет лица. Я его теряю, Гигла. Теряю с каждым днем. Я видел сегодня, как допрашивали вашего парня – Васо Хубаева. Вот это человек, Гигла! Его бьют, мучают, а он лица не теряет. Я был на его допросе, Гигла. Ты понимаешь? Бакрадзе кричит:
«Не сегодня, так завтра тебе конец, если будешь упорствовать!..»
А он:
«Не наживи грыжи, уездный. Я никогда не выдам своих товарищей».
«Дурак! Мы и без тебя их знаем: объявим по всем селениям, что ты их выдал…»
А он:
«Какого же черта тогда на меня силы тратить?»
Сокол помолчал, собираясь с силами, наполнил рюмки. Наполнил, но не стал пить, отодвинул.
– Между прочим, лоб у Бакрадзе был забинтован. Видно, достал его парень, хоть и был в кандалах. Когда я пришел, его уже привязывали веревками к стулу. Наверно, изрядно побушевал.
Так вот, Бакрадзе кричит: «Подумай!» – и пистолетом перед его носом машет, к виску приставляет.
«Я подумал, – говорит, – уже тогда, когда князя Амилахвари хотел придушить, как волка».
«Тебя ждет смерть! Ты понимаешь, смерть! А ты ведь молод. Ты еще не жил – и смерть».
«А разве ненависть товарищей – это не смерть?»
«Хватит! Я закрою тебе рот навсегда».
Бакрадзе опять тычет пистолет ему прямо в глаза.
«Убери пистолет, не позорь оружие. Это вы трясетесь, когда па вас глянет чужое дуло. Я не болею такой болезнью».
Он так посмотрел на Бакрадзе, что тот не выдержал, отступил и пистолет спрятал.
– Вот ты, Гигла, спрашиваешь, что это за люди, за которых не жалко жизнь отдать. Я видел таких людей в Сибири. Царь их туда сослал на каторгу. Васо Хубаев – такой же… Ничем не хуже.
– Нравишься ты мне, Иван, – проникновенно сказал Гигла. – Но поберегись, дорогой, поберегись. Такие признания погубят тебя. Мне-то что? Чего мне бояться? Я обыкновенный духанщик. Что бы пи творилось в жизни, а людям все равно надо есть, пить. Значит без таких, как я, не обойтись.
– Ты прав, прав. Только все мы одинаковые должники – каждого ждет одна смерть. Честная и славная или горькая, позорная. Трус выбирает позор, лишь бы жить, смелый идет на смерть, но живет в людской памяти.
Капитан было взялся за рюмку, придвинул тонконогий наперсток и к руке Гиглы, но опять раздумал:
– Вот же повезло гаду – такого удальца схватил!
– Это ты о Внуковском?
– О ком же еще? Я бы много дал, чтобы помочь ему бежать.
Гигла молчал, хотя слова так рвались с его языка: «Помоги же, родной, помоги!»
Сокол откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло под его тяжелым, сильным телом.
– Когда увели парня, Бакрадзе сказал нам с Внуковским:
«Знал бы, что жизнь его держится на волоске, не глядел бы так гордо».
«Разве мы не будем отправлять его в Тифлис?» – спросил Внуковский. Этого подлеца одно беспокоит: получит ли он обещанные пять тысяч рублей.
«Нет, – говорит уездный, – не будем. Получена депеша предать его суду военного трибунала здесь, в Гори. Дабы публичной казнью запугать восставших и отрезвить местное население».
«А как же моя награда?» – не унимается Внуковскрш.
«Не беспокойтесь, капитан, и ее разрешено выдать на месте».
«Тогда, с вашего разрешения, я устрою небольшой прием!»
Не знаю, Гигла, как я сдержался, чтобы вот этим кулаком, – Сокол сжал на столе руку так, что побелели от напряжения суставы, – не влепить этого мозгляка в стену! Не знаю! Он ведь что вознамерился, гад. Он хочет устроить последний допрос с пытками прямо на этой вечеринке. Уж и срок назначен: через три дня, в субботу. В доме у Бакрадзе. Ты будешь кормить нас своими знаменитыми шашлыками! – Сокол вдруг схватил духанщика за отвороты куртки, притянул к себе вплотную: – Христом-богом тебя прошу, Гигла. Передай Васо мой подарок! – Он сунул в руку опешившему Окропиридзе маленький, обжегший ладонь холодом вороненой стали браунинг. – Скажите, его ждет смерть. Пусть устроит на прощание фейерверк. А с собой поступит, как велит ему сердце. Тут на все хватит – семь пуль.
