Текст книги "Россия нэповская"
Автор книги: Сергей Павлюченков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)
Глава VII
«Лицом к деревне» и лицо деревни
В. Л. Телицын
Недовольная деревня
Отечественные исследователи уже неоднократно приводили слова А. И. Рыкова, который еще летом 1924 года признавался: «Когда я слышал доклад о крестьянстве и прения по докладу (на XIII съезде), то мне было совершенно ясно, что мы к крестьянскому вопросу, и к крестьянству, к деревне вплотную еще не подошли… У нас нет точного представления, каково положение крестьянства в Сибири, на Северном Кавказе, в Туркестане, по правому или левому берегу Днепра, в Восточной или Западной Украине. Мы не знаем отношений различных групп крестьянства друг к другу, вопросы расслоения крестьянства, изменения его быта, все это только впервые нащупывается»[487]487
Письма во власть. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям. 1917–1927. М., 1998. С. 366.
[Закрыть].
«В нашей местности живется батрачкам, работницам и бедным крестьянкам не совсем хорошо, – жаловалась в письме в редакцию газеты «Батрак» крестьянка С. Горбатикова, – нет просвещения, живем в темноте, мало где приходится что слышать про просвещение, а батрачкам совсем плохо. Почти все не зарегистрированы, находятся в полной кабале кулаков, а о детских садах и яслях мы понятия не имеем. В городе есть или нет – не знаем, а поблизости нет нигде. Кооперация у нас развита слабо, женщин нет [в] кооперации. Дети учатся слабо, нет настоящего воспитания. Учитель у нас – женщина, занимается только с детьми, а со взрослыми еще не производились занятия»[488]488
Рыков A.M. Избранные произведения. М. 1990. С. 336.
[Закрыть].
Рыков был абсолютно прав: говоря, что к 1924 году Советская власть не имела готовой крестьянской программы, ориентированной на длительную перспективу и учитывающей развитие крестьянских хозяйств. Реформы 1921 года касались продразверстки. В 1922 году принятием Земельного кодекса были несколько упорядочены, но отнюдь не раскрепощены земельные отношения. Система сельхозналога оставалась крайне тяжелой для крестьянства. Она не только вызывала массовое недовольство крестьян, но и тормозила развитие сельского хозяйства, препятствовала накоплению ресурсов для расширенного воспроизводства. В городе же получение «дотаций» от села способствовало развитию иждивенчества среди хозяйственников и продлевало жизнь тем предприятиям, которые не приносили никакого дохода.
Колебались и настроения крестьянства. Вначале крестьянство заявляло, что оно готово на всякие материальные жертвы ради мира: «Лучше будем платить больше налогов, но пусть не будет войны». Затем почти на всех конференциях с участием крестьянства высказывалось мнение, чтобы все виды налогов объединить, сделать их посильными, вводить их на весь год с подразделением на сроки, которые приурочить к таким временам (сезонам) года, когда для крестьянства легче всего их платить[489]489
Воронов И.Е. Отношение крестьянства к новой экономической политике и методам ее осуществления (по материалам Владимирской, Калужской и Рязанской губерний за 1921–1927 гг.) // Из истории России: идеи, суждения, опыт. Рязань, 1993. С. 89.
[Закрыть]. «В деревне сейчас творится черный передел… – сообщали из Смоленской губернии. – В результате этого черного передела на первое время безусловно будет задержка в повышении урожайности, пока не оформятся окончательно земельные отношения»[490]490
Гагарин А. Хозяйство, жизнь и настроения деревни (По итогам обследования Починковской волости Смоленской губернии). М.—Л., 1925. С. 9.
[Закрыть].
