Текст книги "Россия нэповская"
Автор книги: Сергей Павлюченков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 42 страниц)
Как показывают материалы, большинство такого рода жалоб и заявлений в этот период оставались без движения, складывались «под сукно» или дело завершалось формальной отпиской. Никакого существенного влияния на общую политическую линию они не оказали, да и не могли оказать. Лица же восстанавливаемые в правах всеми правдами и неправдами, не получали долговременных гарантий.
В январе 1928 года по указанию ЦИК СССР Центризбирком по выборам Советов направил на места директиву о необходимости увеличения прослойки батрачества в составе сельских и волостных советов, подчеркнув при этом, что виновных в воспрепятствовании этому надлежит «привлекать к уголовной ответственности»[1099]1099
КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 247.
[Закрыть].
Тяготы сельского быта
Нажим на крестьянство во втором квартале 1928 года еще больше усилился, причем он распространялся на основные массы крестьянства – середняков и бедняков, а не только на зажиточных, у которых уже в первом квартале 1928 года была изъята основная часть хлебных излишков. На это обращал особое внимание, например, секретарь Роменского окружного комитета партии, который писал 16 апреля 1928 года в ЦК ВКП(б) и ЦК КПУ: «Апрельское задание для нашего округа выполнять придется лишь при условии жесткого нажима не только на кулацкие слои, но и на все середняцкие элементы, имеющие возможные запасы, что касается товарного запаса хлеба у крестьянства, наш вывод такой, что они почти исчерпаны в округе, и выполнение апрельского плана должно проходить за счет имеющихся крестьянских страховых запасов. Это и будет составлять особую трудность хлебозаготовок. Отсюда мы считаем необходимым подчеркнуть возможное резкое ухудшение политического настроения крестьянства, в частности его середняцкой части, а также оживление контрреволюционных элементов и их деятельности. Приступая с решительным нажимом к выполнению директивы ЦК, мы считаем необходимым осветить не только трудности этой работы, но и возможные неблагоприятные политические результаты»[1100]1100
Голанд Ю. Указ. соч. С. 84.
[Закрыть].
Органы ОГПУ по указке партийных органов расширили круг репрессий против недовольных крестьян. На селе проводились операции по изъятию «контрреволюционных» элементов. Такими же мерами удалось увеличить заготовки по сравнению с апрелем на 22,7 % зерновых и на 50 % маслосемян соответственно, но в целом за квартал зерновых и маслосемян было заготовлено 60 млн пудов вместо 100 млн, которые требовались для выполнения годового плана. «Довесок» за завершающий квартал хлебозаготовительной кампании составил менее 10 % от заготовок, предыдущих кварталов и никак не мог оправдать то ухудшение отношения крестьян к Советской власти, которое произошло в эти месяцы.
Крестьянские хозяйства, не только зажиточные, но и середняцкие, потеряв стимул к развитию производства, стали его свертывать. Особенно болезненно шел этот процесс в районах товарного зернового хозяйства. Например, на Северном Кавказе посевные площади осенью 1928 года уменьшились даже по официальным данным ЦСУ на 18 %[1101]1101
Сельское хозяйство СССР. 1925–1928. М., 1929. С. 208.
[Закрыть], а по оценке Госплана РСФСР не меньше чем на 31 %[1102]1102
РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 296. Л. 147.
[Закрыть].
Осенью 1928 года председатель организационно-планового бюро Госплана РСФСР П. Парфенов подробно ознакомился с положением дел на Северном Кавказе и 22 ноября того же года направил в ЦК докладную записку, в которой изложил свои впечатления и нарисовал яркую картину тягот сельского быта.