Господин капитан, вы опьянели. Вам надо проветриться немного, – будто очнувшись от наваждения, холодно ответил Гигла, снова перейдя на «вы». – Зачем вы впутываете меня в эти дела? Я всего-навсего духанщик, и я далек от политики.
– Гигла, прошу тебя, открой глаза!
– Я все для вас сделаю, господин капитан. Только не это!
– Почему?!
– Ну как я попаду в тюрьму? Как?
– Зачем тебе самому идти в тюрьму? Ты же свой среди своих. Ты всех знаешь. Дай кому надо – и он будет у Васо.
– Я бедный человек, господин капитан. Где мне взять денег на подкуп?
– А-а, – усмехнулся Сокол. – Я забыл, что ты торговец. Сколько заплатить, чтобы ты выполнил мою просьбу?
– Вот это деловой разговор. Прикинь сам.
– Месячное жалованье?
– Гигла Окропиридзе еще не настолько потерял совесть, чтобы оставить тебя голодать. Давай любую половину. Ой, погубит тебя, Гигла, жадность!
– Двум смертям не бывать! – Капитан сунул в карман фартука Гиглы несколько радужных ассигнаций и, удовлетворенный, поднял рюмку – Ну, будем здоровы!
Кинув взгляд по сторонам – в клубах дыма трубок, папирос и сигар, кругом смеялись, пели, вытирали пьяные слезы гости духана, никому до них не было никакого дела; раскрасневшийся вестовой Еременко старательно поворачивал уже потягивающие горелым шампуры – мало обрызгивает их, неумеха! – Гигла опрокинул в рот содержимое рюмки и не почувствовал ее горечи.
– Будем здоровы, капитан!
Глава шестнадцатая
Супруга уездного начальника обожала принимать гостей. Но Бакрадзе был скуповат, и ей редко удавалось блеснуть хлебосольством и радушием.
Когда теперь она сетовала на то, что они слишком редко приглашают к себе именитых горожан, супругу было удобно парировать упреки: «Не до развлечений, милочка, в городе военное положение. Нас не поймут. И как на это посмотрит новый губернатор?»
И вдруг Ростом сам попросил ее указать духанщику Гигле Окропиридзе, где и как сервировать стол на десять персон.
– Мы принимаем гостей?
– Да, – не стал вдаваться в подробности супруг. – Группа моих офицеров будет чествовать героя японской кампании капитана Внуковского.
– Не поздно ли, милый? – удивленно подняла тонкие брови Мэри. – Война с Японией давно закончилась.
– Не поздно. Он поймал опасного государственного преступника.
– Офицеры придут с женами, милый?
– Нет, одни. Ты будешь блистать, моя радость. Только ты.
Гигла Окропиридзе превзошел самого себя.
Где и когда раздобыл он и успел приготовить со своим глухонемым слугой столько яств – только диву можно было даваться. Фрукты и пряности, птица и заливное, овощи и печенья – все это благоухало на столе, расцвеченное отблесками хрустальных графинов и фужеров, золотом и серебром изысканных приборов.
Офицеры канцелярии уездного начальника не заставили себя ждать. Входя в просторную залу, они браво щелкали каблуками сапог и галантно целовали пухлую белую ручку хозяйки.
Мэри слушала нескончаемые комплименты и млела от удовольствия. Давно ей не приходилось быть в центре внимания стольких мужчин. Она уже забыла, сколько сил пришлось потратить горничной, чтобы помочь ей затянуться в ужасно тесный корсет. Казалось, что уже и дышится ей в этом ужасном снаряжении легко и свободно, и платье ее необыкновенно воздушно, и туфли на высоком и тонком каблуке не жмут в подъеме и не трут пяток.
Ждали виновника торжества.
Коротая время, офицеры играли в карты.
– Очевидно, явится, когда наши желудки прирастут к хребту.
– Терпение, господа! Король пик.
– А я его козырем, козырем…
Наконец во дворе усадьбы послышался цокот копыт.
Сокол выглянул в окно:
– Те же и именинник с хозяином дома.
– Поглядите, господа! – хохотнул поручик. – Наш капитан как огурчик.
– Вот дьявольская изворотливость, – насмешливо процедил ротмистр. – Когда-то успел сшить новый мундир!
