Текст книги "Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк (СИ)"

Автор книги: Сергей Артюхин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

…и в центре этого нового мира возносилась к безоблачному лазурному небу «Игла».

Башня не просто доминировала над пейзажем района и города – она его переопределяла. Её силуэт, стройный и стремительный, сужающийся к вершине, действительно напоминал гигантский инструмент, готовый прошить небосвод. Девяносто этажей. Четыреста восемьдесят метров чистого, холодного величия. Облицовка из специально разработанного тонированного стекла, меняющего цвет в зависимости от угла падения света: от стального серого до золотисто-зелёного. Символ невероятного богатства.

Строительство этого колосса, включая создание всего el Miraje, обошлось почти в три с половиной миллиарда долларов – сумма, сопоставимая с годовым бюджетом небольшой европейской страны. Ну, это неофициально – официально цифра называлась в разы меньшая. На деле же «Мираж» с его «Иглой» был, без сомнения, одним из самых дорогих по стоимости квадратного метра и общим затратам рукотворных объектов на планете начала 1980-х. Для сравнения, возведение знаменитых башен-близнецов Всемирного торгового центра в Нью-Йорке обошлось примерно в 400 миллионов долларов. «Игла» в разы превосходила их по высоте, технологической сложности и, главное, по цене создания целой экосистемы вокруг себя. Это был не просто небоскреб. Это был символ капитала, не знающего границ и не желающего считаться с реальностью.

Площадь перед башней, названная Площадью Рассвета, была запружена народом. Тысячи, десятки тысяч человек. Не только богатые и знаменитые, приглашенные на церемонию, но и простые жители Медельина. Они пришли поглазеть на чудо, на гордость, которая, как им казалось, была и их гордостью тоже. В толпе мелькали лица из всех социальных слоев: торговцы, рабочие, студенты, домохозяйки, инженеры, предприниматели…Хватало и мужчин с детьми на плечах. Воздух гудел от возбужденных голосов, смеха, восклицаний. Над головами колыхались флаги Колумбии.

Хватало, конечно, и охраны: она была везде, словно вплетённая в саму ткань события. Полицейские в парадной форме оцепляли периметр и стояли на перекрестках, в гражданском – сновали по толпе… И отдельную силу представляли другие люди: мужчины в идеально сидящих темных костюмах или широких джинсовых комплектах, с почти незаметными пластиковыми спиралями проводов в ушах, стояли неброскими группами у всех входов и выходов, на крышах низких зданий, сканируя толпу бесстрастными, быстрыми взглядами. И ровно с такими же взглядами хватало и девушек, сидящих на скамейках, стоящих в самой гуще народа или неспешно прогуливающихся по тротуарам и пешеходным улицам…

Это была частная армия, отлаженный механизм, не подчинявшийся муниципальным властям. Отдельно выделялись молодые люди и девушки в скромной, но качественной униформе: темно-синие брюки или юбки, белые рубашки с нашитой на груди эмблемой, обычно – в виде стилизованного ростка, пробивающегося сквозь камень. Ученики сети школ Эскобара, причем не только из Медельина, но и из других городов Колумбии. У последних лица светились неподдельным, почти религиозным восторгом.

Ученики активно раздавали прохожим бутилированную воду, маленькие флажки, отвечали на вопросы о башне с заученной, идеальной вежливостью. Они были живой рекламой системы, плодами, уже начинающими созревать.

На временной трибуне, сооруженной у подножия «Иглы», царило оживление. Чиновники, бизнесмены, иностранные гости, включая, конечно, послов стран БЭС. И среди этой массы народа выделялись двое: президент республики Бетанкур и хозяин всего этого действа Пабло Эскобар Гавириа.

Президент, в своем строгом темном костюме, выглядевший официально и немного скованно, внимательно слушал алькальда Медельина: Альваро Урибе что-то проговаривал ему на ухо, активно при этом жестикулируя.

Собственно, с Урибе выступления и начались: он, отдав должное «прогрессивному частно-государственному партнерству», активно хвалил Эскобара, благодаря за неоценимую помощь в развитии города. Затем слово взял президент Бетанкур.

