Текст книги "Водитель трамвая"
Автор книги: Сергей Бушуев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Морозова опытным и едва заметным движением прикоснулась к тормозной педали и в ту же секунду её подвижная часть взмыла вверх сантиметров на десять.
– Вот так, – произнесла она удовлетворительно хмыкнув.
Мы наблюдали с интересом за её действиями.
– Ну всё, пора ехать, – добавила наша главная, усаживаясь в кресло для наставников расположенное сзади и выше водительского. – И вы все садитесь, чтобы не маячить.
Данная фраза оказалась обращена уже к нам. Мы послушно рассыпались на ближайших сидениях, продолжая обмениваться шуточками произносимыми вполголоса.
Между тем Владимир Фролов готовился к своей первой поездке в качестве водителя трамвая. А поскольку готовился он, объективно говоря долго, Морозова поторопила его в очередной раз, напомнив о необходимости включить реверс. Что он и сделал. Вагон был готов, и наступила пора трогаться в путь.
– Давай, – обратилась к нему наставница, – аккуратно и не спеша нажимай на ходовую.
– Понял… – пробормотал он в ответ.
В этот момент я обратил внимание на действия самой Морозовой. Она очевидно в свою очередь изрядно нервничала, а потому приготовилась к всевозможному развитию событий, поставив ногу на свою тормозную педаль. Как вы понимаете, на учебных вагонах имелся двойной комплект педалей: непосредственно у водителя, и дублирующие их у наставника.
Наконец, после долгих страданий, переживаний и суеты Фролов нажал еле-еле на гашетку, и трамвай чуть сдвинулся с места.
– Ну – у – у, – язвительно произнесла сверху Морозова, – ты, наверное, сегодня мало каши ел! Или это я тебя так запугала? Что же ты так боишься этих педалей? Давай нажимай по уверенней. Только смотри направо, не выезжает ли какой-нибудь вагон… мы же тут не единственные.
Володя снова нажал на педаль и на этот раз куда сильнее, крутя головой не только вправо а и во все стороны вообще. Но нигде вокруг не было заметно, ни малейшего движения. Морозова также внимательно следила за всем происходящим, как за окном, так и внутри. Вагон между тем прополз в открытые ворота и стал поворачивать влево, дабы проследовать по второму пути возле забора.
– Так, – не утихала наставница, – всегда при выезде из депо соблюдаем несколько простых правил. Во-первых, едем спокойно, медленно, внимательно следим за всеми передвижениями вагонов. Как в самом депо, так и за его пределами. Едем-едем, не останавливаемся… так… Володя, что ты тут видишь?
– Я? А – а – а – а…
– Ты сейчас съезжаешь на Х-2, то есть на второй путь. С какой скоростью в таких случаях положено двигаться? Вам уже это объясняли в комбинате?
Она повернула голову к нам, испытующе глядя на застывшие лица. Глаза наставницы постоянно пребывали в движении.
– Конечно, объясняли, – дал ей ответ Филатов сидевший ближе остальных.
– Это хорошо. И с какой же скоростью вы должны двигаться проезжая попутную стрелку… в данном случае можно и так назвать. А? Володя?
– Пятнадцать километров в час, – отчеканил Фролов, осознавший, что отмолчаться не удастся.
– Совершенно верно! Так чего ж ты ползёшь еле-еле? А? Пятнадцать километров и пять это заметная разница! Чего ты боишься? Вагонов вокруг нет, машин тоже, пешеходов нет… ну-ка, увеличивай скорость!
Вагон к этому моменту прошёл спецчасти пути, и, повинуясь действиям человека начал кряхтя разгоняться.
– Так… всё… достаточно Володя. Больше не надо. Пусть катится так. Сразу переводи ногу на тормозную педаль. Так… только не вздумай дотронуться раньше времени. Сейчас будет перекрёсток… там притормозишь…
Я внимательно наблюдал за командами Морозовой, и за действиями Фролова. Надо же, с виду ничего сложного! Отчего же это он так оробел? И лицо у него вытянулось как у лошади. Даже усы казалось, встали торчком.