Зычный голос Бакрадзе, казалось, заполнил все комнаты:
– О, капитан Сокол! Рад вас видеть. Мэри, ты сегодня прекрасно выглядишь. Я не слишком заставил всех ждать? Нет? Очень хорошо. Сегодня у нас неплохой день: губернатор одобрил наши меры по борьбе с этими проклятыми бандитами. Теперь не грех отдать должное искусству Гиглы, не правда ли? Мэри, дорогая, хозяйничай.
– Господа офицеры! – пропела Мэри не лишенным приятности голосом. – Прошу к столу.
Господа с готовностью бросили карты, устремляясь к месту пиршества.
И зазвучали тост за тостом, здравица за здравицей. За отважного капитана Внуковского, покрывшего себя славой в сражениях с японцами, превыше всего ставящими порядок в ведении боя, и в борьбе с неуловимыми абреками, не признающими никаких правил в своих вылазках и нападениях на княжеские имения и на военные обозы. За дорогого и уважаемого Ростома Бакрадзе, заботливого хозяина уезда и собственного дома. За милейшую и обходительнейшую хозяйку.
– Ура! Ура! Ура! – дружно скандировали гости, а Гигла бдительно следил, чтобы звонкие хрустальные фужеры не оставались пустыми и единой минуты.
Лица гостей раскраснелись, голоса стали громче, а шутки все острее и соленее, и даже присутствие супруги начальника больше не сдерживало.
– Минутку внимания, господа! Минутку внимания! – стучал вилкой о горлышко дорогого графина духанщик.
Сердце хозяйки так и обмерло, и она едва сдержалась, чтобы не вырвать из его рук вилку: разобьет ведь, деревенщина неотесанная!
– Ну, говори, духанщик. Что у тебя?
– Сюрприз, милейшая госпожа! Сюрприз!
Мэри захлопала в ладоши:
– Господа-а! Господа-а-а! Сю-у-у-рпри-из!
Гигла сделал знак рукой, и розовощекая Лейла внесла на огромном блюде жареного поросенка.
Все давно были сыты, но поросенок был так заманчив, что вздох «О-о-о!» был громким и единодушным.
Вчера еще задорно резвившееся и пронзительно визжавшее беззаботное дитя природы было искусно украшено петрушкой и салатом. Потешная мордочка лежала на скрещенных серебряных головках двух бутылок шампанского. Казалось, стоит лишь цыкнуть на этого смуглого, лоснящегося жиром нахала, который уютно устроился на столе, и он вскочит, застучит по столу резвыми копытцами, замечется туда-сюда, роняя бутылки и опрокидывая тарелки. Вот только в спине у поросенка торчал какой-то нарядный флажок.
– О! Как это мило с твоей стороны, Гигла! – прижал руку к сердцу и потянулся к шампанскому Внуковский.
– Я так люблю шампанское, – закрыв глаза от удовольствия и явно любуясь собой, сказал капитан, – что готов просадить на этом благородном напитке всю свою премию! Все пять тысяч, полученных за этого абрека! Как его… Ну, в общем, премию… Вы знаете, госпожа Бакрадзе, наш милый духанщик за то, что я поймал этого абрека… как его… каждый день встречал меня на пороге своего духана… бокалом шампанского… со льда.
Капитан было начал сдирать с горла бутылки серебряную бумагу, но его остановил сидевший напротив Иван Сокол:
– Не спешите, дорогой капитан, приступать к призу, он еще требует выкупа!
Внуковский полез в карман за бумажником.
– Нет, нет, не то.
Зычно хохотнул Бакрадзе, колокольчиком рассыпался ласковый смех Мэри.
– Теперь я могу смело сказать, – зарокотал густой бас Бакрадзе, – что вы, наш дорогой герой, прошли еще не все испытания!
Он кивнул головой: взгляните-ка на автора сюрприза.
Лейла отступила, и из-за нее с турьим, изогнутым, как молодая луна, рогом к столу шагнул Гигла. Поднеся рог к самым глазам, будто бы близоруко вглядываясь в надпись, выгравированную на ободке, Гигла прочитал: «Герою русско-японской кампании – в память о службе на Кавказе…»
– Ай да Гигла!
– Ай да духанщик!
Бакрадзе, несколько раз вместе со всеми ударив в ладоши, встал и поднял руку, требуя тишины.
