Текст книги "За Отчизну (СИ)"

Автор книги: Сергей Царевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

– Дает ли пан Рацек рыцарское слово не поднимать оружие против чаши? – спросил Ян Жижка.

– Слово чести чешского рыцаря и за себя и за всех моих людей, а что касается немецких наемников, так делайте с ними что хотите.

Когда с первыми лучами бледного осеннего солнца Штепан миновал вышеградский замок, держа путь на юг, он приостановил коня и прислушался: вся Прага гудела от колокольного звона.

Вышеград пал.

2. ГАНАКСКИЕ ВОЛКИ

На перекрестке двух дорог, у самого края глубокого, поросшего густым кустарником оврага, отдыхали двое нищих. Один из них, низенький, коренастый, заросший черной бородой, был занят вытаскиванием засевшей колючки из черной от загара и грязи ступни. Его товарищ, сидевший под тенью куста, был горбат, а лицо его представляло сплошную гнойную язву, покрытую серыми струпьями и багровыми нарывами. Руки горбуна тоже были сплошь покрыты нарывами. Дорожные котомки и длинные посохи валялись рядом.

Горбун нетерпеливо взглянул на товарища:

– Ну, скоро ты там кончишь возиться?

Тот что-то неясно пробормотал в ответ, стараясь захватить грязными длинными ногтями кончик чуть виднеющейся колючки. Но вот, сморщившись от боли, он сильно дернул рукой и удовлетворенно крикнул:

– Ага! Вот она, проклятая! – При этом он торжествующе протянул вынутую колючку к самому носу товарища: – Смотри, целое бревно!

Нищий говорил очень неясно, его речь скорее напоминала нечто среднее между мычанием и лаем, и только привычное ухо было способно понять его.

– Добро, Ярда, раз вытащил, будем собираться. Пора, солнце поднимается.

Но Ярда не обратил внимания на замечание горбуна и, быстро встав на ноги, пристально поглядел на одну из дорог.

– Смотри, Волк, к нам кто-то приближается.

– Погляди получше, что за человек, – ответил горбун.

Ярда вышел из-за куста и выглянул на дорогу.

– Черт его знает, как будто поп... одет в рясу...

– Поп? А конь как, хороший?

– Конь? Словно ничего. Пусть подъедет поближе.

Вскоре к ним приблизился ехавший шагом всадник. Горбун, окинув взглядом проезжего, с удивлением пробормотал:

– Что за притча! Это же жак в студенческой одежде! Какой нечестивый дух принес его сюда из Праги?.. Ну конечно, это студент...

– Пан ученый, пожертвуйте что-нибудь калекам во имя Христово...

Всадник придержал лошадь и, несколько изумленный неожиданным появлением нищего и громким, но непонятным бормотанием, вопросительно на него поглядел.

– Что тебе нужно, добрый человек? – спросил он.

Тогда горбун, согнувшись, вышел из-за куста и пояснил непонятную речь Ярды:

– Мы просим милостыню, добрый пан ученый! Он говорит так неясно, потому что у него нет языка.

Ярда подошел к всаднику и, положив руку на луку седла, широко открыл рот. Всадник увидел там красный обрубок языка.

– Где ж это тебя так? – с участием спросил всадник.

– Я вижу, пан – ученый чех и притом из Праги? – поинтересовался горбун.

– Да, друг мой, я чех и живу в Праге. Я бакалавр.

– Вижу, вижу, что ученый. Что же касается языка моего друга, так пусть пан бакалавр не удивляется: иногда одно правдивое слово укорачивает язык наполовину. – И, видя вопрос во взгляде проезжего, горбун продолжал: – Гости пана Дитриха фон Зейделя развлекались охотой на его поле и вытоптали хлеб. Простак сказал в глаза барону, что немцы-де, как саранча, разоряют мораван. Вот добрый пан барон и приказал урезать ему язык и прогнал из деревни под страхом виселицы, если он осмелится вернуться.

Всадник в это время порылся в сумочке и достал медную монету, но, услышав объяснения горбуна, положил обратно в сумку и вместо нее достал серебряный грош:

– Возьми, добрый человек, от всего сердца даю тебе...

Ярда смущенно подбрасывал грош на своей коричневой ладони, потом осклабился во весь рот и снова быстро что-то залепетал.

– Что он говорит? – спросил проезжий горбуна.