В 1924 году недовольство приобрело самые различные формы: от неучастия в выборах в сельские Советы и отказе продавать хлеб по низким ценам до возвращения традиционных требований о создании особого крестьянского союза и даже разговоров о прямой вооруженной борьбе с Советской властью. ЦК, центральные газеты были буквально завалены письмами от крестьян, выражавших свое недовольство положением в деревне и отношениями с рабочим классом. Так студент И. А. Дыщенко, побывав на родине – в Могилевской губернии, писал в редакцию «Крестьянской газеты» следующее: «Ни для кого не секрет, что наша деревня бедна и только теперь куриными шагами идет к возрождению. …Площадь засева значительно с каждым годом увеличивается, а качество урожая по-прежнему ухудшается. Жалоб со стороны крестьян на ухудшение много. Значительная часть жалуется на то, что нет порядка с землей. По три года навоз не вывозился в поле, а земля давно нуждается в удобрении. Недостаток рабочего скота также сильно сказывается на поднятии сельского хозяйства. Есть много и других причин, на которые повседневно жалуются крестьяне… Не менее сильный удар крестьянскому хозяйству приносит, но особенно принесет, продналог 1924 года. Уже 15 августа, а крестьянин Шкловской волости еще не знает размера причитающегося с него налога, несмотря на то, что срок обжалования кончился 12 августа, в чем, конечно, вина низовых властей. Все крестьяне ждут, когда же будут объявлены ставки налога на отдельные хозяйства, но всего этого крестьянин не знает, а срок уплаты близок»[491]491
Письма во власть. 1917–1927. С. 379–380.
[Закрыть].
Обобщив факты проявления недовольства среди крестьян Информотдел ЦК в январе 1925 года направил членам и кандидатам в члены Политбюро и Оргбюро сводку «О проявлении антагонизма между крестьянством и рабочим классом». В ней отмечалось, что в поступающих за последние месяцы материалах от губкомов и от крестьян настойчивее подчеркиваются факты враждебности со стороны деревни к рабочим и партии. Крестьяне отмечали лучшее материальное положение горожан, их высокую зарплату по сравнению с их собственным доходом, 8-часовой рабочий день, социальное страхование, доступ к медицинской помощи, к школьному обучению, использование культурных благ города. Особенно возмущали крестьянство высокие ставки ответственных работников: «Все внешние проявления городского богатства (автомобили, театры, "шляпки" и вообще богатая городская одежда) крестьянство относит к числу используемых коммунистами и на этой почве определенно говорят о бюрократическом перерождении партии, превращении ее из честной коммунистической группы революционеров в высшую сословно-привилегированную верхушку, живущую на крестьянской шее»[492]492
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 916. Л. 7.
[Закрыть].
Усилилось бегство крестьян, в основном молодежи, в промышленные районы, города, на новые стройки. Перебираясь в город, отчаявшаяся от неустроенности и голода сельская молодежь видела прежде всего то, что лежало на поверхности нэповского быта – богатые и недоступные витрины и прилавки, прожигающих жизнь нуворишей.
Устремившийся из деревни миграционный поток, пополнявший тесные коммуналки и необустроенные городские окраины, привносил в рабочий класс и собственные настроения, отражавшие психологию оторванного от своих корней и потерявшегося в городской обстановке человека. Эти настроения постепенно трансформировались в определенную субкультуру, в основе которой лежали психология «справедливой уравнительности», социальная непримиримость по отношению к растущему кулачеству в деревне и новой буржуазии в городе.
«Наша жизнь очень тяжелая, – как писали батраки из Поволжья в январе 1924 года, – мы работаем у богатых немецких колонистов в садах, которые дают батраку столько, чтобы он не подыхал с голоду»[493]493
Письма во власть… С. 357.
[Закрыть]. Почему же вновь в середине 1920-х годов крестьянский вопрос из риторического трансформировался в навязчиво-маниакальный?
Нарастающее крестьянское движение в 1924–1925 годах выражало потребность перехода от простого к расширенному воспроизводству крестьянского хозяйства. Поэтому крестьяне и стремились добиться условий для полного развития производительных сил своих хозяйств, получить право на свободный выбор формы хозяйствования (капиталистическое, полукапиталистическое, семейно-трудовое, промысловое хозяйство), а, следовательно, и право открыто использовать доход от своего хозяйства на расширение своей деятельности, включая и использование аренды земли и наемного труда. Подобные требования были вполне естественны со стороны крестьянства, составлявшего в тот момент большинство населения и держащего на своих плечах почти всю экономику страны. В политической сфере требования нового крестьянского движения сводились к прекращению политической опеки деревни, проведению свободных выборов в Советы, устранению некомпетентности в действиях органов власти, широкому развитию крестьянской общественности, добровольной кооперации, крестьянских союзов и т. п.