Парфенов сообщал об уменьшении (и о потере!) интереса крестьян к повышению культуры сельскохозяйственного производства после лишения избирательных прав многих «крестьян-культурников» в начале 1927 года. «Агрономы отмечают, что за последние два года к ним совершенно никто не обращался с вопросами производственного значения». Те же крестьяне, которые, например, вырастили довольно приличный урожай при внедрении агрономических новшеств, согласно с принятым в апреле 1928 года новым положением о сельскохозяйственном налоге были обложены в индивидуальном порядке, а не по общим ставкам. Для них налог возрастал сразу в несколько раз. Тысячи крестьянских хозяйств были окулачены, а потом разорены «только за то, что они завели себе машины, хороших жеребцов и племенных коров, дома покрыли железом, мыли полы и ели на тарелках». Суммируя подобные факты, Парфенов делал далеко идущие вывод: «Как можно всерьез требовать сейчас от мужика, чтобы он культурно вел хозяйство, культурно обрабатывал землю, культурно ухаживал за скотом и за жильем, когда каждый грамотный (да и не только грамотный) мужик знает тысячи конкретных фактов, режущих глаза и нервы, которые утверждают его в обратном, что этим теперь заниматься весьма рискованно: запишут в кулаки, поставят вне закона, выгонят детей из школы»[1103]1103
Голанд Ю. Указ. соч. С. 85–86.
[Закрыть].
Усиление социального напряжения в сельской местности привело к обострению криминогенной обстановки. Как писал все тот же Парфенов, «после 5-ти часов вечера, когда стемнеет, на улицу показываться не рекомендуется, особенно приезжему человеку или человеку с портфелем, вас закидают грязью, изобьют палками, а портфель могут отнять». Подобная реакция была связана с тем, что крестьяне именно в чужих людях, особенно начальственного типа, усматривали виновников всех своих несчастий. В ходе чрезвычайных мер пришлось заменить большинство представителей станичных советов работниками, присланными из других регионов, которые не имели родственников, соседей или дружеских отношений с местным населением, мешавшим осуществлять реквизиции.
Чрезвычайщина по отношению к деревне постепенно трансформировалась в повседневную норму в отношениях между крестьянством и государством по всем вертикалям и горизонталям партийно-советской организации. Отрепетированная в период хлебозаготовок 1927–1928 годов система репрессивных мероприятий получила в дальнейшем свое логическое продолжение. Речь шла именно о системе мер, так как в процессе хлебозаготовок находили свое отражение и возрождение методы продразверстки, полное попрание прав граждан, вносился раскол между слоями крестьянства. Чрезвычайные меры подорвали основы механизма нэпа. Использовать их для того, чтобы преодолеть кризис хлебозаготовок, означало применить средство, которое обладало побочным действием, и от которого больше вреда, чем от самой болезни.
В деревне крепли представления о возвращении к политике военного коммунизма и продразверстки. О социальных тенденциях в среде крестьян на всем протяжении нэпа, и особенно в условиях обострения политической обстановки конца 1920-х годов можно судить на основе анализа первичного информационного материала – писем, хранящихся в фондах «Крестьянской газеты»[1104]1104
См.: ГА РФ. Ф. 396. (Крестьянская газета.) См., также: Миронова Т.П. Крестьянские письма как исторический источник по изучению сознания крестьян 20-х гг. // Источниковедение XX столетия. М., 1993. С. 137–138; Ее же. Тоталитарное государство и крестьянство в 20-х – начале 30-х годов // Тоталитаризм и личность. Пермь, 1994. С. 28–30.
[Закрыть]. Здесь выделяются несколько наиболее важных тем, которые превалировали в большинстве писем. Это и взаимоотношения с городом, оценка Советской власти и большевистской партии, проблемы налоговой политики и цен на промышленные товары, землеустроительные кампании, оценка кулачества и разбалансировка отношений между различными социальными слоями в деревне и т. п.
Обращает на себя внимание то, что настроения крестьян в первую очередь выражались в их отношении непосредственно к Советской власти. Именно характеристики различных уровней власти являлись ведущими темами в крестьянских письмах. Причем, если в середине 1920-х годов преобладали письма о сельских советах и исполкомах и о конкретных представителях власти – должностных лицах, то в последующие годы подобная персонификация уступает место оценкам Советской власти как таковой. В 1928 году этому посвящалась большая половина писем.