Он говорил об экономическом росте, о новых рабочих местах, о том, как Колумбия шагает в будущее. Слова были правильные, выверенные, но звучали они плоско, как зачитанный по бумажке доклад. Харизмы выступлению явно недоставало. А ещё внимательный наблюдатель мог бы заметить, как колумбийский президент бросает взгляды в сторону «хозяина вечера», и как в глубине его глаз читалось что-то сложное: и признание масштаба, и глубокая, леденящая тревога. Он произносил фразу о «символе национального единства», и его губы едва заметно при этом подрагивали. Он знал, кто заплатил за этот символ, и догадывался, какой ценой.

И вот, после приглашающего жеста президента, на трибуну поднялся он. El Patron.

Пабло Эскобар не вышел – он возник. В простом, но безупречно сшитом бежевом льняном костюме, темной рубашке (с расстегнутыми верхними пуговицами) и без галстука. Его движения были спокойны, уверенны, и в них чувствовалась не нервная энергия политика, а тяжелая, сконцентрированная сила. Эскобар был заметно ниже стоявшего рядом с ним президента, но, тем не менее, абсолютно его подавлял.

Сам Бетанкур, еще раз пожав Пабло руку под вспышки многочисленных камер репортеров, ретировался обратно на сидячие места. К этому моменту гул толпы не стих, а преобразился – в него влился новый звук: волна приветственных криков, аплодисментов, свистков превратилась в скандирование. Начавшись с учеников, дисциплинированно выдающих «el – pa – tron, el – pa – tron», они были подхвачены людьми Лины в толпе и затем и самой толпой.

И это мгновенно показало, что здесь не протокольный прием, как у президента, а живой, горячий выплеск эмоций. Улыбающийся Эскобар помахал собравшимся рукой, вызвав взрыв восторга, будто какая-нибудь рок-звезда на концерте, и затем с трудом добился тишины. Относительной, конечно.

Но он не стал сразу говорить. Сначала, Пабло обвел взглядом толпу, медленно, словно давая понять, что видит каждого. Его взгляд скользнул по рядам учеников в униформе, задержался на них на секунду дольше – и они замерли, выпрямившись еще больше с загоревшимися глазами. Потом он нашел в первых рядах Лину Варгас. Она стояла чуть в стороне от официальной трибуны, в элегантном платье глубокого зеленого цвета, того самого, что журналисты модного журнала из Боготы уже окрестили «варгасовским изумрудом».

Их взгляды встретились. Ни улыбки, ни кивка. Просто мгновенная, абсолютная синхронность. Он видел в ее глазах отражение своего триумфа и нечто большее – личную гордость, почти собственническое удовлетворение. Затем его глаза вернулись к толпе.

– Друзья мои! Братья и сёстры! Жители Медельина, Антиокии и всей нашей великой Колумбии!

Его голос, усиленный мощнейшей акустикой, разнесся над площадью. Пабло говорил эмоционально, ровно так, как умел, и каждый слышал в его словах искренность, которую, казалось бы, невозможно было сымитировать.

– … сегодня мы не просто открываем здание, пусть даже и самое высокое в мире, нет. Сегодня мы открываем окно. Окно в завтрашний день, который мы вместе строим своими руками.

Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

– Много лет наш город, наша страна ассоциировались с другими вещами. С болью. С несправедливостью. С безысходностью. Нам говорили, что мы обречены быть вторыми, третьими, что наше место – на задворках прогресса. Что наши проблемы – это наша судьба, и нам от неё никуда не деться.

В толпе пронесся одобрительный, но уже более серьезный гул.

– Я всегда в это отказывался верить. Я верил в себя, верил в нас…верил в вас, – Пабло обвел рукой площади и посмотрел прямо в телекамеры национальных телеканалов Колумбии. – Я верил в ваши руки, которые умеют работать. В ваши умы, которые могут генерировать идеи. В ваши сердца, в которых живет надежда. И эта башня – «Игла» – это не моя башня. Это ваш компас, стрелка которого показывает, куда мы теперь пойдем. Вверх, только вверх!