– Он просит назвать ваше имя, чтобы поминать в молитве.

– Не собирался я покупать на грош молитвы твоего друга. Я дал ему что мог, как чех моравану, попавшему в беду, тем более что и мне самому смертельную обиду нанесли немцы и попы...

Бакалавра поразил внезапно вспыхнувший огонь в темных глазах горбуна, который совсем молодым, звонким голосом прервал его:

– Что? Тебя тоже немцы обидели?

– Мой отец сожжен как еретик, хотя он был вовсе не повинен ни в чем, – тихо и лаконично отвечал проезжий. – Но мне надо торопиться. Будьте здоровы, друзья! – И путник снова тронул лошадь.

Но, отъехав несколько шагов, всадник остановил коня и крикнул нищим:

– Это, конечно, не мое дело, но, выезжая из ближайшей деревни – вон там, под горой, – я перегнал небольшой отряд мадьярских наемников. Едут они, по-видимому, тоже по этой дороге сюда...

Нищие, ничего не отвечая, переглянулись между собой. Но едва всадник отъехал, как горбун крикнул ему вслед:

– Постойте, пан бакалавр, скажите же, как ваше имя!

Бакалавр обернулся в седле и ответил:

– Крещен Штепаном, а по прозвищу Скала.

– Счастливой дороги, пан Штепан!-отозвался горбун и, поглядев вслед удаляющемуся всаднику, добавил, обернувшись к Ярде: – А грош мы ему вернем. Ну, идем.

Оба нищих поднялись, надели котомки, подобрали посохи и проворно скрылись в овраге.

Больше недели продолжалось путешествие Штепана. Пока он не побывал в Моравии, эта задача казалась ему не слишком трудной, но теперь, двигаясь по долине реки Ганы, Штепан думал, что найти Волка дело не такое простое.

Ему не раз приходилось слышать о неуловимой шайке ганакских волков, наводящей ужас на панов, немецких колонистов, монастыри и всех тех, кто своей жестокостью и жадностью возбудил недовольство жителей в здешних деревнях. Шайка появлялась неожиданно в разных местах Моравии, молниеносно громила монастыри, замки, маленькие городки и так же мгновенно исчезала, не оставляя после себя никаких следов. "Ганакскими волками" она называлась потому, что впервые она появилась на реке Гане и разбойники вместо масок надевали на лица волчьи морды. Никто не мог назвать даже приблизительно численность шайки и имя ее главаря.

Штепану, как и Милану, казалось вполне возможным, что исчезнувший Карел примкнул к ганакским волкам, тем более что шайка пользовалась поддержкой крестьян. Не было случая, чтобы разбойники тронули крестьянина, если он только не был предателем.

В полдень Штепан остановился в маленьком городке на берегу Ганы – Коетине. За незатейливым обедом он заговорил с хозяином постоялого двора – невысоким, еще не старым ганаком, худощавым и подвижным и, видимо, любящим поговорить и побалагурить с проезжающими. Воспользовавшись минутой, когда хозяин принес ему в конце обеда кружку пива, Штепан спросил его, далеко ли еще до деревни Листовы.

Сидевший неподалеку старый крестьянин в кожаных красных штанах с кисточками по бокам и в зеленом коротком полукафтане, подпоясанном широким, с серебряными украшениями кожаным поясом, вмешался в разговор:

– Листова? Есть такая деревня на Гане. День езды отсюда.

– Вы, отец, сами не из тех мест?

– Наша деревня, можно сказать, по соседству с Листовой.

Штепан подсел к старику. Старый ганак Далибор поинтересовался, в свою очередь:

– Если пан не обидится, могу я спросить, по каким делам вы едете в наши края?

– Мои друзья в Праге поручили мне найти их родичей.

– А можно узнать, кого? Я там многих знаю.

– Может быть, вы знаете меховщика Болеслава, что в лесах аббатства живет?

– Меховщика Болеслава, что был раньше лесником? Как не знать! Последний раз я его, правда, уже давненько встречал, потому он теперь снова стал лесником и опять очень далеко в лесу живет. Только на рынке да в церкви в праздник его и увидишь. Но что за родичи у него в Праге?

Штепан был в затруднении. Старик же продолжал:

– Как я знаю, у него в живых-то остались, кроме своей семьи, только крестница его, ее мать да дядя: Божена, Власта да Милан. Но где они сейчас, никто не знает.