– Дорогой друг наш капитан Внуковский! Прежде чем ты примешь этот рог, я хочу сказать тебе несколько слов о нем. Этот обычай – вручение почетного рога с вином – идет от далеких предков. Когда-то отличившемуся в походе, в сражении на всенародных торжествах встречи в знак особой чести преподносили почетный и памятный рог как символ того, что герой был храбр и непреклонен, силен и ловок, бесстрашен и горд, как украшение наших гор – великолепный тур. Сегодня вас удостоили этого почетного и памятного рога! Примите его, дорогой капитан!
«Ай да духанщик! – с восхищением подумал Сокол. – Ай да старый лис! Если он догадался наполнить рог собственным вином, нашему герою не устоять».
Сокол первым вскочил и, приглашая остальных, первым начал приговаривать традиционное:
– Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!
Глоток за глотком капитан начал опустошать вместительный рог.
Выпив его, какое-то время смотрел на всех ошалелыми глазами, глупо улыбаясь и часто, запаленно дыша, а потом с чувством прижал к губам, осыпая поцелуями, ручку хозяйки.
– Если ваш муж, а наш любезный хозяин и начальник… – оторвался наконец он от рук дамы и, обращаясь ко всем, воскликнул патетически: —… сдержит свое слово, я покажу вам всем настоящий спектакль!
– Что вы имеете в виду, господин капитан? – кашлянул в кулак Бакрадзе.
– Распорядитесь доставить сюда моего пленника.
– Хубаева?
– Да!
Бакрадзе замялся. Видно, сейчас это предложение не показалось ему столь безобидным, как несколько дней назад, при разговоре с капитаном…
– Не бойтесь, – усмехнулся Внуковский. – Не уйдет. Одна из семи пуль, – он подмигнул офицерам, – достанет…
Бакрадзе продолжал пощипывать ус, раздумывая.
– А что, господа? – крикнул Сокол. – Это действительно обещает быть интересным. Капитан – настоящий мастер развязывать языки этим дикарям.
– Может, все-таки в другой раз, господа? – сказал Бакрадзе. – Тем более с нами дама…
Но Мэри вдруг удивила мужа:
– Ростом, милый! Я тоже хочу взглянуть на этого абрека… О нем столько всяких легенд! Княгиня Цагарели мне говорила, что он недурен собой, этот разбойник.
– Есть случай проверить вкус княгини, – не очень умно, но кстати пошутил подпоручик.
Офицеры дружно рассмеялись.
– Я думаю, не стоит все-таки портить ужин, капитан, – нахмурился было Бакрадзе.
– Выходит, дорогой Ростом, – перешел границы обычной субординации Внуковский, – ты прощаешь этому дикарю то, что он поднял на тебя руку?
– Как? – ахнули офицеры.
– Не может быть! – воскликнул и Иван Сокол, хотя прекрасно знал, что во время одного из допросов узник, до того как ему вывернули руки жандармы, успел отреагировать на удар Бакрадзе – и уездный с неделю носил на голове повязку.
Горечь неутоленной обиды, о которой Бакрадзе напомнили принародно, пересилила. Он подошел к телефону:
– Барышня! Это Бакрадзе. Вызовите мне тюрьму. – Левый ус уездного нервно подергивался. Короткая шея побагровела от съеденного и выпитого. – Поручик Кипиани, немедленно доставьте ко мне Хубаева. Что? Мало двух конвоиров – пошлите трех. Исполняйте!
– Ура! Ура нашему хозяину! – сделал вид, что хмель изрядно ударил ему в голову, капитан Сокол.
– Ура-а-а! – подхватили гости, вновь устраиваясь за столом.
Духанщик с готовностью и проворством наполнил бокалы.
– Пожалуй, я приглашу тебя, Гигла, к себе на службу, – оценил расторопность духанщика уездный начальник.
– Премного благодарен, ваше превосходительство. Почту за честь всегда служить вам.
Ростом Бакрадзе, несколько успокоившись и желая остановить поток жарких слов, обрушенных капитаном Внуковским на голову супруги, встал с рюмкой в руке:
– Господа офицеры! Предлагаю выпить за то, чтобы уже в этом году мы очистили вверенные нашим неусыпным заботам Горийский и Душетский уезды от разбойничьих банд! Выражаю твердую уверенность, что все вы, как наш бесстрашный капитан Внуковский, герой сегодняшнего торжества, переловите главарей этих банд и сами банды развеете, как пыль по ветру!