Отдельные радостные выкрики стремительно сливались в нечто большее, наращивая уровень шума на площади.

– Это игла, через которую мы впрыснем в тело нашей родины лекарство от отчаяния. Лекарство под названием «гордость». Лекарство под названием «будущее»!'

Аплодисменты прокатились волной. Пабло снова поднял руку.

– Посмотрите вокруг! – он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт. – Вы видите не просто район. Вы видите принцип. Принцип, по которому могут и должны жить наши города. Чистота. Порядок. Красота. Зелень, а не грязь. Фонтаны, а не лужи. Свет, а не тень. Это не привилегия для избранных. Это – план. План того, как может и должен выглядеть каждый уголок Колумбии!

Он говорил не как бизнесмен, отчитывающийся о проекте, и не как политик, раздающий обещания. Он говорил как пророк, рисующий картину грядущего царства. И люди слушали, завороженные. Это была мечта, облеченная в бетон, стекло и сталь. Мечта, которая уже воплотилась здесь, сегодня, мечта, которую можно потрогать.

– Да, проблем еще очень много. Бороться предстоит с нищетой, с невежеством, с теми, кто хочет ввергнуть нашу страну в хаос и бесконечную резню под красными или любыми другими флагами. Но разве мы не справимся? Разве мы, пережившие столько, не сможем построить страну, достойную наших детей? Страну, где каждый ребенок из самого бедного квартала сможет поднять голову, увидеть эту иглу, устремленную в небо, и сказать: «Это и мое будущее. И я достоин его»!'

– ¡El Patrón! ¡El Patrón!

– «Игла» – это символ. Символ того, что никакая высота не является недостижимой для колумбийского духа! Это маяк, который будет светить всему миру, говоря: «Смотрите! Колумбия больше не спит. Колумбия строит. Колумбия исцеляется!» И я верю – нет, я знаю – что мы, вместе, сделаем нашу родину самой процветающей, самой счастливой, самой гордой страной на этой земле! Спасибо вам! Спасибо, Медельин! Я люблю вас! Благослови вас Господь и да здравствует Колумбия!'

Отдельные эмоции на площади вливались в полноводную реку и, наконец, достигли пика. Люди кричали, плакали, обнимались. Пабло стоял, впитывая эту энергию, эту абсолютную, безоговорочную любовь толпы. Он был здесь не преступником, не наркобароном. Он был мессией прогресса, земным божеством, даровавшим им чудо. Нахлынула эйфория и в эту секунду Эскобар просто-напросто позабыл обо всех проблемах, опасностях и вызовах. Он наслаждался мгновением.

Грохот, который поднялся, был оглушительным. Казалось, сама земля дрожит от оваций. В небо взмыли тысячи белых голубей, выпущенных по сигналу, облако конфетти закружилось над площадью, а Пабло еще несколько минут стоял, подняв сцепленные руки в победном жесте, улыбаясь той сдержанной, внутренней улыбкой человека, который только что провёл пешку в ферзи в важнейшей шахматной партии.

На трибуне президент Бетанкур аплодировал вместе со всеми, но его лицо было маской. Внутри все сжалось в ледяной комок. Все эти речи об отсутствии политических амбиций… Он смотрел на этого человека в белом, принимающего любовь толпы как должное, на эту башню, бросающую вызов самому небу, на этих фанатично преданных юношей и девушек в униформе, смотрел – и понимал, окончательно и бесповоротно, что Эскобар может даже и не хотеть кресла в президентском дворце Нариньо. Он строит свой собственный дворец. Свою собственную страну. Со своей столицей – «Миражем». Со своей идеологией – обещанием рая за лояльность. Со своей армией – этими тихими людьми в костюмах и восторженными детьми. И президент существующей, законной Колумбии был здесь всего лишь гостем. Декорацией. Актёром второго плана в спектакле, режиссер которого уже давно переписал сценарий.