Мы проследовали прямо и подкатили к въездным воротам в депо. Они находились слева, за забором. А наш путь уходил отсюда резко вправо и, пересекая проезжую часть, тянулся вдоль пятиэтажных домов в сторону железной дороги.
– Так, – произнесла наставница, озабоченно наблюдая, за выскакивающими справа автомобилями. – Тут надо быть предельно осторожными. Смотри-смотри направо… да… так… кто там едет? Пропускает нас? Давай, очень осторожно поворачивай. Пусть нас увидят… вот так… ну что, пропускают?
– Да, – отозвался Фролов голосом старого аптекаря, ищущим под прилавком закатившуюся склянку. – Остановились…
– Тогда давай, дави на педаль. Но не слишком сильно.
Наш вагон начал нервно дёргаться и подпрыгивать, продвигаясь вперёд. Водители в пропускающих нас автомобилях с удивлением взирали на ужасное чудище с огромной надписью «Учебный» на боку рывками выпрыгивающее на улицы города.
– Спокойно, – говорила Морозова, – ну что ты так дёргаешь вагон? Надави поглубже, но плавно… вот так… давай, перекрёсток почти проехали…
– Если мы так станем весь день ездить, – обратился ко мне втихоря Гена Николаев, – то к вечеру можно будет отбивные не делать.
– Это ты к чему? – не понял я.
– А к тому, что этот горе-водитель нас ухайдакает ещё до возвращения обратно.
– А ты думаешь, что сам будешь ездить лучше? – спросил я его, приподняв брови.
– Да уж во всяком случае, никак не хуже! – кивнул он, пытаясь зевнуть. – Да и вообще, ничего сложного в этой работе нет!
– А ты раньше работал водителем?
– Я? Никогда! Зачем мне это надо было?
– А сейчас зачем тебе это надо? – меня не слишком интересовал его ответ, но раз уж делать всё ровно было нечего, я решил: пусть уж что-нибудь говорит.
– Сейчас мне жрать нечего, – с тяжёлым вздохом произнёс он, но выдавив, тем не менее, из себя улыбку. – Раньше у меня была работа. Дом.
– А теперь что? – поинтересовался я, глядя, однако на Катю Гасымову, о чём-то оживлённо беседующую с Ребровым.
– А – а – а, – отмахнулся Гена, – я даже вспоминать не хочу! Я поначалу думал быть военным… потом… а – а – а… просто сейчас мне некуда податься. Понимаешь?
– Прекрасно понимаю. Самому некуда.
– Ну вот я и говорю. Куда ещё? А трамвай – он всегда прокормит…
– Всегда думаешь? – иронично бросил я, переводя взгляд на него.
– Конечно! – уверенно подтвердил Николаев. – Это же стабильная работа!
– Снижай скорость… – донёсся до нас властный голос Морозовой покрикивавшей на Фролова.
Вагон подкатил к мосту и, замедлив ход, осторожно въехал под его своды.
– Смотри, – бушевала громко наставница, – здесь будь особенно осторожным. Видишь там один путь всего? Не спеши. Медленней… ещё медленней… здесь гнать ни к чему. Кривые очень резкие…
Ну, то, что кривые резкие нам было понятно с самого начала. И те неумелые толчки, которые сопровождали въезд трамвая под мост, говорили лучше любого специалиста. Фролов дёргал вагон и подгонял. У меня даже сложилось впечатление – пинками.
– И вот как он ведёт? – спрашивал меня Гена. – Это просто невозможно! Если так будет продолжаться всю дорогу, я лично не выдержу!
– И что же ты сделаешь? – спросил я у него.
– Ничего…
Надо заметить: в ту пору двадцать третий маршрут ещё ездил на Шмитовский проезд. Однако его уже собирались закрывать. И закрыли-таки осенью 2000 г. В связи со строительством третьего транспортного кольца. Одновременно начав реконструкцию Звенигородского шоссе. Рельсы выкорчевали, зелень порубали. Недовольным пассажирам коротко и веско сказали: а не пошли бы вы… пешком. Словом – реконструировали, вы же сами понимаете…
Но в ту пору о которой я глаголю, двадцать третий ещё не был столь жестоко кастрирован, и ездил себе потихоньку, никому не мешая… простите, оговорился! – правильнее будет уточнить – кое-кому в кепке мешая. Однако разворотный круг лежал во всём своём великолепии. Мимо него наш учебный вагон и проследовал, искренне желая пропустить все линейные трамваи. Но в тот момент, ни одного вагона нам не встретилось. Повинуясь строгим окрикам Морозовой, Фролов осторожно проехал две стрелки – одну попутную, вторую встречную, и, повернув налево, направил вагон вверх – на Ваганьковский мост.