Почтенная наружность Далибора внушила Штепану доверие, и он после некоторого колебания осторожно проговорил:

– Да, отец, Милан и Божена и просили меня найти лесника Болеслава.

Далибор лукаво прищурил один глаз и усмехнулся:

– Вот так-то лучше. Значит, Милан и Божена живы и благополучны? А как Власта?

– Мир ее душе. По дороге умерла от болезни и горя,

– Да, да, горе тяжкое, что и говорить. Ведь я их всех хорошо знал: и покойного Матея и всю его родню.

Штепан придвинулся поближе и слегка понизил голос:

– Скажите, отец, не слыхали ли вы чего о сыне покойного, Карле?

Далибор предусмотрительно огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости нет лишних ушей, тихо прошептал:

– О Карле было известно, что пошел он за Мораву в горы. Доподлинно же никто ничего не знает. Толкуют, что Карел и еще кое-кто из наших хлапов мстят немцам и попам и собрались в ватагу ганакских волков. Но правда ли это или, быть может, одни бабьи сказки, никто вам не скажет.

– Вы, отец, не откажетесь быть мне попутчиком до Листовы, а потом не покажете ли дорогу к леснику Болеславу?

– Зачем отказываться! Вместе и дорога веселее будет. Выезжаю я сегодня в ночь. Мне за Листовой надо сворачивать влево с того самого места, где дорога раздваивается: на Желивку – к нам и направо – к францисканскому монастырю.

– А что, волки и сейчас орудуют?

Старик засмеялся:

– Дня два назад обоз немецких купцов обобрали до нитки. Правда, убить никого не убили, потому что те сразу же оружие отдали и не оборонялись.

– Но, я думаю, их преследуют.

– Преследуют-то преследуют, да все без толку. Вот уже столько лет ловят, голову атамана Волка оценили в пять коп, и то не помогло. И не поможет, оттого что...– тут старик совсем понизил голос и прошептал: – все мужики им помогают – прячут, кормят, предупреждают об опасности. Вот какие дела! – закончил Далибор и вновь принялся за сыр с хлебом.

Закончив обед, убрали и напоили лошадей и улеглись отдыхать. Перед закатом старик разбудил безмятежно спавшего Штепана, и, подкрепившись на дорогу, они выехали из городка. Дорога шла вдоль берега Ганы. Ночь была теплая, отдохнувшие лошади шли бодрым шагом. а путники коротали однообразную дорогу в дружеской беседе.

Далибор с чисто крестьянским любопытством расспрашивал Штепана о Праге, о покойном короле, о ценах на рынке, об университете, о пражских магистрах, о Яне Гусе, о братских собраниях на горах, слух о которых докатился и до глухих деревень Моравии. Штепан сам не заметил, что его рассказ о Яне Гусе и о борьбе народа за освобождение превратился в страстную, красноречивую проповедь. Старик слушал внимательно и, когда Штепан закончил, только односложно ответил:

– Будет еще буря и на нашей земле, по все равно, рано или поздно, немцев и попов мы прогоним. Нам, мораванам, и вам, чехам, нужно только держаться вместе. Но до той поры будут литься наши слезы и кровь, и много, ох, как много! А паны... они пойдут с нами, мужиками, только до первого перекрестка. Как поповские земли захватят, так и нас снова согнут в бараний рог. Помянете меня, старика, пан бакалавр!..

Начинался рассвет. Вдоль реки пронесся прохладный ветер; серебряная поверхность Ганы покрылась рябью и зацвела багряными полосами от падавших на нее первых лучей восходящего из-за горных хребтов солнца. Среди деревьев и кустарников вдоль берега реки зачирикали птицы, стремглав пронеслось через дорогу от берега стадо ланей и скрылось между кустарниками, покрывающими соседние холмы. Дорога повернула налево, и глазам путников открылся вид на небольшую деревеньку.

– Это и есть Листова, – пояснил крестьянин.

В деревне уже началась жизнь. Из труб поднимались к небу сизовато-серые спирали дыма. Пастух в короткой куртке и штанах до колен гнал стадо коров.

Далибор и Штепан въехали на небольшую площадь посреди деревни. На ней возвышалась маленькая церковь, а неподалеку от нее красовался мощный, раскидистый дуб.