Это пугало – и лишь тот факт, что второго срока всё равно не предполагалось, Бетанкура успокаивал. Тем более что он уже застолбил себе местечко в истории, победив ФАРК, разгромив М-19 и став инициатором и отцом-основателем Боливарианского Экономического Содружества.

Потому что судя по тому, что он видит сейчас – выборы Эскобар выиграет легко, если захочет. Уже сегодня. И если кто-то хочет составить медельинцу конкуренцию…что ж, ему надо начинать уже сейчас, потому что в восемьдесят пятом – восемьдесят шестом будет уже поздно.

Тем временем, Лина Варгас, не спускавшая глаз с Пабло, ловила каждый оттенок его триумфа. Она видела, как побледнел президент. Видела восхищение в глазах иностранных гостей, видела обожание в глазах толпы – особенно среди воспитанников его школ. В их глазах было нечто большее, похожее скорее на религиозный экстаз, чем на рациональное осмысление происходящего.

Она видела, как работает магия, которой они с Пабло управляли вдвоем: он – творя реальность, она – упаковывая её в совершенные медиаобразы. Она думала о вечерних заголовках в её газетах, о репортажах на её радио и телеканалах и была уверена, что это будет эпично. Это будет точка невозврата. И она, стоя здесь, рядом, чувствовала себя не свидетелем, а соавтором истории. Она видела поднимающийся прилив – и не убегала от него, а гребла ему навстречу, словно заядлая серфингистка.

Боялась ли она? Да не особо – скорее, испытывала чувство, сходное с чувством свободного падения. С парашютом за спиной.

Её рука инстинктивно потянулась к низу плоского ещё живота. Там уже зародилась новая жизнь – их с Пабло будущее. Он ещё об этом не знал, Лина оставила новость на вечер. Вечер дня его личного триумфа.

Их будущее было здесь, в этом сияющем городе внутри города, под сенью «Иглы», пронзавшей, казалось бы, не только небо, но и сам ход времени.

В глубине башни, в полной тишине, уже ждал личный лифт, готовый умчать Пабло на вершину его мира. Но даже там, на высоте в полкилометра, он, наверное, всё ещё слышал бы этот гул. Гул толпы, принявшей его дар. И гул тех трещин, что его собственное творение начинало порождать в устоявшемся порядке вещей.

Глава 26

Кабинет Джеральда Фосетта – одного из начальников отделов, занимавшихся Южной Америкой – был образцом холодной, функциональной эстетики. Ничего лишнего: стальной сейф, флаг в углу, большой Т-образный стол из темного дерева, на котором царил идеальный порядок, три телефона разного цвета, рядом выстроившиеся на отдельном столике рядом с креслом. Кресло, кстати, из общей картины выбивалось, будучи больше походим на огромный кожаный трон, чем на обычную конторскую безликость. Из окна открывался вид на крыши Вашингтона, серые под низким апрельским небом. Сам Фосетт, сухощавый, с сединой на висках и вечной складкой неудовольствия между бровей, кивком предложил сесть. Гордовски, усевшись на один из офисных стульев, вытянувшихся вдоль «ножки» «Т», вздохнул: сидения были максимально неудобными.

– Ну что, Стивен, – начал Фосетт, не глядя на него, перелистывая папку. – Я посмотрел твой доклад по операции «Антилопа», и с этим, в принципе, можно идти к Директору. А уже он сходит к президенту, чтобы или он, или Байден взяли хунту за яйца и посильнее сжали руки. Молодец, сделал то, что приказано.

Гордовски сделал незаметный вдох. «Как приказано». Ключевые слова.

– Свидетельства, указывающие на хунту, собраны, сэр. Хоть и во многом на косвенных данных, но цепочка выстроена, да.

Фосетт наконец поднял на него ледяные голубые глаза.

– Я давно тебя знаю, Стивен, и чую скрывающееся за этой бравадой «но».