– Вот-вот, давай, – командовала она со своего капитанского мостика. – Вот здесь выжимай педаль до конца. Мы же в гору едем. Давай-давай… дави…
Трамвай шёл в гору легко и без натуги. На середине моста нам встретился вагон двадцать третьего маршрута. Когда мы поравнялись женщина, сидящая в кабине, сделала выразительный жест Морозовой: приложила указательный палец правой руки к запястью левой. Означенный жест вызвал явное неудовольствие нашей командирши.
– Что ей надо? – громко справилась Лисовенко также как прочие заприметившая данный жест и уловившая изменение происшедшее в настроении у Морозовой.
– Да показывает что опаздывает, – с досадой произнесла наставница. – А я что могу поделать? Не выезжать на линию что ли? Совсем обалдели!
– Она боиться что мы будем медленно ехать?
– Конечно! Думает – мы её затянем! Сейчас крутанётся… наверное ей на Шмитовский не надо… иначе бы ничего не показывала. Уехала бы себе…
– А разве ей не надо на Шмитовский? – переспросила Лисовенко.
– Видимо нет.
– А почему?
– Ну, может, простояли где-нибудь, и диспетчер «обрезал» до круга ваганьковского. Чтобы в расписание встала. Какая разница? Самое главное в другом: вот она сейчас развернётся и врубит форсаж. И будет у нас на хвосте висеть – фарить и звонить. Типа мы ей мешаем работать. Да и вообще, от нас сейчас все будут шарахаться как от прокажённых. И водители на машинах, и водители на трамваях.
– Почему? – спросил возмущённый толстогубый Ребров.
– А потому, – махнула рукой Морозова. – Машины нас бояться из-за нашей неумелой езды, и того что можно с нами столкнуться. А водители трамваев вообще терпеть не могут всяких каракатиц на линии. Они же идут по расписанию. Вы ещё не знаете что это такое. Но… скоро узнаете.
Собственно Морозова оказалась права. Уже у стадиона Юных пионеров двадцать третий настиг нас, и начал звонить.
– Ладно, – проговорила наша командующая, – давайте-ка от неё оторвёмся, а то она скандалить начнёт.
Дождавшись зелёного сигнала светофора, Морозова сама нажала на ходовую педаль и, проехав перекрёсток, мы понеслись по «ленинградке» со страшной, как мне тогда казалось, скоростью. В конце концов, мы оторвались от вагона, работающего на линии, но только за счёт того, что нам не нужно было брать на борт пассажиров. Вскоре, вместо Фролова в водительское кресло сел следующий «чих-пых», и в результате сообщество начинающих трамвайщиков вновь подверглось качке, тряске, толчкам в спину и прочим элементам сопутствующим неумелому обращению с педалями.
Дабы не слишком обременять рассказ ненужными подробностями сообщу следующее: каждый из нас пробовал себя в качестве водителя по очереди. Разумеется, ни у кого ничего не получалось. Стоило кому-нибудь сесть в водительское кресло, как тут же сыпались громкие сомнения со всех сторон в его способностях, и лишь сама Морозова оставалась оптимистична, непреклонна и уверена в наших силах. Каждого кто, вдоволь накатавшись, выходил из-за пульта встречали ободряющими шуточками, заметно редеющими по мере уменьшения «необъезженных». И вышло так, что я оказался последним. К тому моменту каждый на собственном опыте убедился: водить трамвай это не тараканов тапком плющить. Здесь дело по азартней. И потому, когда сел за штурвал я, это уже мало кого занимало. Общество поделилось на несколько групп численностью по два-три человека и оживлённо обсуждало свои свежие переживания. Слышались фразы типа: «Да я никак не мог понять, когда тормозить…», «Сидение неудобное – ужас…», «У меня нога устала, ты видела – сколько я её держала поднятой?..» и так далее в том же роде. К моменту, когда я впервые сел в водительское кресло, наш вагон успел побывать в Братцево в Тушино, съездить на конечную двадцать седьмого на Дмитровской, и вот теперь мы прибыли на круг двадцать восьмого маршрута расположенный на проспекте маршала Жукова.