То или иное отношение крестьян к власти главным образом основывалось на их восприятии текущих событий и сложившейся политической и социально-экономической ситуации в целом. Что же в первую очередь волновало крестьян?
Если в 1924 году их прежде всего занимали вопросы кооперативной торговли и деятельность комитетов взаимопомощи, а далее шли, как правило, однопорядковые сентенции о партии и о положении социальных слоев в деревне, то с 1925 года в крестьянских письмах неожиданно выходит на первый план вопрос о налогообложении. Все интересы сельского населения сосредотачиваются вокруг экономических отношений между деревней и властью, преломляющихся через налоговую политику, сравнения собственной и городской жизни и, как результат, взглядов на союз с рабочим классом. Именно эта тематика звучала рефреном в большинстве писем второй половины 1920-х годов. Характер отношений с властями и с городом, наконец, между различными слоями внутри самого крестьянства – в основе всего этого лежала тема налогов, оценки их величины и справедливости. И несмотря на небольшие колебания, эта тенденция в крестьянских письмах была центральной на протяжении всего заключительного периода нэпа.
Любопытна динамика и относительно нейтральных по содержанию тем, таких, как например «темнота деревни». Для селян характерно было непременное упоминание этих проблем, хотя по объему такой тематики в письмах серьезных скачков от года к году не наблюдалось. Так, различия в ценах на промышленную и сельскохозяйственную продукцию постоянно будоражили головы крестьян. Но, по сути, для деревенского жителя «ножницы» цен оставались хоть и важной, но производной, второплановой проблемой наряду с другой, более очевидной – налогообложением крестьянского хозяйства и несопоставимостью уровня жизни в городе по сравнению с селом.
Аналогичная ситуация была характерна и для оценки самими крестьянами успехов в деле просвещения. В начале многих писем встречаются ссылки крестьян на деревенскую «темноту», свою «сермяжность», «некультурность» и проч. «Я темный крестьянин», «пишу вам из медвежьего угла», – традиционные речевые обороты тех лет. Но, подчеркивая свое невежество, селяне, как правило, избегали объяснять причины такого положения: «темны от голода и холода»; «деревня политически развивается, но все просвещение, больницы, театры по-прежнему только в центре: обидно»; «средств тратят много, а неграмотность все та же»; «налоги платим, а культурных улучшений в деревне нет»; «попробуй выучись – это легче в городе». Иными словами, проблемы развития просвещения и культуры напрямую связывались с экономической ситуацией.
Конечно, было бы несправедливым не упомянуть и тот факт, что письма все же содержали и свидетельства о заметных культурных улучшениях на селе. Крестьяне сообщали и о строительстве школ, и о работе изб-читален, и об усовершенствовании сельскохозяйственных машин и инвентаря. Элементарное просвещение деревни шло, но вместе с ним росло и ощущение в деревенской среде собственной неграмотности и темноты[1105]1105
Если в 1924 г. об этом упоминалось в 7,5 % писем, то в 1926 г. – в 9,6 %, а в 1928 г. – в 12 %. См.: Литвак К.Б. Жизнь крестьянина 20-х годов: современные мифы и исторические реалии // НЭП, приобретения и потери. М., 1994. С. 193.
[Закрыть]. С ростом знаний приходило понимание их ограниченности и недостаточности.
Тематика крестьянских обращений свидетельствовала, что с каждым годом в деревенском мировоззрении происходили медленные и постепенные изменения в направлении пересмотра своих прежних оценок центрального правительства и в целом Советской власти. В 1927 году критика и отрицательные характеристики центральной власти возобладали над ее поддержкой и над одобрением ее политики. Более чем 30 % крестьян высказывали недовольство Советской властью и 25 % – сообщали о ее поддержке. То же соотношение, в котором негативные взгляды превалировали, наблюдалось и в оценках деятельности коммунистической партии.