Гордовски вздохнул. Подумал несколько секунд, а затем, мысленно пожав плечами, всё же решил сказать, хотя понимал, как его идеи будут сейчас выглядеть:

– Но я уверен, сэр, что их подставили. Эта цепочка – слишком идеальна. Как будто кто-то аккуратно разбросал крошки или кусочки паззла, чтобы мы её специально собрали по частям. У меня есть железная уверенность, что всё не так, как кажется. Особенно учитывая, что погибшие «ключевые свидетели» – это классическая техника обрыва нити, когда нить уже отвела куда надо.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера.

– Подставили, – безразлично повторил Фосетт. – И кто же, по твоему профессиональному мнению, обладает ресурсами, желанием и, прости Господи, мозгом, чтобы провернуть такую операцию и подсунуть нам целую хунту?

Гордовски мгновенно уловил изменение тона начальника. Фосетт ему доверял, но…но не настолько, чтобы вляпываться в конспирологию.

– … Советы? Отличный вариант, но почерк совсем не их. Да и Андропов, говорят, дышит на ладан и больше занят погоней с за прогульщиками. Моссад? Им зачем? Французы? Аналогичный вопрос…

Гордовски почувствовал, как сжимаются мышцы челюсти. Следующая фраза была точкой невозврата. И рациональная часть мозга буквально орала ему, чтобы он заткнулся. Нет, «стена доказательств» у него дома и правда выглядела гораздо более похожей на продукт деятельности сумасшедшего конспиролога, чем профессионального аналитика, но…Но инстинкт говорил совсем другое. А Гордовски не выжил бы на передовой так долго, если бы не слушал свои инстинкты…

– Я считаю, что это работа Пабло Эскобара.

Фосетт несколько секунд молча смотрел на него, будто не расслышал. Потом медленно откинулся в кресле.

– Повторите, Гордовски. Мне послышалось.

– Пабло Эскобар Гавириа. Колумбийский предприниматель, меценат и…

– А, этот, – Фосетт махнул рукой, словно отгоняя муху. – Тот, что небоскребы строит и якшается с Якоккой и которого ты обвиняешь в наркоторговле. Так, погоди… А это еще кто? В смысле, в нашем контексте? Ты хочешь сказать, что какой-то… строитель из сраной страны третьего мира украл у ЮАР две атомные бомбы, подкинул их аргентинцам, инсценировал всё так, чтобы обвинили хунту, спровоцировал разгром нашего ключевого союзника…может, он и революцию в Северной Ирландии организовал? И, я не знаю… Стивен, серьёзно, это реально твоя рабочая гипотеза?

Гордовски кивнул.

– Сэр, я понимаю как это звучит, но есть косвенные доказательства, выгоды и…

– Стивен, – Фосетт перебил его, и в его голосе впервые прозвучала не холодность, а что-то похожее на жалость, смешанную с брезгливостью. – Скажи мне, что ты не начал снова бухать. Когда ты последний раз пил?

– Я не…

– Когда. Был. Последний. Раз.

– Бутылка пива в пятницу, но…

– Мне было мало той жопы в Мадриде и того, что ты творил в семьдесят восьмом? Нам пришлось выдергивать тебя оттуда, как последнего алкаша, который путал реальность с паранойей. И ты лично дал мне слово держаться. А теперь ты пытаешься рассказать мне про…про что, конкретно?

Удар был ниже пояса и точен. Испания. Провал, срыв, алкоголь. Клеймо, которое не смывалось.

– Я трезв, сэр. С того дня. Это не паранойя. Это анализ. Я могу подробно объяснить…

– Анализ? – Фосетт резко встал и начал мерить кабинет шагами. – Давайте анализировать! Нахрена какому-то колумбийскому бизнесмену, даже если он, как вы вдруг заявляете, наркобарон, атомные взрывы в Южной Атлантике? Каков его мотив? Риск – абсолютно непропорционален любой возможной выгоде! Он что, маньяк, мечтающий увидеть гриб? Может, англичане ему что-то сделали?