– Теперь ты, – обратилась ко мне Морозова, входя в вагон после того как уладила свои мистические дела в диспетчерской. У неё в руках как всегда оказались замысловатые бумаги, которые она тут же положила рядом с собой, усаживаясь на своё капитанское место. – А то все уже накатались, а ты сидишь тихонечко, как будто тебя и нет.
– Да я просто никуда не спешу, – отозвался я, с лёгкой улыбкой, – я так думаю: накататься я тоже успею.
– Что верно, то верно! – согласилась со вздохом моя собеседница. – Вот уж что могу вам обещать, это что накатаетесь до отрыжки. Ещё и тошнить будет…
– Да ладно, – влез в разговор, подойдя ближе Николаев, – это же работа не хуже остальных!
– Да как сказать, – торопливо возразила Морозова. – На других работах людям, по крайней мере, не надо вставать в два часа ночи. Ну давай, заводи пропеллер… ногу на педаль безопасности… вот так… да… а то вагон сейчас реветь начнёт…
Я выполнял все инструкции наставницы. Поставил левую ногу на педаль, и включил «управление». Ничего сложного как я и подозревал, в этом не заключалось. Трамвай загудел, как и у остальных сидевших тут до меня.
– Отлично, – отрывисто, но мягко продолжала Морозова. – Теперь руку на пульт… да-да… правую руку! А пальцы на кнопку звонка. И приучайтесь держать её постоянно во время движения. Ну, снимай тормозную педаль с защёлки…
Я честно попытался это сделать, но не смог. На счастье рядом стоял Николаев, уже немного освоившийся с данным агрегатом. Он-то и помог мне справиться. Благодаря общим усилиям педаль со скрипом взмыла вверх.
– Ну что, отлично, теперь можем ехать. Ставь реверс в положение вперёд.
Я повернул чёрную ручку, правда, довольно неуверенно.
– Всё, – скомандовала сзади Морозова голосом, в котором появились весёлые оттенки, – трогай! Только посмотри кругом… чтобы, никого не было.
– Ну чего, нет тут никого? – тихо спросил я, оглядываясь по сторонам.
– Да нет, конечно, – также тихо ответил мне Гена, – езжай спокойно.
Он стоял рядом, спустившись на одну ступеньку, и с улыбкой смотрел на дорогу впереди. Ему видимо по-прежнему было интересно. Рукой он упирался в пульт таким образом, что не мешал управлять. Мне было как-то спокойней от его присутствия. А для Морозовой, судя по всему, это не являлось помехой или препятствием. Она не возражала.
– Давай-давай, поехали, – услышали мы слова, – нажимай на педаль.
И я нажал. Вагон медленно сдвинулся, и проехал метра два.
Чувства, наполнившие меня в тот момент, оказались совершенно необыкновенными. Тут присутствовал и страх, и неожиданность, и… отчасти – удовольствие. Удовольствие от осознания: я управляю этой махиной, но меня страхуют! Позже когда я поднабрался сноровки, к данным ощущениям добавился ещё и восторг. Но всё это было позже. Много позже. А пока, (я помню – причём совершенно явственно, как будто оно происходило вчера), у меня закружилась голова. Не сильно. И всего на миг. Через минуту это прошло, уступив место ужасу, наполнившему меня до краёв в силу увиденного: трамвай входил в кривую. Почему я испытал ужас? Да потому что решил, будто уже сошёл с рельс. Когда трамвай поворачивает, рельсы много раньше уходят под корпус, и с непривычки мерещится разная чертовщина. Я же не обращал внимания, что первая тележка расположена несколько дальше по отношению к кабине. Пока-то до неё поворот дотянется! Вот и видится, будто рельсы ушли в сторону, а ты так и прёшь своим сараем по прямой! Впрочем, так почудилось мне, но не Морозовой с Николаевым. Те невозмутимо взирали на дорогу, не меняясь в лице.