Появление на горизонте, по выражению Сталина, «нового класса» – крестьянства, способного в ближайшем будущем стать опасным политическим и экономическим соперником режима видоизменило всю картину ближайшего развития нэповского общества, нарисованную партийным руководством в печати и на заседаниях высших органов руководства партии. Требовалось дать ответ на один-единственный судьбоносный вопрос: даст ли Советская власть возможность крестьянину беспрепятственно развивать свое хозяйство или нет? С ответом на него во многом прояснились бы и остальные исторические перспективы. В 1924 году страну постиг новый (и очередной!) неурожай. Председатель СНК А. И. Рыков отмечал: «В этом году засуха и неурожай опять постигли целый ряд губерний в Поволжье и на юге-востоке нашей республики. Особенно пострадали губернии: Самарская, Царицынская, Ставропольская, Саратовская и республика немцев Поволжья. Крестьянство этих местностей переживает очень тяжелое время уже во второй раз за последние четыре года. Оно еще как следует не оправилось от той отчаянной беды и нищеты, до которой дошло в 1921 году, вновь переживает год неурожая. В этом году недород захватил большую площадь с населением приблизительно 8 млн человек»[494]494
Рыков A.M. Указ. соч. С. 357.
[Закрыть].
Недород 1924 года обошелся советскому бюджету в 108 миллионов рублей, без учета тех средств, которые направлялись из местных источников[495]495
СССР. Год работы правительства. Материалы к отчету за 1924–1925 бюджетный год. М., 1926. С. 254. [Неурожай 1924 г. заметно затормозил дальнейшее восстановление сельского хозяйства и отдельных губерний. Так, в Курской губернии в 1924 г. удалось собрать только 30 млн пудов зерновых вместо ожидавшихся 83,5 млн пудов. Крестьянское стадо сократилось на 0,5 млн. голов. К весне 1925 г. 30,4 % крестьянских хозяйств не имели лошадей, а 34 % – рабочих лошадей. Свыше половины крестьянских хозяйств (249 тысяч) воспользовались государственной зерновой ссудой под посев яровых и 51 тысяча хозяйств – под озимый посев. См.: Рянский A.M., Бочаров А.Н., Травина А.С. Курская деревня в 1920-1930-х годах. Коллективизация. Курск, 1993. С. 5.]
[Закрыть].
Накануне налоговой кампании 1924/25 года в связи с серьезным неурожаем и частичным недородом в семи губерниях европейской части Советской России возникла реальная угроза непредсказуемого роста закупочных цен на хлеб. В этой связи СТО принял решение резко снизить уже начавшие свой рост заготовительные цены для государственных и заготовительных организаций путем установления жестких порайонных лимитов, принимаемых в центре. В Сибири, например, лимиты на пшеницу 29 августа 1924 года были установлены в размере 80 копеек за пуд, на рожь – 55 копеек, сентября они были снижены: на пшеницу до 65–70 копеек, на рожь – до 45–50 копеек. В то же время в августе среднемесячные закупочные цены на указанные культуры составляли в регионе соответственно 1 руб. 10 копеек и 67 копеек за пуд[496]496
Ильиных В.А. Государственное регулирование заготовительного хлебного рынка в условиях нэпа (1921–1927 гг.) // НЭП: приобретения и потери. М., 1994. С. 169; Его же. Генеральная репетиция «хлебной стачки», или кампания несбывшихся надежд (хлебозаготовки в 1925/26 году) // Советская история: Проблемы и уроки. Новосибирск, 1992. С. 112–128.
[Закрыть]. Подобная акция практически парализовала централизованные заготовки, так как частники, не связанные с лимитами, покупали хлеб дороже, чем государственные и кооперативные заготовители. Не хотели продавать свой хлеб задешево и крестьяне. Не имея в создавшихся условиях возможностей экономического воздействия на рынок (отсутствие государственных запасов хлеба, с помощью которого можно было осуществить массовый его выброс на рынок с целью снижения цен), государство, с тем чтобы стимулировать предложение зерна, было вынуждено постоянно увеличивать лимиты, а затем – весной – летом 1925 года их полностью отменить.
Первые тревожные сигналы о нараставших в сельском хозяйстве трудностях потребовали от руководства страны разработать принципиально новую политику по отношению к деревне. Крестьянский вопрос занял едва ли не центральное место в работе XIII съезда РКП(б) в мае 1924 года. Но и здесь дала о себе знать противоречивая политика нэпа.