– Он устраняет или ослабляет тех, кто может ему помешать. Британия как глобальный игрок и потенциальный союзник США в борьбе с наркотрафиком – ослаблена катастрофически. Его цель – власть. Не просто деньги. Он строит государство в государстве. Он уже создаёт коалицию стран в регионе, это Боливарианское…

– … Экономическое, мать его, содружество! – проревел Фосетт, ударив кулаком по столу. – И я знаю о нём больше вашего! Это гениальная инициатива, которая выводит целый регион из зоны советского влияния и привязывает к нашей экономике! Дешёвая рабочая сила, стабильность, контроль над ключевыми морскими путями! Картер в восторге, как и куча бизнесменов и корпоративных дельцов. Это, мать твою, наш задний, сука, двор, который будет работать на США, под нашим контролем.

А сейчас ты мне тут пытаешься задвигать, что это идея «наркокороля», – Фосетт показал в воздухе кавычки, всем видом демонстрируя, что он об этой идее думает, – который якобы хочет захватить мир!

– Он не «якобы», сэр. Он уже делает это. Он выращивает фанатично преданные кадры через свои школы, он имеет частную армию, он контролирует целые секторы экономики, он…

– Довольно! – Фосетт остановился напротив подчиненного. Наклонился, оперевшись на стол, приблизив лицо к Гордовски. От него пахло мятой и старой властью. – Я не хочу слушать этот бред. Твоей задачей было собрать доказательства по аргентинской хунте. Ты с этим прекрасно справился. Дело можно закрывать с нужными нам политическими выводами. Ты отправляешься в оплачиваемый отпуск на месяц. И к долбанному психологу.

– Я не…

– Это, сука, приказ! – рявкнул Фосетт. – Ты себя не слышишь! Знаешь, что мне напоминает этот бред? Испанию!

Гордовски понимал, что это больше не вопрос доверия к его информации, а скорее вопрос к нему, как агенту ЦРУ вообще. И точно приговор его расследованию.

– Понятно, сэр. Но если я прав…

– Гордовски, – Фосетт закрыл глаза и глубоко вздохнул, успокаиваясь. – Ты просто подумай, как это все звучит…хотя нет, не думай. Просто забудь. Это больше не твоего ума дело. Иди, отдыхай. По возвращению будем думать, куда тебя направить, но пора с этим всем заканчивать. Свободен.

Гордовски молча развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолируя его от того, кто олицетворял систему. Он стоял в пустом коридоре, чувствуя во рту привкус горечи и одиночества. Он был прав. Он был в этом уверен, душой чувствовал. Но его правда упиралась в стену удобства, прагматизма и короткой политической памяти. Система предпочитала простой и понятный ответ: хунту. А не большого друга американского правительство в лице Эскобара. Система видела в последнем инструмент, а не угрозу. И инструменты не изучают, их используют.

Он посмотрел в окно в конце коридора. Где-то там, далеко на юге, крепла структура, оттачивалась машина власти, которую он разглядел. А здесь, в самом сердце империи, слуги этой самой империи отмахивались от него и этой угрозы, как от назойливой мухи. Страшнее всего было не то, что ему не верили. Страшнее было понимание, что система всё больше говорит на языке сиюминутной выгоды и иллюзий контроля, а не рисков и угроз. И в этой битве языков его обречённый на поражение голос тонул, как крик в пустоте.

Ему приказали забыть о собственных идеях и больше туда не лезть? Ну, он никогда не являлся образцовым сотрудником Управления. И сдаваться не собирается, ведь теперь это стало личным делом. Он уже понял почерк Эскобара – и дальше будет легче. Наверное.

* * *

Весна 1983-го научила афганские горы новому молчанию.

Тишина в ущельях и на склонах уже давно стала какой-то иной – тяжелой и настороженной, как дыхание зверя, затаившегося после долгой и неудачной охоты. Воздух в высокогорных ущельях, еще недавно постоянно разрываемый взрывами и перестрелками, теперь гораздо чаще вибрировал от шума вертолетов, патрулирующих дороги и перевалы, гула советских транспортных самолетов, натужного рева «Уралов» и бронетранспортеров. Это была тишина ещё пока не мира, но, скорее, перемирия, обусловленного железным преимуществом.