Позитивные оценки крестьянами Советской власти можно обнаружить лишь в поздравлениях старых большевиков в связи с очередной годовщиной революции, в обращениях к руководству «крепче держать руль», в констатации, что «рабоче-крестьянская власть единственно правильная», в уверениях вечной любви к «свободной Советской власти», которая дала народу право голоса, всячески заботится о нем. Но это славословие все больше тонуло в потоке диаметрально противоположных писем, тематика которых варьировалась от конструктивной критики до откровенной ругани Советской власти. Авторов этих писем не стоит разделять по их социальному положению, так как вряд ли представляется возможным определить, кто был более откровенен в своих рассуждениях – бедняк, зажиточный или средний крестьянин. Недовольство охватило все слои деревни. Вот, к примеру, коллективное письмо от ста крестьян-бедняков: «Коммунисты и комиссары, вы все забыли 1917 г. Сидите на теплых местах, паразиты, пьете нашу кровь… Пусть мы сгинем за правду, но вас обманщиков народа сотрем. Головотяпы – сбили Россию с панталыку и гоните беднейшее население в тюрьмы… Вы старых революционеров променяли на спецов и буржуазию»[1106]1106
Литвак К.Б. Указ. соч. С. 194.
[Закрыть].
Причины для недовольства крестьян были самыми различными, но все чаще они, особенно в 1927–1928 годах ассоциировались с властью. Причем часть читателей все еще пребывала в раздумьях: неужели власть не видит, что происходит? Многие выражали свой гнев более решительно: когда свергали царя, то обещали свободу, равенство, землю, а теперь и овец записали в налог. Неужели мы должны добиваться земли и равенства с вилами и топорами?[1107]1107
Там же.
[Закрыть].
Наиболее удивительное и поразительное – это то, что критикуя власть имущих, крестьяне указывали в качестве первопричин ошибок несоблюдение заветов Ленина. Последний оставался для многих крестьян почти идеалом, неким фетишем. Один крестьянин даже сравнил его с Иисусом Христом, называя его, без тени сомнения, вторым Спасителем[1108]1108
Там же.
[Закрыть]. Другой селянин рассуждал примерно так: «Наши вожди стали изменять тов. Ленину, ибо товарищ Ленин завещал самый главный вопрос: не притесняйте трудящий народ, ибо довольно с них кожу драли самодержавные цари… И нас сейчас притесняют к тому самому как и царь притеснял»[1109]1109
РГАЭ. Ф. 396. Оп. 4. Д. 24. А 514 об.
[Закрыть].
Обобщив крестьянские высказывания, можно схематически представить логическую парадигму следующим образом: большая часть крестьянства по-прежнему жила в крайней нужде («разуты и раздеты», «пухнем с голода», «хуже, чем при крепостном праве», «с голоду хоть бери наган и иди на дорогу»), причины которой крылись и в налогах, и в «неправильно установленных ценах», и в природной хитрости русского мужика, стремящегося выдать себя за наиболее униженного и оскорбленного («глядишь, кто-нибудь и поможет»). Налоги же вызывали крестьянское недовольство не только по отношению к местным властям как к конкретным налогосборщикам, но и к Советской власти в целом, у которой слово не согласуется с делом, а цены – зависть и ненависть к городу, который, с одной стороны, эксплуатировал деревню с помощью «ножниц» цен, а с другой – обеспечивал горожанам совершенно иные условия быта. И восьмичасовой рабочий день, и оплата труда, и отсутствие налогового гнета, и близость очагов культуры, образования и медицины, и многое другое, – все это воспринималось крестьянами как закономерный результат дискриминации деревни. «Роскошная» жизнь города была, по мнению крестьян, замешана на деревенском поте, на том, что постоянно обиралось село, за счет которого и создавался городской «рай». Любые заработки в городе были столь несоизмеримы с доходами крестьян, что антагонизм вызывали все представители города.