«Наше сельское хозяйство пока что идет по старым мелкобуржуазным тропам. – отметил в своем программном докладе М. И. Калинин. – Оно основано на так называемой новой экономической политике, то есть на признании буржуазных отношений, и в соответствии с этим, коль скоро мы признаем новую политику по отношению к сельскому хозяйству, должны расти те плоды, те цветы в развитии сельского хозяйства, какие растут вообще, на буржуазных отношениях. Но, прежде всего, какую основную тенденцию мы замечаем в развитии нашего сельского хозяйства? Это – непосредственно увеличение производительности сельского хозяйства. Общее благосостояние крестьянства за этот год значительно усилилось. Это благосостояние увеличилось, главным образом, за счет середняцкого и зажиточного крестьянства. У нас не количество бедноты увеличилось в крестьянстве, но у нас увеличилась разница между беднотой и между середняком и кулаком». Главным двигателем социализма в деревне в настоящее время, конечно, является развитие товарности в сельскохозяйственном производстве, ибо развитие товарности даже отдельного товарного производителя увеличивает оборот рынка, где оперируют и задают тон государственные органы. «При товарном производстве крестьянин включается, врастает в общегосударственное производство, он делается производственной единицей общепланового хозяйства»[497]497
Лицом к деревне. Сборник докладов, речей, статей и резолюцию по вопросам кооперативной и партийной работы в деревне. Л., 1924. С. 93, 94, 98, 100–101.
[Закрыть].
Идеи Калинина развил Л. Б. Каменев: «…Корни нэпа – в деревне, корни новой буржуазии – в свободе обращения продуктов сельского хозяйства, корни новой растущей буржуазии – в кулацких элементах деревни»[498]498
Там же. С. 45.
[Закрыть].
Таким образом, руководящему советскому и партийному ядру опасность виделась, в таящихся при нэпе объективных процессах – расслоении деревни, увеличении числа зажиточных элементов, и как следствие, буржуазной реставрации. В резолюции съезда «О работе в деревне» отмечалось, что «своеобразие происходящего в деревне расслоения заключается в том, что основным элементом его до настоящего времени является не столько земля, сколько торговля, скот, инвентарь, превращающиеся в орудие накопления и средство эксплуатации маломощных элементов»[499]499
Там же. С. 168.
[Закрыть].
В партийной политике по отношению к селу назревали серьезные перемены. Огромное влияние на изменение курса крестьянской политики имело восстание в Грузии летом 1924 года Сталин назвал причиной недовольства грузинских крестьян их экономическое положение. Партийное руководство восприняло восстание в целом как тревожный сигнал, осознав необходимость пересмотра политики по отношению к деревне, чтобы «недовольство крестьян не выплеснулось в восстания, подобные тамбовскому, грузинскому и др.»[500]500
Зиновьев Г. Лицом к деревне. Статьи и речи. М. – Л., 1925. С. 38.
[Закрыть]
Новый партийный лозунг
Вскоре появились многочисленные комиссии по различным проблемам аграрной и крестьянской политики. Уже 2 июня 1924 года пленум ЦК постановил создать постоянную комиссию по работе в деревне под руководством В. М. Молотова. В сентябре комиссия была преобразована в более расширенное Совещание по работе в деревне при ЦК РКП(б). С 25 по 27 октября проходил пленум ЦК, в резолюции которого впервые в сжатой форме отразилось изменение политического курса по отношению к селу. Официальный доклад Молотова о новом курсе в деревне не вышел за рамки общих рассуждений. Политическую переориентацию по сути дела произвел Г. Е. Зиновьев, еще в июне выдвинувший лозунг «Лицом к деревне!»[501]501
Правда. 1924. 30 июня.
[Закрыть]. Он же предложил создать вместо Совещания Крестьянский отдел ЦК. Зиновьев, которого московское студенчество в то время прозвало «крестьянофилом», критиковал и произвол деревенских коммунистов, и полное игнорирование партией основных крестьянских интересов. Он, в частности, подчеркивал, «что крестьянством мы начинаем интересоваться только тогда, когда нужно брать налог». Зиновьев предложил кончить с грубой антирелигиозной пропагандой в деревне, «окрестьянить» народные комиссариаты и местные исполкомы, увеличить число беспартийных крестьян в ЦИКе[502]502
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 150. Л. 57.
[Закрыть]. Знаменитые ленинские слова о том, что нэп это «всерьез и надолго», Зиновьев перефразировал на свой лад: «Лицом к деревне – всерьез, надолго… навсегда», то есть до тех пор, «пока социализм не победит у нас окончательно, станет реальностью в полном смысле слова, и чем больше социализм будет побеждать в нашем хозяйстве в городах, тем больше внимания мы будем уделять задаче переработки, переделки, перевоспитания деревни»[503]503
Правда. 1925. 13 января.