Штепан остановил коня и стал осматриваться. Вон там – пригорочек, где стояли барон с аббатом, а здесь стоял Карел с луком в руках, а на этом дубе... Штепан быстро соскочил с коня, подошел к дубу и, став на колени, поцеловал землю.

Далибор понял все и неожиданно для Штепана тоже стал на колени, поцеловал землю около дуба. И, когда через несколько минут они прощались на перекрестке дорог, старик с глубокой серьезностью и сердечностью сказал Штепану:

– Штепан, передай твоим друзьям, что и здесь, в Моравии, народ готов бороться за отчизну. Я стар, но мои трое сыновей как один пойдут, когда их позовут. Тебя же я всегда рад буду видеть у себя в Желивке.

Крепко пожали они друг другу руки, и каждый поехал в свою сторону.

Сначала ехать пришлось мимо стен францисканского монастыря, скорее напоминающего крепость, чем святую обитель, потом дорога свернула в гущу леса и постепенно превратилась в небольшую тропу. Деревья, встречаясь над ней своими ветвями, образовывали нечто вроде арки, и вся тропа напоминала полутемный длинный коридор. В лесу было тихо, сыро и прохладно.

После нескольких часов езды усталый Штепан заметил в стороне от дороги какое-то строение. Тотчас же с оглушительным лаем его окружили три больших свирепых пса. Штепан, не обращая внимания на собак, продолжал шагом приближаться к халупе, окруженной высоким тыном. Из ворот вышел высокий человек в кожаной куртке и таких же штанах, обутый в лапти. Остановившись, он пристально смотрел на Штепана.

– Бог в помощь, друг! – крикнул, чтобы перекричать лай собак, Штепан.

– И тебе тоже. Добро пожаловать, путник, – спокойно, низким приятным голосом отвечал человек.

– Мне нужно видеть лесника Болеслава.

– Я лесник Болеслав, – не спуская глаз со Штепана, отвечал хозяин. – Заходи в дом.

Подросток лет пятнадцати принял от Штепана коня, а хозяин вежливо, но не меняя сумрачного выражения лица, пригласил Штепана в халупу. Внутренность его просторной халупы почти не отличалась от обычных тогда крестьянских хат, если не считать множества звериных шкур по стенам и на лавках, а также оленьих и кабаньих голов по стенам. На стенах были развешаны рогатины, луки, арбалеты с колчанами, полными стрел, охотничьи ножи, указывавшие на главное занятие обитателей дома. Около горящего большого каменного очага возилась пожилая женщина, приветствовавшая гостя поклоном и в то же время бросившая на него взгляд, полный нескрываемого изумления.

Хозяин усадил Штепана на скамью и сел напротив, спокойно ожидая, когда гость сам себя представит и скажет о цели своего посещения. Штепан успел разглядеть хозяина, и ему с первого взгляда понравилось его суровое, замкнутое лицо с нависшими густыми бровями над небольшими серыми глазами, твердая линия рта и прямой взгляд. Волосы, так же как усы и борода, были сильно подернуты сединой, что придавало некоторую величественность его мужественному лицу.

– Я бакалавр Штепан Скала и прибыл к вам из Праги. Пан Ян Жижка из Троцнова поручил мне показать вам эту печать. – И Штепан вручил Болеславу восковую печать с изображением рака.

Лесник бросил беглый взгляд на печать и спросил:

– Это все, что пан Ян Жижка велел мне передать?

– Нет, он еще сказал: "Рак Яна Жижки назад не пятится".

Хозяин после короткого раздумья ответил:

– Хорошо, желание пана Яна Жижки будет исполнено.

Видя, что Болеслав повернулся, чтобы выйти из комнаты, Штепан остановил его:

– Подождите, уважаемый Болеслав, у меня есть к вам еще одно поручение.

Хозяин вернулся снова к Штепану.

– Я привез поклон и приветствие от Милана и Божены Пташек.

Только глаза выдали радостное удивление лесника.

– Мария, иди послушай, гость привез нам добрые вести о Милане и Божене. – И, снова обратив свое лицо к Штепану, Болеслав осведомился: – Но как Власта?

– Власта окончила свои дни в дороге...

Штепан рассказал леснику все приключения злополучной семьи и описал их пражскую жизнь вплоть до дня своего отъезда, не забыв рассказать и о тех людях, которые теперь окружали Милана и Божену. Закончил свой рассказ Штепан о себе самом.