Именно в 1927 году крестьянство в массе своей стало воспринимать лозунг о союзе с рабочим классом, как фикцию и пропагандистский обман. Если до этого основное недовольство вызывали служащие: «служащие в заплатанных штанах не ходят», «надо уничтожить жалование всем советским служащим» и т. п.[1110]1110
Цит. по кн.: Литвак К.Б. Указ. соч. С. 195.
[Закрыть], то в конце 1920-х годов не меньше стало доставаться и рабочим, которые «много получают», «с таким жалованием обеспечены до смерти», «едят хлеб и мясо, а работают восемь часов», «уменьшить ставки рабочим; они получают по 200–300 рублей и т. д.». Крестьянские мечты о равенстве не подтверждались практикой, горожане за меньший и более легкий труд были обеспечены лучше. Поэтому протест деревни был вполне закономерен.
«Я пишу письмо М. И. Калинину, – сообщал один крестьянин, – потому что я читаю газеты и слышу, что Вы тов. Калинин никогда не отказываете ответить на вопрос. Что почему раньше при старом времени, хотя и были капиталисты, получше оплачивали наш труд… Советская власть не забывает в книгах и газетах. Но в самом деле Советская власть забывает и не хочет нас знать, крестьян. Потому что мы работаем за 15 рублей в месяц в деревнях. А в городах работают сколько таких работников, что там, где можно работать одному, то работает два и получают по 65 и больше в месяц… И интересно узнать было бы, сколько получают такие работники как М. И. Калинин и другие. Нельзя им было бы часть своего жалования-то добавить крестьянам?»[1111]1111
Там же.
[Закрыть].
Подобного рода «советами» центру и жалобами на несправедливость большая часть крестьян и ограничивалось. Но при этой очень прагматичной оценке на окружающую действительность многие из них не забывали делать и соответствующие обобщения. Подчеркнув разницу в ценах между зерном и промышленными товарами, один из крестьян пришел к примечательному выводу: «Нет действительного и практического союза рабочих с крестьянством. Вся советская печать переполнилась разговорами на счет рабоче-крестьянского союза. Но, если сказать истинную правду, это лишь именно одни разговоры»[1112]1112
Там же.
[Закрыть].
Для крестьян точкой отсчета стали времена правления Николая II. Дореволюционные годы представлялись нередко сельскому населению завидной мечтой. Постоянно упоминалось, что необходимо снизить цены на сахар, соль, керосин, мануфактуру, сапоги, сельскохозяйственные машины «хотя бы до довоенного уровня». Крестьяне напрямую связывали свои проблемы с разорительным для крестьянского хозяйства налогообложением. Колебания в эти годы общей валовой суммы единого сельскохозяйственного налога и даже ее снижение в действительности слабо сказывались на повышении благосостояния крестьянской семьи. У крестьян еще не умерла надежда на то, что дискриминация деревни происходит скорее от неинформированности центра, а не от злого умысла. Именно желанием прояснить ситуацию и было продиктовано множество обращений к органам печати и к власти.
Но в целом этот самообман крестьянства о хорошей Советской власти и плохих исполнителях ее воли на местах рассеивался довольно быстро. Показательно в этом плане достаточно обычное письмо крестьянина-середняка из Тверской губернии: «Товарищи, все постановления власти, что все для улучшения крестьянства являются только лишь льстивые слова для того, чтобы крестьянину нужно улучшить крестьянство, ему нужно более развивать скотоводство и не угнетать налогом, для того чтобы он мог завести лишнюю скотину. Ему необходимо из-за налога сбывать и ту, которая ему самому нужна. Для крестьянства это, товарищи, не есть справедливость. Поскольку мы брали власть в руки и говорили: фабрики и заводы рабочему, а земли крестьянину. Да, верно, землю дали, а налогом задушили. Поэтому, товарищи, поскольку будут такие налоги, то крестьянство откажется ото всей земли и оставит только для своего пропитания[1113]1113
Там же. С. 196.
[Закрыть].