– Ну что ты головой крутишь? – с неизменным хладнокровием спрашивала наставница. – Видишь, вагон еле едет! Так мы все линейные за собой соберём! Нажимай на педальку!
Я подчинился её распоряжению, и, дождавшись, когда трамвай выйдет из кривой, с силой надавил на ходовую педаль. Она оказалась довольно упругой, и не так легко поддавалась.
– Так, достаточно, – не унимался командующий, – видишь здесь горочка. Больше разгонять не надо, он сам разгонится. Теперь твоё дело следить за дорогой…
Трамвай трясло, меня временами подбрасывало на неудобном сидении. А оно было именно неудобным – я точно помню. Трясло и стоявшего рядом Николаева. Мы ехали вниз. По обе стороны от нас росли могучие деревья. Они игрались с ветром своими зелёными гривами, и яркое солнце обдавало их неиссякающе радостными лучами. У меня захватило дух. Скорость, с которой мы продвигались, представлялась мне запредельной. Голоса, доносящиеся сзади, перестали для меня существовать.
– Ну как? – почти посекундно вопрошал я прилипшего взглядом к дороге впереди Геннадия.
– Да отлично… – оставался неизменным его ответ.
Мы мчались. Впереди я увидел приближающуюся к нам слева машину «Жигули». Она ехала довольно быстро, выбравшись из двора одной из стоящих тут же пятиэтажек. К своему полнейшему удивлению я обнаружил: вагон управляемый мной начал снижать скорость. В чём дело? Я посмотрел на Николаева, но он ничем не выдавал своего изумления. На его лице застыло выражение внимания смешанное с готовностью посоветовать нечто разумное коли в том появиться нужда. Тогда я решил обратиться к наставнице. А к кому же ещё?
– Вы знаете, – начал я прерывающимся голосом, – а наш трамвай тормозит сам собой!
– Да что ты говоришь? – послышался иронический ответ с пробудившимся самодовольством. – Сам по себе? Думаешь, наши научились делать такие вагоны? И теперь они способны различать опасности на дороге и сами избегать столкновений?
– Это она сама тормозит, – повернув ко мне физиономию, вкрадчиво пояснил Николаев.
– Наставница?
– Ага. У меня, то же самое было. Если бы не она, мы бы сейчас тут все тачки посшибали…
Он вновь обратил взор к проезжей части. Между тем «жигулёнок» остановился, деликатно пропустил наш вагон, столь пугающий в своём великолепии, и мы покатились дальше. Впереди оказался подъём.
– Теперь давай, дави педаль посильнее, – приказала Морозова, – надо влезть на эту гору. Нажимай медленно, но сильно, не задерживаясь на одном положении. До конца дави.
Я выполнил. Вагон стал стремительно набирать скорость. Мне показалось даже слишком стремительно.
– Может хватит? – кричал я подобно суслику из знаменитого мультфильма, в котором хомяк заставлял его купаться в ледяном пруду.
– Нет, не хватит! – без раздумий ответствовала Морозова. – Держи педаль, не отпускай…
– Или хватит?..
И только Гена Николаев тихонько посмеивался, отпуская комментарии по поводу проносящихся мимо пешеходов.
– А теперь вот хватит, – произнесла командирша, когда мы взлетели на самый верх, – дальше он сам докатится. – Тем более, впереди остановка… сейчас к нам пассажиры полезут… надо быть осторожнее.
– Так мы же их не посадим! – воскликнул Гена.