– Ура-а-а! Многая лета нашему уездному начальнику!
– Я хоть сейчас готов выступить в горы, – бил себя в грудь подпоручик. – Ты веришь мне, Иван?
– Верю. Отчего же не верить? Пей лучше да закусывай! – смеялся Сокол, косясь на дверь в гостиную. В любую минуту могли появиться конвоиры с Васо, и с этой минуты ему нужно было держать в поле зрения всех – и друзей, и врагов.
В прихожей застучали сапогами солдаты.
– Погодите тут, – остановил их в дверях Гигла. – Грязи понатащите. Этот, что ли, абрек Хубаев?
– Он самый, – кивнул один из конвоиров, глядя на стол, на котором горой лежали окорока, сыры, куски ветчины, жареные куры, стояли бутылки с вином, на полу горбились корзины фруктов.
– Поешьте пока, – милостиво разрешил Гигла, и конвоиры с готовностью поставили в угол винтовки. – Можете выпить… А ты, – скомандовал он арестанту, – проходи вперед, да не греми кандалами – там дама, еще испугаешь…
Васо медленно, хмуро взглядывая на толстого, краснолицего хозяйского слугу – за кого еще он мог принять Гиглу? – двинулся по коридору.
– Сюда, налево, – подсказывал тот, поддерживая арестанта за локоть.
Щурясь от непривычно яркого света, Васо сделал несколько шагов. В длинном пустом коридоре хозяйский слуга вдруг придвинулся к арестанту вплотную:
– Васо, слушай внимательно. Мы постараемся сегодня, сейчас, освободить тебя. Вот тебе пистолет. – Браунинг мягко скользнул в карман штанов. – В магазине семь пуль. Но стрелять лишь в крайнем случае. Среди офицеров есть свой. Остальное по обстановке. Ничем не выдай себя… – Распахнув двери гостиной, Гигла подтолкнул арестанта: – Шагай, вор, вон к той стене, где нет ковра.
Васо, глядя исподлобья на офицеров, прошел к стене и повернулся лицом к столу. «Все ясно, – подумал он. – Уездный решил показать меня каким-то своим гостям».
«Ага, старый знакомый! – узнал он Внуковского. – Новый мундир напялил, Георгиевский крест нацепил. Неужели за меня ему этот крест дали? Быстро».
Внуковский между тем встал из-за стола и с рюмкой в руке подошел.
– Говорят, Васо, ты на допросах у господина Бакрадзе не сказал ни одного слова?
– Отчего же? – усмехнулся Васо. – Мы очень мило беседуем. Правда, я в кандалах перед ним стою, а он в кресле развалится.
– А ты, – не выдержал Бакрадзе, – хотел бы тоже в кресле сидеть?!
Васо вскинул крутую бровь, на которой запеклась кровь:
– Смотри сам, капитан, какая у нас с ним может получиться миленькая беседа. Он думает, что со своим псом дворовым говорит, а я должен думать, что я с человеком говорю.
– Ишь оклемался! – прорычал, багровея, Бакрадзе. – Мало, видно, тебя стегали.
Васо вздохнул и отвернулся.
– Не горячитесь, уважаемый Ростом, – остановил начальство Внуковский. – Ну зачем же срываться на грубость? Васо Хубаев, по рассказам его товарищей абреков, храбрый, но не безрассудный человек. Он знает, что нам ничего не стоит кинуть в тюрьму, в какую-нибудь холодную камеру, где по колено воды, его старенькую мать, его отца, его младшего брата. Знает, что мы можем оставить его в покое, а их помучить у него на глазах. Государь император дал нам право огнем и мечом искоренять не только разбойничьи банды, но даже само вольнодумие. Не так ли?
Внуковский сделал вид, что он только сейчас обнаружил на лице, на шее, на обнаженном плече узника следы побоев. Поморщился:
– Ну как это вы, дорогой Ростом, допустили, чтобы Хубаева избивали, как последнего бродягу? Зачем? Мужественный человек, он выдержит ваши побои и будет думать о нас, цивилизованных людях, как о дикарях. Надо было попытаться разъяснить ему, что цель, которую он поставил перед собой, не достойна ни его мужества, ни его ума, ни его храбрости. Я, к примеру, попросил бы для Васо Хубаева офицерские погоны. Разве он не доказал, что умеет с блеском проводить боевые операции? С меньшим числом людей, с худшим вооружением.