[Закрыть].
С осени 1924 года предпринимаемые меры составили важную часть кампании «лицом к деревне» и существенно сказались на политической атмосфере в стране. Практические меры включали в себя три основных пункта: «оживление» Советов, восстановление законности и правопорядка и укрепление позиций деревенских партийных ячеек. Декларировалось и устранение остатков военного коммунизма. Произвол, прямое командование, характерное для предыдущего периода жизни Советов, в новых условиях уже не могли дать нужного эффекта. Требовалось изменить тактику.
«Всякий элемент административного произвола, – говорил Н. И. Бухарин, – «маленьких недостатков механизма», волокиты, неразработанности и нелепости административных распоряжений и т. д. будет все больнее ощущаться крестьянином, который все рациональнее относится к хозяйственным вопросам… Крестьянин должен иметь перед собой советский порядок, советское право, советский закон, а не советский произвол, умеряемый «бюро жалоб», неизвестно где обретающимися»[504]504
Бухарин Н.И. Некоторые вопросы экономической политики. М., 1925. С. 12.
[Закрыть].
«Методами администрирования, которые вполне оправдали себя во время военного коммунизма, – продолжал он на октябрьском 1924 года пленуме ЦК, – мы сейчас деревню держать не можем. И чем скорее мы поймем, тем лучше… Без этого политикой голого насильственного вмешательства, мы деревню не возьмем»[505]505
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 154. Л. 59.
[Закрыть].
По существу речь шла о создании механизма политического контроля за настроениями крестьянства и воздействия на него путем количественного роста ячеек, посылки коммунистов из городов («трехтысячники») и т. д. «Взять» деревню, а точнее, подчинить ее развитие партийным целям в условиях политически активного крестьянства можно было уже только с помощью действий, облеченных в цивилизованную, законную форму. Это несколько усложняло задачу, но не делало ее невыполнимой, поскольку, как выразился один крестьянин Орловской губернии, «на то и кодексы, чтобы драть кожу с крестьян»[506]506
Цит. по кн.: Цакунов С.В. В лабиринте доктрины. Из опыта разработки экономического курса страны в 1920-е годы. М., 1994. С. 122.
[Закрыть].
Широкая пропаганда мер по осуществлению нового курса и некоторые его итоги позволили руководству страны избежать взрыва политического недовольства крестьян, перевести его в более спокойное, «советское» русло. Центральные газеты были полны сообщений с мест о выдвижении крестьян на ответственные посты, о передаче им участков леса, о снижении сельхозналога, о предоставлении тракторов и т. п. В середине апреля 1925 года в этой обстановке Бухарин выдвинул свое знаменитое «Обогащайтесь!»[507]507
Правда. 1925. 24 апреля; Воронов И.Е. Осуществление НЭПа на селе. М., 1993.
[Закрыть]. Политическая кампания «лицом к деревне!» достигла своей высшей точки.
Но данный курс, равно как и все остальные проводившиеся в то время партийные кампании, осуществлялся ЦК с помощью хорошо налаженного бюрократического механизма. Это в значительной мере предопределило и кампанейский характер проводимых мероприятий, и их в большей мере партийно-политическое, а не социально-экономическое содержание.
Эволюция нэпа потребовала внесения значительных корректив в определение различных слоев крестьянства, а новый курс – «лицом к деревне» – предоставлял известную свободу единоличному накоплению. Это вело к усилению расслоения в деревне, росту числа зажиточных хозяйств. В новых условиях требовалось отказаться от практики зачисления их всех в группу кулацких хозяйств и дать новую теоретическую оценку процессу расслоения.
Сложность вопроса заключалась, во-первых, в том, что в деревне не так отчетливо и ясно, как в городе проявлялись классовые признаки. В деревенской действительности, «чистые» пролетарии, как и «чистые» буржуи, встречались довольно редко. Но если сельских пролетариев можно было определить по отсутствию у них собственного хозяйства, то разграничение середняков и деревенской буржуазии без определенных критериев было существенно затруднено.
Во-вторых, основой для выработки классовой политики в деревне в области налогового законодательства, землеустройства, машиноснабжения, кредитной и кооперативной политики, административной практики служили данные статистических переписей и обследований. Однако из-за быстрого, динамичного развития села в условиях нэпа они зачастую значительно опаздывали, или бывали, когда применялись разные методики, крайне противоречивы. Это также затрудняло применение полученных сведений для определения классовых групп крестьянства.