– Разумеется, нет, – согласилась Морозова, – но им же этого не объяснить! Они всё равно лезут. Если видят трамвай, думают обязательно для их пользования. Снижай скорость…
Последняя фраза относилась ко мне. Я опустил ногу на тормозную педаль. В отличие от ходовой она нажималась легко, и шла как по маслу. Вагон начал резко тормозить, что в свою очередь вызвало резкую критику нашей верховной:
– Ну куда ты так давишь? Кто так тормозит? Весь день вас учу: дотрагивайтесь до тормоза потихоньку. Не со всей силы! Как ты думаешь, почему я говорю вам снижать скорость за пятьдесят метров от остановки? Чтобы было время для манёвра. А ты куда так снизил скорость? Давай теперь снова набирай, только осторожно. Вот так… ногу! Ногу на тормозную педаль!
Я тщательно выполнял инструкции, сыпавшиеся на мою голову подобно мусору из окна, когда соседям сверху лень дойти до мусоропровода. Но управиться со всем поначалу оказалось совсем непросто.
– Это ещё что! – с деланным простодушием втолковывала нам наставница. – А вот когда вы будете ездить по расписанию, да с полным вагоном пассажиров, я замечу – вечно чем-то недовольных, да ещё надо будет успевать продавать талончики… да исправлять, если что вдруг возникающие неисправности…
Гена лишь неуклюже улыбался на это. Ему как мне чудилось, нравилось абсолютно всё. И вождение, и трудности с ним связанные, и чудесные жизненные перспективы открываемые данным видом городского наземного транспорта. А более всего – готов поспорить и отдать старый мобильник на распотрошение – ему нравилось представлять в воображении первую получку, статус водителя третьего класса (самого низкого из всех имеющихся), и некую дородную даму согласившуюся – таки стать его женой и впустить на этом основании в просторную и дышащую устроенным бытом квартиру. Впрочем, может насчёт дородности я и перегнул, но касаемо всего остального думаю, прав. Ибо и тогда и впоследствии сиятельный сын независимой Украины не сделал ничего свидетельствующее об иных мыслишках. Все они оказались направлены в одну сторону.
– Держи, держи ногу, – то и дело доносился до моего слуха начинавший раздражать ехидный голос Морозовой. – Что, неужели тяжело?
– Да не то чтобы очень… – отвечал я, поглощённый дорогой.
– Тогда держи! А как ты хотел? Все водители так ездят.
– Так уж и все?
– Не сомневайся. И делай, как я учу. Плохого я не посоветую. Всё для вашего же блага! Я привыкла работать на совесть. Ничего не поделаешь…
Трудность заключалась лишь в одном: после того как вы разогнали вагон, вы должны были моментально переносить ногу на тормозную педаль, и держать её над ней не притрагиваясь. А поскольку располагалась она высоко, то и ногу приходилось задирать не шуточно. И ладно бы, если держать недолго. Так нет – постоянно! Постоянно покуда едешь! Дабы в случае чего, не задумываясь и не теряя времени нажать на неё. Излишне вам напоминать о довольно длинных перегонах случающихся между остановками. Если вы читаете данную книгу, то наверняка и сами являетесь давним и испытанным пассажиром. Пользователем так сказать данных транспортных услуг. Вот и представьте: каково приходится водителю по девять – десять часов в сутки изображать из себя болотную цаплю держащую навису одну конечность. Хорошего мало. Впрочем, успокойтесь. Далеко не все вели себя так уж ответственно. И автор этих строк в том числе. Когда дойдём до главы посвящённой работе на линии, с пассажирами, вы узнаете много нового. И не только о том, как следует согласно инструкции поднимать пантограф, буксировать вагон или нажимать педальки. Ох, мы и повеселимся! Особенно занятные зарисовки будут о работе в ночной период. В пору, когда представители начальства, промочив горлышко рюмочкой-другой, поругавшись из-за халявщика – зятя с горячо любимой дочуркой, и надавав подзатыльников сопливым внучатам, бухается грузным телом в продавленную кровать к давно храпящему супружнику, дабы забыться после тяжёлого дня, проведённого за просиживанием над не решаемым кроссвордом на конечной станции. Труд, безусловно, шахтёрский, зато оплачивается не в пример лучше. Но о том как «не спится в ночь глухую» рядовым водителям и как они себя развлекают в это время, я подробно расскажу попозже. А пока позвольте потомить снисходительного читателя ещё немного, ибо и те вещи, которые я намереваюсь поведать прежде, дадут – я убеждён – повод и для веселия и для понимания.