Перелом не случился как-то вдруг, с грохотом какой-нибудь там генеральной битвы. Нет, был, конечно, огромный успех советских сил: когда в Пешаваре подловили сразу четырех из «семерки»: Гульбеддин Хекматияр, Бурхануддин Раббани, Абдул Расул Сайяф и Саид Мансур оказались жертвой точного попадания самой тяжелой советской бомбы. ФАБ-9000 сложила склон, не просто ликвидировав лидеров – она фактически вырвала у сопротивления духовный стержень. Исчезли не просто люди – исчезла аура непобедимости, развеялся миф о неуязвимости руководства, укрывшегося за кордоном. Последовавшая за этим тишина из пакистанских и американских штаб-квартир была красноречивее любых прокламаций. На смену ей пришел тревожный, прерывистый гул раздоров: споры о наследстве, перестрелки между группировками у складов с оружием, горькие обвинения в предательстве. Джихад распадался на десяток мелких, злобных джихадиков, каждый из которых с подозрением косился на соседа.

Эти раздоры и привели к перелому – не сразу, не одним днём, но постепенно и неумолимо. Именно этим научилась дышать советская армия. Она все меньше походила на великана, молотящего кулаками по скалам, и всё больше становилась хирургом, орудующим скальпелем. Точечная, методичная работа отрядов спецназа, поддерживаемых с воздуха или тяжелой артиллерией с удивительно точными снарядами – а когда на ТВД появились «Тюльпаны» с активно-реактивными «Смельчаками»…Это было очень и очень больно – когда к тебе прилетает 32 килограмма взрывчатки с совершенно смешным отклонением.

Но наверное не это, а воздух, остающийся полностью советским, был, пожалуй, самым зримым символом нового порядка. «Стингеры», появившиеся было на театре военных действий и создавшие столько проблем, фактически исчезли. Просто потому, что Израиль недвусмысленно обозначил свое отношение к подобным поставкам новейших ПЗРК радикальным мусульманам – ровным образом после того, как потерял сразу три вертолета и самолет над Сектором Газа… Учитывая, что Чарли Уилсон и Гаст Аврокотос настоять на поставках больше не могли, то самое опасное оружие моджахедов просто-напросто закончилось. Река превратилась в ручей, ставший затем ручейком, который иссяк по жарким афганским солнцем, став немым укором пакистанским кураторам и последней несбывшейся надеждой тех, кто всё еще ждал «чуда с Запада».

Чудо не пришло: у Запада хватало других проблем, от вопросов стагфляции в США, к вопросам ядерного инцидента, развала разведывательной сети в Восточной Европе и СССР, чудовищной британской катастрофы и разворачивания советских РСД-10 и «Першингов-2»…

Война в среднеазиатском государстве отползала на периферию, в самые дикие ущелья, где ещё удерживались непримиримые – вроде Масуда в Панджшере. Но даже «Лев Панджшера» теперь был скорее уважаемым, но изолированным хозяином своей вотчины, а не всеафганской грозой, и всё больше склонялся к переговорам.

И одно тянуло за собой другое: меньше терактов, меньше диверсий, меньше атак на советские силы приводило к тому, что СССР мог гораздо легче концентрировать силы, изолировать нужные ему области, уничтожать караваны со снаряжением…Моджахедам оказывалось сложнее влиять на племена, у них было все меньше сил…

Война превращалась в управляемый процесс. Потери, увы, всё еще были будничной статистикой – афганские и советские солдаты подрывались на фугасах, ловили шальные пули из засад… Но это нельзя было и близко сравнить с тем, что теряли ХАД и 40-я армии еще год назад и тем более с потерями в той реальности.

Эта цена сложной, кропотливой работы по зашиванию дырявой ткани разорванной страны которую требовалось выплатить. Но что важнее – эту работу теперь всё чаще вели плечом к плечу с афганцами. Батальоны Царандоя, подразделения ХАД, верные Кабулу ополчения племён – они всё чаще выходили на первый план, обретая под советским крылом и умение, и уверенность. И переход моджахедов на сторону «лоялистов» перестал быть чем-то из ряда вон выходящим – особенно, после того как Москва скорректировала политику и заметно снизила свою критику пуштунских порядков, заодно обещая пуштунам заметную долю автономии и места в правительстве «нового Афганистана».