В-третьих, центральные партийные и советские органы большие надежды на получение информации, отражающей деревенскую действительность, возлагали на сельские Советы и партийные ячейки. Но в действительности ввиду низкого культурного уровня и недостаточного практического опыта у местных работников, а в некоторых случаях их «идеологической невыдержанности» центр не получал необходимых объективных сведений.
Народный комиссар земледелия А. П. Смирнов выступил на страницах «Правды»: «Мы должны в зажиточной части деревни ясно разграничить два типа хозяйства. Первый тип зажиточного хозяйства чисто ростовщический, занимающийся эксплуатацией маломощных хозяйств не только в процессе производства (батрачество), а главным образом путем всякого рода кабальных сделок, путем деревенской мелкой торговли и посредничества всех видов «дружеского» кредита с «божескими процентами». Второй тип зажиточного хозяйства – это крепкое трудовое хозяйство, стремящееся максимально укрепить себя в производственном отношении, вкладывающее свои собственные средства (зачастую получаемые в результате жесточайшей урезки своих потребных нужд, доходящей даже до форменного недоедания), главным образом, в живой и мертвый инвентарь хозяйства, улучшенные семена, стремящиеся применять при ведении сельского хозяйства все известные ему улучшенные способы обработки. Всякая бессмысленная травля такого рода хозяйства должна быть решительно прекращена. Крайне важно понять, что неверный подход к этой группе создает в деревне панику, которая прежде всего отражается на середняке, создает психологию своего рода производственного пораженчества. Наоборот, наша задача – создать в деревне производственную психологию, психологию накопления ценностей, а не такую, при которой мужик боится завести лишнюю корову, как бы в кулаки не записали. Перед нами стоит задача не борьбы с этим здоровым ростом хозяйства, а, наоборот, задача использования его сбережений в нужном нам направлении»[508]508
Правда. 1925. 3 февраля; Цакунов С.В. Указ. соч.; НЭП: приобретения и потери. М., 1994.
[Закрыть].
Наркома поддержал Калинин: «Вообще кулак из экономической категории деревни превратился в политического козла отпущения; где что бы ни стряслось – гадит кулак. По глубоко укоренившемуся мнению советского аппарата и значительного числа наших товарищей, кулак является причиной всех зол в деревне, тем самым, по моему, он не только несет уже большую положительную работу: вносит успокоение в советское общество, что причины зла и бед найдены, остается найти лишь средство излечения их… Расслоение деревни есть необходимое следствие ее экономического роста. Насильственная борьба с расслоением, поскольку она будет тормозить увеличение производительности, экономически вредна и политически бесцельна». Расслоение деревни не только не мешает росту коллективного хозяйства, а, наоборот, увеличивает производительность и товарность в сельском хозяйстве, и, следовательно, подготовляет элементы к коллективизму и, как бы это не казалось парадоксальным, расчищает почву для советской деревни.
В докладе Каменева на XIII съезде был дан примерный расклад удельного веса социальных слоев в деревне: Все крестьянство «разбито на три группы: маломощное, среднее и зажиточное. И вот, очень приблизительно, с вариациями по районам, но в общем и в целом картина рисуется такая: маломощное крестьянство представляет 63 % крестьянского населения. В его руках 74 % хозяйств и 40 % посева и только половина рабочего скота – 50 %. Эта группа крестьянства, представляющая 3/4 всех хозяйств, имеющая 40 % – меньше половины – посева, имеющая половину рабочего скота, покупает половину всей промышленной продукции, которую покупает деревня. Вот первая прослойка. Вторая – среднее крестьянство. Оно представляет 23 % населения, – около 1/4 будем считать грубо, – имеет 18 % всех хозяйств, 1/4 всех посевов, 1/4 рабочего скота, покупает 30–50 % всей продукции промышленности, которую берет у нас деревня. И, наконец, – зажиточные, богатые. Они составляют 14 % населения, имеют 8 % хозяйств, но 34 % всего посева, 1/4 всего рабочего скота и покупают 1/5 всех продуктов нашей промышленности»[509]509
Лицом к деревне. Сборник докладов, речей, статей и резолюцию по вопросам кооперативной и партийной работы в деревне. Л., 1924. С. 44–45.
[Закрыть].