Ну а в то время я только постигал азы вождения. И ничуть не хуже прочих. Солнечные дни казались мне расточительными, трамвай замечательным, жизнь тяжёлой, старость далёкой, а Катя Гасымова – самой прекрасной и очаровательной на свете. Всё это растаяло впоследствии неприятно быстро. И я проснулся запуганным, одиноким и с торчащими ушами. И первый вопрос заданный мной самому себе оказался нелеп до безобразия: доколе этот сучий кот будет бродить, и орать под моим окном созывая похотливых строгинских кошек? Доколе японские власти будут предъявлять к нам претензии по поводу Канарских островов? Ой, ошибся, конечно. По поводу Курильских. В существование коих я слабо верю, ибо своими глазами не видал их и вряд ли когда-нибудь увижу. И до которых, признаться мне также много дела как до пламенных любовных переживаний Розы Люксембург или до вещества, под воздействием которого творил Ницше. Хотя, о втором вопросе я думал мало. Вот первый занимал всё моё существо. А поскольку крушение надежд воспринимается человеком почти всегда крайне истерично, предлагаю данного кота стерилизовать, дабы впоследствии лишить наш разросшийся район нового выводка зубастиков. Что же касается разочарованных кошек, то, да простит меня Аллах – мне до них нет никакого дела. И даже скажу больше: мне на них глубоко наплевать… и мне за себя не стыдно!
В общем, в тот день состоялась моя первая обкатка, и мне она понравилась. Я осознал важную вещь: в принципе трамваем я управлять смогу, и при отсутствии другой работы мне это даже сможет понравиться. Ну а желать большего в моём положении просто роскошь.
И мы продолжали кататься. Ещё дня три. Проходили они без изменений. Те же лица, те же рельсы, те же шуточки, и те же неумелые рывки…
Где-то на третий день нашего водительского учения, к нам внезапно кинули группу уже заканчивающую комбинат. Она опережала нас где-то на три месяца. Собственно забросили их к нам столь экстренно по вполне прозаическому поводу: им предстояло сдавать экзамен по вождению. А с накатанными часами дело обстояло из рук вон плохо. С тех пор нас за пульт почти не сажали, и наша группа выполняла незавидную функцию балласта. Однако несмотря не это, данное событие стало для нас просто подарком судьбы! Судите сами: как только они появились, я не медля ни минуты, приступил к детальному расспросу относительно того как следует учиться в комбинате, чего опасаться и на что можно откровенно положить со свистом.
Сразу опишу вновь прибывших. Их было четверо. Девушка и три парня. Сначала заявилась дама. На вид ей я бы дал лет двадцать пять. Довольно симпатичная, правда, с торчащими верхними зубами. Стройная, невысокого роста. И с латвийской фамилией, которую я на данный момент не вспомню. Девушка оказалась довольно весёлой, разговорчивой, но себе на уме. Впоследствии я не раз с ней пересекался по работе и могу сообщить со всей основательностью: этой даме палец в рот не клади. О прочем и подумать страшно. После окончания учебного комбината, и стажировки она каталась по шестому маршруту.
Вторым появился парень лет тридцати. Среднего сложения, дружелюбный, улыбающийся. Всё время шутил, и боялся, как я живо вспоминаю, врезаться в иномарку. Знаете, мне думается теперь, на трамвай он также как и большинство попал не от хорошей жизни, а потому на его новую работу накладывались старые страхи. Всё-таки жизненный опыт большое дело. Не иначе как ему доводилось в силу разных жизненных перипетий знавать цену чужому имуществу. Во всяком случае, так мне видится сейчас, когда я тоже перешагнул тридцатилетний рубеж и на многое смотрю иначе. А в ту пору он просто показался мне весёлым и дружелюбным парнем. Хотя порой, от Морозовой ему изрядно влетало. Особенно когда она останавливала его во время движения, вынимала какой-нибудь предохранитель, и потом строго спрашивала, мол, отчего трамвай не едет?
– Пёс его знает! – ответил бы ей Шариков. Тот самый – Полиграф Полиграфович.