– Пан Штепан очень добр и любезен, что приехал к нам с такими добрыми новостями, но, вероятно, это не все.

– Да, уважаемый Болеслав. Мне поручили Милан и Божена найти и, если возможно, увидеть Карла. – Штепан достал кольцо и вручил Болеславу: – Вот доказательство, что я говорю правду.

– Пан бакалавр, верно, устал, а дорога нам предстоит дальняя и тяжелая. Пусть пан Штепан поужинает и ложится отдыхать, а завтра с раннего утра мы отправимся.

На этом разговор Штепана с хозяином окончился. После ужина гостю приготовили мягкое ложе из волчьих шкур, и Штепан погрузился в глубокий сон усталого путника.

На другое утро он и Болеслав выехали на восток. Ехали весь день, потом отдохнули в лесу и снова тронулись в путь, через лесные дебри, ручьи, небольшие горы, покрытые еловым лесом, всё на восток и на восток. Перед вечером переехали вброд довольно широкую реку.

– Морава, – коротко объяснил Болеслав. – Теперь двинемся на Быстрицу.

Штепан невольно сравнивал разговорчивого, живого Далибора, истого ганака по своей натуре, и сумрачного, немногословного Болеслава. За всю дорогу они перебросились только несколькими словами. Штепан удивлялся, насколько хорошо Болеслав знает лес, как безошибочно находит дорогу в такой дикой чаще Зрение, слух и наблюдательность Болеслава были поразительны.

Перебравшись через Мораву и поднимаясь вверх по Быстрице, они углубились в покрытые лесами горы. И здесь Болеслав уверенно вел Штепана по чуть заметным тропинкам, через узкие глубокие ущелья, крутые каменистые перевалы, все дальше и дальше, в самые непроходимые нагромождения серых скал, уже лишенных леса и лишь кое-где поросших кустарником. К концу третьего дня пути они оказались у входа в узкое ущелье, по дну которого с шумным рокотом бежала горная речка. Лошади с трудом ступали по узенькой, в локоть шириной, горной тропке; из-под копыт сыпались в пропасть камни. Штепан старался не глядеть вниз и, опустив свободно поводья, отдался воле коня. Тропка, огибая каменную стену, шла все выше и выше. Ущелье становилось все уже и темнее; внизу во мраке угрожающе рокотала речка, вверху между высокими каменными стенами виднелась узкая голубая полоска неба.

Тропа начала опускаться и привела на самое дно ущелья. Здесь стоял такой оглушающий гул от стремительно бегущей воды и мчащихся, сталкивающихся и ударяющихся о берега камней, что за ним не было слышно ни цоканья подкованных копыт о каменистую тропу, ни голоса Болеслава, что-то кричавшего Штепану.

Болеслав остановил коня, огляделся по сторонам и спешился. Штепан последовал его примеру. Лесник пошел вдоль ущелья, ведя коня за собой на поводу, и через несколько десятков шагов круто свернул направо. Штепан следовал за Болеславом и оказался в длинной, узкой щели, отходящей в сторону от ущелья.

Здесь была полная тишина. Только откуда-то глухо доносилось рокотание речки. Болеслав заложил два пальца в рот и пронзительно, с каким-то особенным переливом засвистел три раза подряд. Сверху донесся такой же свист. Затем Штепан услышал шум осыпающихся камней и чей-то прыжок. Перед ними появился человек в одежде горца, обутый в сыромятные постолы, привязанные к ноге узенькими, перекрещивающимися вокруг икры ремешками.

Человек держал в руке лук, у пояса висел короткий меч. Болеслав быстро подошел к нему и что-то сказал скороговоркой. Тот повернулся и, взмахом руки пригласив следовать обоих спутников за собой, пошел вперед. Скоро они оказались в большой котловине и увидели военный лагерь.

Здесь горели костры, вокруг которых сидело на земле несколько десятков загорелых, обросших бородами и одетых в самые разнообразные одежды мужчин. Вокруг были устроены землянки и шалаши, сделанные из ветвей кустарника. При появлении Болеслава со Штепаном лежавшие на земле люди повскакали с мест и окружили прибывших, с удивлением оглядывая их. Болеслав уверенно и спокойно, точно он попал к себе домой, повелительным жестом подозвал к себе ближайшего и со своей обычной краткостью приказал:

– Возьми лошадей, напои и задай корму.