Но эти высказывания представляют собой всего лишь официальную версию расслоения деревни. Интереснейшая дискуссия на тему «Кого считать кулаком, кого – тружеником? Что говорят об этом крестьяне?» развернулась на страницах газеты «Беднота». Начало ей положило публикация письма вятского крестьянина Г. Смердова, в котором автор спрашивал:
«1. Можно ли считать буржуем крестьянина, имеющего от 2 до 4-х коров, 2–3 лошади и приличный дом?
2. Можно ли считать буржуем и кулаком арендатора мельницы, если он ведет дело честно и по советским законам?
3. Можно ли считать кулаком бедного человека, который на гроши торгует исключительно для того, чтобы не умереть с голоду?»[510]510
Кого считать кулаком, кого – тружеником? Что говорят об этом крестьяне? М., 1924. С. 19–20; См. также: Соловьев А.Н. Кого считали кулаком в 1920-е годы; К истории предпосылок перегибов в деревне// Вопросы истории КПСС. 1990. № 10. (В этой статье представлен подробный разбор исследований 1920-х годов.)
[Закрыть]
Редакция газеты, вынося письмо Смердова на обсуждение самих крестьян, хотела выявить степень их интереса к поставленной теме по различным регионам страны, выяснить, какую роль будет играть в высказываемых соображениях имущественный признак по сравнению с другими, получить из писем дополнительную информацию о настроениях крестьянства[511]511
Там же. С. 14.
[Закрыть].
Подавляющее большинство участников дискуссии считали недостаточным определять принадлежность к кулачеству только лишь по имущественному признаку. В таком подходе они справедливо видели угрозу крестьянскому стимулу для подъема личного хозяйства за счет железной силы воли и энергии[512]512
Там же. С. 57.
[Закрыть]. Вместе с тем они отмечали, что «у многих дореволюционных кулаков, имевших по 4–6 лошадей и коров, по 70–100 овец, осталось по 1 лошади и 1 корове, но все же принимать их в число честных тружеников еще рано»[513]513
Там же. С. 55.
[Закрыть].
Жизненный опыт и политическое видение проблемы подсказывали крестьянам свое решение вопроса: «Не тот кулак, кто честно трудится и улучшает хозяйство для восстановления разрушенной страны приобретением лишней головы скота и тому подобное, а кулак тот, кто и до настоящего времени не может примириться с рабоче-крестьянским правительством, шипя из-за угла на власть и оплакивая сладкие николаевские булки…»[514]514
Там же. С. 49.
[Закрыть].
Несмотря на то, что крестьянские корреспонденты считали необходимым учитывать также «наличие эксплуатации чужого труда, жизни на чужой счет», «кто живет на нетрудовой доход», в 1920-е годы основным показателем для определения кулачества оставался имущественный фактор[515]515
Там же. С. 68, 52.
[Закрыть]. Эти признаки неполно улавливались представителями различных партийных и государственных органов, обследовавшими и собиравшими различные статистические сведения, необходимые для определения изменений социальной структуры деревни в годы нэпа. Они не учитывали и такую оценку крестьян, как: «В своей деревне всякий крестьянин очень хорошо знает, кто как нажил состояние: своим ли трудом или чужим…»[516]516
Там же. С. 55.
[Закрыть].
И далее. «Не богатство, а его душу называют кулаком, если она у него кулацкая»[517]517
Там же. С. 53.
[Закрыть]. Здесь присутствует социально-психологический признак. Крестьяне обращали на него внимание, отмечая, что в их среде немало таких, у которых хозяйство маломощное, а психология, настроения и взгляды кулацкие. «И для них невозможно определение с точки зрения материальной»[518]518
Там же. С. 23.
[Закрыть].
Относительно вопроса Г. Смердова: «Можно ли считать буржуем и кулаком арендатора мельницы, если он ведет дело честно и по советским законам? – мнения разошлись. Одни считали, что если вести эксплуатацию предприятия без привлечения труда посторонних лиц, исключительно силами своей семьи, то кулаком такого арендатора назвать нельзя[519]519
Там же. С. 27, 29, 33, 52, 61.
[Закрыть]. По мнению других, любой арендатор, как бы честно «ни работал и как бы ни соблюдал советские законы, под категорию труженика не подходит», потому что в этом случае присутствует «известная цель наживы за счет другого»[520]520
Там же. С. 78.
[Закрыть].
На третий вопрос: «Можно ли считать кулаком бедного человека, который на гроши торгует исключительно для того, чтобы не умереть с голоду?» – крестьяне отвечали практически однозначно: да, они относят такие хозяйства к кулацким[521]521
Там же. С. 27, 29, 30, 52, 54, 78 и др.