Бакрадзе недоумевающе хмыкал в кулак. «Еще только морали не читал мне этот зазнайка! Ну, хорошо, он в фаворе сейчас у военного губернатора. Но не до такой же степени, чтобы учить меня, старого служаку? Или это и есть обещанный спектакль?»
– Нет, нет, уважаемый Ростом, – продолжал разгуливать перед Васо Внуковский, в самом деле будто протрезвев, и Мэри опять с интересом следила за ним. – Вы поступили неверно. Вы должны были оказать ему, как воину, достойные его почести. Давайте, друзья, окажем их хоть сейчас! Пусть с запозданием, но все-таки окажем.
– Ну, где наш виночерпий? – возвысил голос Внуковский. – Окажем командиру абреков почести. Поднесите ему такой же рог, как недавно поднесли мне.
Гигла принес новый рог. Он держал его перед капитаном обеими руками, отставив от себя, чтобы нечаянно не облиться.
– О, неприлично же пить в кандалах! Я думаю, Васо Хубаев правильно поймет наш дружеский жест.
Васо пожал плечами. Дескать, поступайте, как вам угодно, мне все равно.
– Где ключи от кандалов?
Гигла передал рог Мэри и опять кинулся в прихожую, к конвоирам.
– Расстегните ему кандалы! – приказал Внуковский.
Гигла с готовностью бросился выполнять приказание.
Госпожа Бакрадзе держала рог, испуганно ежась под взглядом абрека. Она было намерилась подать ему рог, но от стола ее стегнул резкий окрик мужа:
– Мэри!
Внуковский усмехнулся: что поделаешь, дескать, если начальству не даны тайны психологического воздействия на человека?
– Духанщик!
Гигла принял из дрожащих рук Мэри рог.
– Конечно, ты, абрек, не стоишь моего прекрасного вина. Ему больше сотни лет. Но если герой японской войны, схвативший тебя, как птенца, угощает, я молчу… Не все ли равно мне, кто пьет, если за вино уже заплачено? Так что пей! Пей.
Васо взял рог.
– Теперь ты, Васо Хубаев, видишь, – подхватил Внуковский, – как поступает настоящий солдат! Он не унижает противника. Выпей и расскажи, что у тебя на душе. Может быть, пока ты был в тюрьме, ты что-то решил изменить в своей судьбе, в своей жизни. Если нет, не буду скрывать, тебя ждет смертная казнь.
Васо задумчиво держал рог в руках.
Пока все идет неплохо. Пистолет – если в нем действительно семь патронов – сослужит ему верную службу. Он прикончит этого тонконогого, болтливого ублюдка, который устроил в доме Ольги засаду. Если же нет, то он хотя бы попробует хватить его пистолетом по голове – и такой удар может стоить этому тщедушному щеголю жизни. А что потом? Окна далеко. Пока он бежит к ним, любой из оставшихся всадит в него пулю, а то и две. Впрочем, нечего умирать раньше смерти. Если кто-то из офицеров действительно свой, то их уже с этим духанщиком трое. Трое против шестерых – не так уж и плохо, если развернуться. А может быть, все-таки не пить? Такой рог при неделе бессонных ночей, истязаниях и недоедании может лишить сил. Тогда зачем краснолицый старик подчеркнул: «Так что пей, пей!»
Он поднял рог к губам – и чуть не поперхнулся от неожиданности: умница старик угощал его подкрашенной водой. А его давно сжигала жажда.
Васо, не отрываясь, медленными глотками опустошил рог.
– Вино у тебя действительно прекрасное, старик, – сказал он, вытерев тыльной стороной ладони усы и губы. – Не зря ты живешь на свете.
– Спасибо! – шутливо раскланялся с ним Гигла. – Хоть от абрека услышал добрые слова.
– Ты говори, да не заговаривайся, духанщик, – рыкнул на него Бакрадзе.
Васо не преминул воспользоваться этим:
– Ну что я могу сказать вам, господа, в благодарность за честь, оказанную мне по осетинскому обычаю? Вы только сейчас из уст этого господина, – он кивнул на Бакрадзе, – слышали, где начинается и кончается для нашего брата, бедняка, правда. «Ты говори, да не заговаривайся»… То есть всяк помни свое место. А ведь духанщик уже не бедный человек. Если он сумеет схватить под уздцы коня своей судьбы, он не только будет вино подносить, но и диктовать правила жизни. Не так ли?