А сам медленно двинулся к чернеющему в скале отверстию, по-видимому входу в пещеру. Здоровенный парень, одетый в лохмотья, бронзовый от загара, только осклабился и, взяв поводья обеих лошадей, повел их куда-то в сторону. Штепан остался один, окруженный толпой воинственных людей. "Вот они какие, ганакские волки!" – пришло ему в голову, когда донесся голос Болеслава:

– Штепан, идите сюда!

Навстречу Штепану из пещеры вышли Болеслав и высокий, статный, еще совсем молодой человек в обычной одежде ганакских крестьян. В лице молодого человека Штепану бросилось в глаза несомненное сходство с Боженой: такой же слегка орлиный нос, такие же большие глаза и серьезный взгляд, но только волосы его были темные. Лоб ганака пересекал глубокий рубец.

– Рад видеть дорогого гостя! – И незнакомец крепко пожал руку Штепану и увлек его в пещеру.

Пещера была вся выстлана шкурами, по стенам ее стояли грубо сколоченные скамьи, тоже покрытые шкурами и крестьянскими коврами. Стены были увешаны разнообразным оружием и доспехами: здесь можно было найти и полное рыцарское вооружение и самые примитивные дубины, окованные железом. Посреди пещеры стоял дощатый стол и два самодельных табурета По стенам висели светильники, распространявшие слабый, желтоватый свет.

Болеслав остановился рядом с незнакомцем и сказал Штепану:

– Вот Карел. Пусть он тебе, Штепан, будет таким же братом, как Божена – сестрой. – И, немного подумав, улыбнулся и добавил: – Но я вижу, Штепан еще не знает, что Волк и есть Карел Пташка.

– Как я мог знать, когда сам пан Ян Жижка не думал, что Волк – брат Божены, а Божена не знала, что ее брат – Волк!

Болеслав дружески обнял Штепана и, смеясь, вышел из пещеры, оставив Штепана наедине с Карлом.

Карел опустился на табурет, усадил на другой Штепана и, не спуская глаз с серебряного кольца в руках, внимательно слушал его. Так сидели они всю ночь, и только когда в лагере послышались голоса людей и в открытый вход в пещеру стал проникать серый свет наступающего утра, Карел почти насильно уложил гостя на приготовленное ложе.

Лежа на мягких шкурах, Штепан не мог сразу заснуть.

В его воображении оживали сцены из бурной, полной опасностей жизни Карла. Он поражался этому еще совсем молодому человеку: такая глубокая ненависть к угнетателям, такая изобретательность и смелость в нанесении неожиданных ударов, находчивость при опасностях... Но его коробили и суровость и жестокость молодого атамана. Штепану вспомнился рубец на лбу Карла, и он, приподнявшись на локте, спросил:

– Карел, а кто тебе на лбу знак мечом оставил?

– Один рыцарь-меченосец на Грюнвальде. Я был там в отряде пана Яна Жижки из Троцнова.

– Слушай, Карел, так ты должен знать нашего Ратибора: он ведь тоже был в хоругви пана Яна Жижки.

– Ратибор был при Грюнвальде? Я знал там одного Ратибора Дуба. Это ж мой побратим.

– Ратибор тоже рассказывал, что побратался с одним латником из Моравии – Волком.

– Ну, клянусь святым Вацлавом, получилось как в сказке!

Штепан услышал тихий смех из темного угла, где лежал Карел.

– Штепан, а я ведь должен тебе отдать грош, как обещал.

– Грош? Что еще за новая штука?

– Разве ты не помнишь, как ты подал милостыню моему Ярде, что с обрубленным языком?

– Карел, так этот горбун был ты?.. То-то мне почудилось, что твой голос я уже где-то слышал. Но язвы твои и горб?

– Воск и краска – вот и язвы, а горбом может стать любой мешок. Будет, спи!

Когда Штепан открыл глаза, в пещере было уже совсем светло, а Карел стоял, облокотившись о каменную стену пещеры, и долго глядел на окружающие скалы. Заметив, что Штепан не спит, он улыбнулся ему и с особенным ударением проговорил:

– Твой приезд и знакомство с тобой, Штепан, для меня не только радость, но и помощь. Теперь я знаю, что делать мне и моим ребятам.