В этих неуклюжих строчках речь идет о самом наболевшем, сплетенных воедино экономических и социально-политических факторах, лежавших в основе крестьянского недовольства. Эти причины чаще всего выражались одним словом: несправедливость. Будь-то цены, налоги, условия жизни и оплата труда в городе – все не в пользу деревни. Платившим сельскохозяйственный налог крестьянам казалось что лучше всех устроилась беднота – она была освобождена от налога. Однако сами бедные крестьяне также считали себя обиженными. Многие из них указывали разницу между погорельцами или вдовой с пятью – шестью детьми, с одной стороны, и с люмпенизированными слоями села, пьянствующими и намеренно забрасывающими свое хозяйство, с другой.
Эти маргинальные слои, да так называемые «говоруны» – представители новой власти, – должностные лица из крестьян, те, кто предпочитал портфель плугу, – в действительности испытывали удовлетворение: в отличие от многих других беднейших хозяев, только они и имели гарантии от неуплаты сельхозналога. Налог платили те, кто по формальным признакам должен был быть от него освобожден. Особенно страдали от этого малозажиточные деревни, где власти просто обязаны были выискивать налогоплательщиков.
Бесплодные попытки воздействовать на власть посредством письменных обращений порождали политическую апатию и даже страх перед возможными преследованиями за «челобитье». Не случайно, в посланиях крестьян встречались приписки такого рода: «Говорю так, потому что конституция предоставляет свободу слова». Попадались и более храбрые сообщения: «Мы крестьяне далекой Сибири… хотим спросить центр, правда ли там свобода слова и печати, и свободны ли мы. Мы здесь в уголке видим конфискации, дом заключения свободы и приговоры к расстрелу невинных граждан»[1114]1114
Там же. С. 198.
[Закрыть].
Конец 1920-х годов показал так же, что совсем не обязательно бытовые условия зажиточного «крепкого» мужика были лучше, чем у маломощного крестьянина. Обычно зажиточный имел более добротную избу, хороший двор, крепкие хозяйственные постройки, разнообразный инвентарь. Что же касается быта его семьи, то он, как правило, мало в чем отличался от обихода большинства других семей. Отличия заметны были в первую очередь в количестве и качестве одежды, которая в основном не носилась, а хранилась в сундуках, да еще в питании. Главным образом зажиточность сказывалась не на качественных, а на количественных показателях питания. Величина же жилища и его внутреннее убранство имели незначительные различия. И опять же, например, в меблировке они были прежде всего количественными. В этом проявилась одна из особенностей психологии крестьянина. Первоначально он стремился не к качеству необходимых в обиходе вещей, а к количеству. «Обрастание жиром» было связано именно с количественным накоплением. А качественные изменения в быту не были автоматическими и закономерно обусловленными.
Зажиточный крестьянин обладал потенциальными возможностями для лучшей жизни, но отнюдь не обязательно и далеко не в полной мере их реализация осуществлялась. Удавалось это лишь тем, у кого уже сформировались свои потребности и некоторые черты новой иерархии ценностей. Чаще всего ими были безземельно-безлошадные, которые под влиянием города пытались реформировать свой быт. Крестьянин, познавший возможность иного обустройства своего повседневного обихода, всячески стремился достичь этой цели. Именно поэтому большинство экономически маломощных крестьянских семьей или серьезно уступавших по состоятельности зажиточным, но имевших четкие представления о городском быте, достигли в реструктуризации своей жизни много большего, чем относительно богатые крестьянские семьи, не обладавшие знанием повседневной городской жизни.
Конечно не все определял уровень хозяйственности. Наряду со сложившимися внутри крестьянской семьи взглядами об относительно приемлемых условиях жизни не меньшую роль в представлениях селян играла внутридеревенская традиция. И эта последняя была намного сильнее иных факторов, например таких, как хозяйственная самостоятельность семьи. Если мылись в печи, то – вся деревня, независимо от количества зажиточных дворов. Если при умывании поливали себе на руки изо рта воду – то опять же все. И переход от умывания из лохани к мытью под рукомойником оказывался в силу традиции для крестьянина невообразимо тяжелым. Семья скорее покупала гардероб, шкаф или другую «городскую» мебель, нежели копеечный рукомойник.