[Закрыть].
«Всякий бедный, торгующий в деревне человек, – писал один из корреспондентов, – не желающий улучшить свое крестьянское хозяйство и жить исключительно этим хозяйством, должен считаться человеком, ищущим легкой наживы, и в нем нужно видеть будущего кулака, и потому должен считаться: когда он бедный, то «маленьким кулачком», а когда станет богаче – настоящим кулаком»[522]522
Там же. С. 27
[Закрыть].
Дискуссия оказалась бесплодной. Со второй половины 1920-х годов всякие социально-экономические критерии отнесения к зажиточному крестьянству были отброшены, но еще раньше был поставлен знак равенства между предприимчивостью и мошенничеством. Нормальное экономическое поведение рассматривалось как антисоветское: эффективное частное хозяйство оказывалось «опасным для социализма и уже потому наказуемым»[523]523
May В., Стародубровская И. Перестройка как революция // Коммунист. 1990. № 11. С. 39; Рогсыина И.Л. НЭП и крестьянство// НЭП: приобретения и потери. М, 1994. С. 144.
[Закрыть].
А нам… крестьянам всего мира, – писал в 1925 году крестьянин Смоленской губернии Дорогобужского уезда Сафроновской влости, деревни Покровское Е. Любасов, – нужно не забывать десять заповедей советских: 1) Я есть власть твоя, которая спасет тебя от гнета, кроме этой власти больше себе не ищи; 2) не делай никаких подрывов, ни подкупленных организаций и не ищи спасения, кроме спасения советской власти; 3) не клевещи, клеветник, напрасно на советскую власть, клевета твоя придет на твою голову от стального трудового кулака; 4) помни советскую власть, просветившую нас, делай по ее программе и не забывай память идейных передовиков и день их кончины торжественно празднуй; 5) чти советскую власть лучше отца и матери, чтобы жилось хорошо детям, внукам и правнукам; б) не убивай своим коварным языком идею угнетенных и рабов всего мира; 7) не ищи себе удовольствия на улицах у бедных женщин, знай, что каждая женщина такая равноправная гражданка, как и ты; 8) не укрывай от советской власти ни земли, ни скота, ни ее достояния; 9) не слушай клеветников на советскую власть и не защищай достойных наказаний; 10) не завидуй богатым постройкам, скоту, многоземелью, знай, что все это нажито пролетарским трудом, и советская власть всё это передаст опять тому же трудовику[524]524
Письма во власть. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям. 1917–1927. С. 400.
[Закрыть].
Крестьянская община и деревенские Советы
Не осталась в стороне от нового курса и крестьянская община. В отличие от дореволюционной крестьянской общины земельное общество середины 1920-х годов не являлось официальным административным органом и не имело сословного характера. Тем не менее у него наличествовали признаки административной организации. Это выражалось прежде всего в том, что оно регулировала земельные отношения в соответствии с законом и местными обычаями. Советское земельное право установило «новое положение, не известное прежнему, а именно: наряду с общей сельской администрацией вводится особая земельная администрация, которая имеет свои задачи, несмотря на могущее быть территориальное и персональное совпадение с общей сельской»[525]525
См.: Евтихеев И.И. Земельное право. М. – Пг., 1923. С. 128; Сафонов Л А. Крестьянская община и Советская власть: К вопросу о роли общины в жизни послеоктябрьской деревни (на материалах Тамбовской губернии) // Крестьяне и власть. Материалы конференции. М. – Тамбов, 1996. С. 126.
[Закрыть].
Каким же образом складывались взаимоотношения между жившей в новых условиях общиной и сельским советом – низовым аппаратом государственного управления в деревне? Замена укорененного в сознании крестьян мирского уклада новой структурой управления не могла произойти в кратчайший срок. После Октября 1917 года в деревне развивались две формы местного управления: сельсовет как орган революционной диктатуры и сход как традиционный институт сельского самоуправления. Разделения схода на земельный и сельский не существовало. Ситуация не изменялась до середины 1920-х годов. Сельсоветы функционировали как органы государственного управления, наделенные функциями преимущественно административного порядка. Их главная задача состояла в сборе сельскохозяйственного налога и выполнении распоряжений вышестоящих организаций. Вся экономическая жизнь деревни продолжала оставаться в руках схода.