И стабильность, хрупкая, купленная кровью и умом, наступала. Она читалась в спокойных глазах командира на передовом КП, в неторопливых движениях сапёров, проверяющих дорогу, в том, как местный старейшина, приглашая на чай советского капитана-советника, уже не озирался пугливо по сторонам.

Триумфом здесь и не пахло: их, судя по всему, в таких войнах и не бывает. Но это уже напоминало победу или, по крайней мере, путь к ней. Путь тяжелый, дорогой…но, судя по всему, уже бесповоротный. Построенный не на одной лишь силе оружия и пропаганде, а на умении переиграть, разделить, предложить альтернативу и – где это возможно – не добивать, а приручать. И это не считая богатых «даров» – в виде школ, электростанций, домов… Афганистан стремительно из «трясины» становился сложной, но решаемой шахматной задачей на гигантской доске, где у Советского Союза, к удивлению всего мира, внезапно оказалось в руках несколько лишних, очень веских козырей. И эти козыри он разыгрывал негромко, без лишнего шума, методично переводя стрелки военного противостояния в сторону тягостных, изнурительных, но уже вполне возможных политических разговоров о будущем. Будущем, в котором у СССР уже был свой, весомый голос.

Глава 27

Пентхаус Эскобара в «Игле» заметно отличался своим интерьером от его обычно предпочитаемых стилей. Вместо средиземноморского стиля – хайтек, футуризм и биотех. Стекло, сталь, много изогнутых поверхностей… Густаво как-то в шутку назвал эти апартаменты «орбитальной станцией» – как за дизайн, так и потому, что отсюда, с высоты птичьего полета, Медельин лежал у ног, игрушечный и покорный.

Но сегодня вечером Пабло не смотрел на город.

Вытянувшись на оттоманке, он лениво перещелкивал клавишами передового для 1983-го ноутбука GRiD Compass 1100. Честно говоря, первый раз его увидев, Пабло сперва решил, что в прошлое провалился кто-то ещё – настолько он отличался от местных «гробиков», больше похожих на бастардов кассового аппарата и осциллографа, чем на привычные ему компьютеры из будущего.

GRiD Compass 1100

Освещение тоже было совершенно нетипичным: лампы прятались за панелями и светили на потолок – помещение получало отраженный рассеянный свет, максимально имитирующий естественный. Светило это, правда, не в полную силу, создавая интимный полумрак.

Лина стояла у огромного окна, спиной к Пабло, обняв себя за плечи. Она смотрела на закат, который окрашивал небо над Медельином в огненные, лиловые и персиковые тона. Позади был насыщенный день: открытие небоскреба, интервью и пресс-конференции, координация целой кучи медиактивностей…

Одетая в простое платье из серого кашемира, мягко обрисовывающее силуэт, она выглядела удивительно по-домашнему. Она была напряжена, и Пабло заметил эту деталь почти сразу, как только она вошла: он наловчился чувствовать каждое изменение в её настроении. Последние недели она была задумчивой, чуть отстраненной, временами необъяснимо уставшей. Он списал это на последствия стресса, и, подумав, решил дать ей возможность самой ему пожаловаться. Разве только оказывал ей дополнительное внимание – лишний раз обнять, приласкать, сделать массаж уставших после дня на каблуках ног…

Но в этот раз что-то внутри сказало ему всё же выяснить причину такого её настроения.

– Лина, – позвал он тихо, отрываясь от отчета по фармацевтическому дивизиону. – Подойди ко мне.

Варгас обернулась. И в ее глазах он увидел не привычную ему смесь обожания, любви и нежности. Он увидел страх: чистый, детский, беззащитный… И что-то еще, светящееся из-под этого страха, как солнце из-за грозовой тучи.