Качественного изменения в повседневной жизни крестьянства в период нэпа не произошло. В чем действительно наблюдались изменения, так это в том, что повсеместно новая социально-политическая обстановка и связанные с ней новые правовые реалии самым непосредственным образом повлияли, во-первых, на менталитет крестьянки, изменили идеал семейной жизни, пробудили стремление достичь определенного положения в обществе. Во-вторых, правовые изменения повлияли на такую сторону крестьянского быта, как взаимоотношения между поколениями в семье. Молодежь все активнее стремилась изменить свое бытие, пример родителей ее уже не устраивал. Молодое поколение яснее представляло себе даже не то, что оно хочет, а скорее то, с чем оно больше не могло мириться. Крестьяне всегда видели отличия города от деревни, но в условиях новой экономической политики некоторые из них воспринимали эти отличия не как неизбежность, а как то, что следует устранить. И, главное, их привлекала в городе не более высокая культура вообще, а более высокая культура быта.
Признание преимуществ городского быта в новой социально-политической ситуации порождало у части крестьян и новые настроения, стремление во всем следовать за городом, изменить быт деревни, цивилизовать ее. Но сильными еще оставались и другие настроения – нежелание крестьян что-либо менять в жизни, в частности, стремиться к улучшению своего быта. Упрямство одних, отрицание ими достоинств цивилизации вызывало раздражение других, их стремление насильно изменить жизнь деревни. Учитывая все же, что культурный уровень той и другой стороны оставлял желать лучшего, становится понятным, в какие формы могло выливаться это противостояние. В тех конкретно-временных условиях вполне объяснимым выступает стремление как можно быстрее цивилизовать деревню, которое трансформировалось в фактор, оказавшим общественную поддержку государственному курсу на коллективизацию. Подобные настроения, конечно же, влияли на создание в обществе особого психологического настроя, обеспечившего одобрение произошедших вскоре аграрных «реформ».
Настроения в деревенской среде свидетельствуют о кризисе доверия к власти, который выпукло проявился, в частности, в том, что крестьяне избегали участия в общественной жизни, прекрасно понимая (и убедившись), что повлиять на политику властей невозможно. Крестьян было сложно созвать на собрания, но даже если это и удавалось сделать посредством угроз, то через день они уже и не помнили, о чем же шла речь накануне. Подобная пассивность крестьян была и фатально, и субъективно предопределена. Бутафорские выборы должностных лиц, формальность импульсов обратной связи между «низами» и «верхами», внимание первичных звеньев власти только к приказам и прихотям вышестоящих учреждений и к городу – все это определяло обусловленность аполитичности населения деревни. Крестьянская инертность объяснялась и неуклюжими, прямолинейными и откровенно грубыми действиями чиновников: «Когда дело коснется выборов, партийцы тут и скажут, вот того надо выбрать. Хорош он народу – ни хорош, насильно навяжут, кого ни следует… И этим отбили народ от собраний, когда надо собрать, собирают 3 или 4 дня и все-таки не соберут и 20 % всего населения»[1115]1115
Там же. С. 198–199.
[Закрыть].
Оценка таких важных моментов, как продналоговая политика или союз с рабочим классом, в итоге приводила к перемене крестьянского восприятия жизни и окружающего мира. Если раньше основная цель деятельности крестьянина виделась ему в развитии собственного хозяйства и повышении благополучия за счет упорного, изнуряющего труда всей семьи, то теперь для многих селян становится очевидным, что традиционный крестьянский труд не просто не в почете, но он и не может принести благосостояния. Некоторые по бедности и безработице занимались самогоноварением с доходной целью, а кто-то всеми средствами, правдами и неправдами пытался «цивилизоваться», то есть или податься в город, или заполучить какое-нибудь место служащего. Основная же масса крестьян теряя заинтересованность в развитии своего хозяйства, теряла и стимулы к труду.