Но наш герой подобной разнузданности позволить себе не мог. До Шарикова ему было далеко, также как и Морозовой до профессора Преображенского.
– Э – э – э, – тянул молодой человек, приподнимая на лоб солнцезащитные очки и силясь хоть что-нибудь понять. – Максималку выбило?
– Какую максималку, Дима? – возмущалась сзади Морозова. – Вам экзамен сдавать через неделю, а ты не можешь определить неисправность!
И следом начинала пудрить ему мозги с новой силой. Впрочем, несмотря на титанические усилия неутомимой наставницы, означенный Дима всё же сдал экзамены, и вопреки всем наставникам и предохранителям спокойно трудился себе на двадцать седьмом маршруте.
Следом за ним нарисовались ещё два несуразнейших персонажа. Толстый и тонкий как у мистера Чехова. Про тонкого я вам подробнейшим образом поведаю чуть позже. С ним особая история. Он работал на трамвае долго, да и сейчас насколько я в курсе, продолжает пыхтеть. С ним я также пересекался множество раз. Ездил он по двадцать восьмому маршруту. Пренеприятнейший тип, признаюсь. А вот про толстого расскажу прямо сейчас. Благо он нас и «вклинил» по настоящему на тему того как следует относиться к учёбе в комбинате, дабы не получить по сопатке, не вылететь оттуда гильзой, и не напрягаясь закончить.
– Перво-наперво, запомни, – внушал он мне, закуривая сигарету, несмотря на возражения Морозовой, и зажав её в жёлтых зубах, – самое главное для вас это правила дорожного движения! И даже не они сами как таковые, а эти сраные карточки. Понял?
– А как же механика, электродинамика, ПТЭ и прочее? – спрашивал я, внимательно слушая собеседника.
Звали его вроде Алексей.
– Да это всё чешуя! – воскликнул толстый расхлябанно развалившись на двух задних сидениях. – Это всех там вытянут. Тройбаны расставят и выпрут. Не ссы. А вот правила дорожного движения придётся сдавать на компьютере. У ментов. Тут уж при всём большом желании три очка не нарисуют. Завалишься и труба.
– Ясно, – кивнул я, намотав на ус, – значит, все эти механики учить можно так себе, а вот…
– Какое «так себе»? – бесцеремонно перебил меня Алексей, выпуская кольцо дыма вверх, – вообще учить не надо! Забей! Говорю тебе – только ПДД. И только. На остальное вообще внимания не обращай – вытянут.
– А ПДД – тоже ведь знать надо. Там знаки эти, какой, где и сколько действует, на сколько метров…
– Да ты чего, хреновня это всё! – махнул рукой мой собеседник. – Вон у нас никого вообще не было за всё время обучения. В самом конце дали этого бородатого придурка – Петуха. Он вышел в середину и стал нам зачитывать ересь несусветную. Потом спросил, типа, въехали? Мы ему типа, въехали. На том и кончилось. Этот хрен ещё нам какой-то бредовый экзамен устроил. По карточкам. Только у себя. Мы всё списали. Там же только номера поставить, и он отвалил довольный и счастливый, сука…
Алексей криво улыбнулся, щурясь от табачного дыма.
– Так что забей на всех этих митрофановых, кирсановых, и прочих. Только колупайся с этими карточками. Остальное побоку. Кирсанов вон вообще золотой мужик! Он же за всё время, что мы учились, ни разу никому пару не влепил! Чего там у него сдавать-то? Он любого вытянет!
– Он-то да. Согласен. А Митрофанов?
– Да тот тоже нормальный мужик! Ну, нервы у него иногда сдают. Он тоже нам как-то двоек штук восемь за раз поставил. Ну мы совсем охамели правда, с перепоя к нему на урок пришли. А он и сам выпить любит.
– Ты думаешь?
– А по нему что – не видно, что ли? Ну и чего? Ну, расставил двоек. Потом же всё равно всех вытянул. Ты пойми: им не выгодно нас валить. Это же государственная контора. Если они нас валят, их вызывают наверх и песочат. И премии лишают. Ведь если есть двойки, значит, это не мы плохо учимся, а они плохо учат. Так им говорят.