«Разгул» в последние годы новой экономической политики инициативы по выжиманию налогов из деревни приводили к подрыву даже ближайших прозаических целей сельскохозяйственной деятельности. Отдача от крестьянского труда не приравнивалась затраченному поту по причине хронических изъятий средств из хозяйства, с одной стороны, а с другой – гарантии обеспечения со стороны властей существования слоя социальных иждивенцев, лишали многих в деревне всякого желания трудиться. Крестьяне в этих условиях усиленно искали иной «modus vivendi». Идеи о том, что необходимо «сделать крестьян как рабочих»[1116]1116
Там же. С. 200.
[Закрыть], получили в сельской местности большую поддержку. Они была созвучны и давнишней крестьянской традиции: земля – божья, она не может быть чьей-то частной собственностью, она – собственность тех, кто на ней работает. Поэтому тотальное огосударствление земли не только не вызывало протеста, а, наоборот, приветствовалось. В этом виделось приближение социализма. Хотя само это понятие в крестьянской среде трактовалось весьма своеобразно[1117]1117
«Социализм – это рай на земле». Крестьянские представления о социализме в письмах 20-х гг. // Неизвестная Россия. XX век. Т. 3. М., 1993. С. 119–225.
[Закрыть].
В зажиточной среде бытовало убеждение, что социализм «противен деревне», это основа для роста дармоедов и, что «прежде чем начинать строительство, надо широко обсудить, нужен ли нам социализм». Другие, напротив, считали, что «крестьянам станет хорошо при социализме», ибо социализм – «это когда люди не будут иметь ничего собственного, когда будут жить такой жизнью как муравьи, то есть общей, дружной»[1118]1118
Литвак К.Б. Указ. соч. С. 200.
[Закрыть].
И надо признать, что практика конца 1920-х годов в деревне подталкивала крестьян к принятию именно последней точки зрения. Хозяйственные реалии деревни подогревали в крестьянской среде на бытовом уровне такие настроения, которые являлись психологическими предпосылками отказа от нэпа. Многие крестьяне «созрели» для качественного изменения своей жизни. «Чем так жить, лучше устроить социализм. Я бы пожертвовал свое состояние с условием, чтобы быть обеспеченному жалованием и правами среднего служащего». И с каждым годом эти ощущения крепли. Крестьяне заговорили в точности как в 1920 году – во время тотальной конфискационной продразверстки: «Так возьмите всю землю в казну и платите как рабочему. А крестьянин будет обрабатывать. И вы берите себе хлеб, и мы будем покупать. И все равны будем как рабочий, так и крестьянин. Тогда не будет никому обидно»[1119]1119
Там же.
[Закрыть].
Если сравнивать с предшествующим периодом военного коммунизма, когда крестьяне были доведены почти до полного разорения, то нэп, действительно – особенно в первые годы – дал возможность снять социальную напряженность в деревне, позволил воспрянуть крестьянству духом, начать развивать свое хозяйство по пути повышения товарности и выхода из полунатурального состояния. Однако эволюция нэпа в конфискационную политику протекала очень динамично. Конкретные действия властей почти сразу стали вызывать недовольство всех слоев деревни. Для большей части крестьян причиной тому явилось усиленное налогообложение, формы и методы его проведения. Беднейшее же население, освобожденное от налогов, но воспринимавшее новый курс, как предательство прежних идеалов, переориентацию власти на союз с зажиточными, постоянно оставалось недовольным своим положением[1120]1120
Воронов И.Е. Отношение крестьянства к новой экономической политике и методам ее осуществления (по материалам Владимирской, Калужской и Рязанской губерний за 1921–1927 гг.) // Из истории России: идеи, суждения, опыт. Рязань, 1993. С. 90.
[Закрыть].
На протяжении этих лет происходит психологическая переориентация крестьянина. Внутренне он уже был готов изменить существующий порядок, но, настроенный на конформизм, он искал этих изменений в рамках сложившихся политических структур.
