355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Булыга » Всеслав Полоцкий » Текст книги (страница 15)
Всеслав Полоцкий
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 04:12

Текст книги "Всеслав Полоцкий"


Автор книги: Сергей Булыга



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 41 страниц)

Южнее Трубежа столкнулись с половецкой конницей. Степняков шло тысяч семь-восемь. Кони у них были самой разной масти, и от этого даже зарябило в глазах. Одна конная лавина врезалась в другую, зазвенело железо, покатились сбитые с голов шлемы, захрустели кожаные и деревянные щиты. Половцы с пронзительным гиком рубили кривыми саблями, бросали арканы. В ближнем бою им никак не удавалось пустить в ход свое главное и страшное оружие – лук. Их кони, которые перед этим щипали только реденькую, выжженную солнцем траву, разлетались в стороны перед широкогрудыми конями русичей, откормленными овсом и ячменем. Кияне, переяславцы и черниговцы били степняков тяжелыми острыми копьями, крушили мечами. Половцы не выдержали таранного удара, покатились назад. Тучи рыжей пыли взметнулись над степью. Потерявшие своих хозяев кони с диким ржанием носились в этой пыльной мгле. Оттуда долетали стоны и проклятия тех, кому не повезло, кто был выбит из седла и уже умирал, залитый кровью и потом. Переяславцы, которых половцы особенно допекали в последнее время, гнались за ними по степи, рубили безжалостно. Великий князь приказал трубить в трубы, остудить горячие головы и вернуть их назад. Некоторые, он видел это, готовы были мчаться на край света, лишь бы уничтожить все половецкие улусы.

Но это было только начало страшной битвы. Русичи еще не знали, что встретились только с частичкой огромной орды. Шарукану удалось поднять всю Степь, и вся Степь, до последнего человека и коня, лука и колчана, шла на Киев, шла, чтобы наесться досыта хлеба и горячего жирного мяса, напиться сладкого вина, пожать то, чего не сеял, взять то, чего не клал. Глотая пыль, обливаясь горьким потом, Степь широкой черной рекой текла туда, где была прохлада сказочно богатых дворцов, где жили красивые белотелые женщины, которых можно сделать покорными рабынями.

– Надо идти к половецким шатрам! – с горячностью сказал Изяславу Святослав.

– Вот отдохнем и пойдем, – улыбнулся брату великий князь. – Вои устали, и первая дружина еще плывет на своих ладьях из Киева.

– Раненого вепря надо добивать там, куда он ушел зализывать раны, – стоял на своем Святослав.

Но его не послушались. Даже Феодосий Печерский был не против того, чтобы до наступления ночи вернуться назад, за реку Трубеж. Святослав почернел от злости и, изгоняя эту злость, стукнул своего коня кулаком между ушей, крикнул:

– Шевелись ты, овсяные зубы!

Бедный конь аж споткнулся.

Довольный победой, разогретый боем, Изяслав только после того, как переправились на северный берег Трубежа, вспомнил об Альтском поле. Оно расстилалось перед ним, по-осеннему пустое, погруженное в суровое молчание. И великий князь подумал, и подумал невесело, что уже осень, холод подбирается к человеческому жилью, стучит ветер в двери. Люди дерутся, грызутся между собой, делят землю и власть, серебро и женщин, а природа как бы со стороны наблюдает за ними, не забывая в свое время покрыть осенним багрецом леса, затуманить луга и реки, сыпануть мягким белым снегом на черное глухое поле. Все в Божьих руках: и ход звезды в небе, и каждое движение человеческой души.

Подъехал Святослав. У него были холодные, злые глаза. Ни слова не сказал он старшему брату, великому князю, направился сразу к своим черниговцам.

– Будем ставить шатры, ладить ночлег, – миролюбиво сказал вслед ему Изяслав.

Небо начало чернеть. Зловещие желто-огненные тучи ярко выделялись в этой тревожащей душу черноте. Густым туманом заливалась степь. Люди и кони потерялись во мгле. «Человек человека и в тумане должен искать», – вдруг подумал Изяслав, и ему захотелось найти братьев, поговорить с ними, посидеть у костра. Он крутанул коня, проехал по лагерю, однако нигде не встретил ни Святослава, ни Всеволода, тяжело слез с седла на землю, устало пошел к своему походному шатру.

Половцы навалились ночью. Десятки тысяч конников почти бесшумно переправились через Трубеж, ударили внезапно. Остроглазые лучники в упор били по шатрам. Огненные тучи стрел (к каждой стреле была привязана пропитанная жиром сухая тростинка) полетели на русичей. Кого пощадила стрела, тот погиб в бурлящем огне. Горели шатры, горели возы.

«Альтское поле», – в растерянности подумал Изяслав, выхватывая меч. Боярин, который подвел ему коня, упал у княжеских ног. Половецкая стрела попала ему в кадык.

– София и Русь! – закричал великий князь и ударил мечом степняка. Тот покатился клубком, пронзительно заскулил.

– София и Русь! – донеслось из мрака. Там мелькали люди, ржали, словно плакали, кони, металл глухо ударялся о металл. Разоралась лютая ночная сеча. Уже трещали кости, лопались щиты и глаза выкатывались из глазниц. Кто орудовал мечом, кто копьем, кто кулаком в твердой кожаной перчатке. Уже хватали друг друга за горло, ножами распарывали животы, выпуская кишки. Даже свалившись с коня, русич тотчас же вскакивал и бросался на врага, вжимал его в песок. А сверху падали люди, падали еще и еще…

Понимая, что в ближнем рукопашном бою он потеряет лучших своих конников, хан Шарукан приказал оторваться от противника и расстреливать его из луков. Засипели дудки, загремели бубны. Половцы, кто мог, мгновенно отхлынули на край поля, начали пускать в темноту стрелы. Тысячи стрел понеслись над Альтским полем. И каждая искала свою жертву.

К великому князю прорвался с частью переяславской дружины Всеволод, счастливо выдохнул:

– Ты жив, брат! А где Святослав?

– Там, – показал мечом в темноту Изяслав.

Они объединили свои силы, ударили по центру половецкого войска, рассекли его, теряя многих и многих своих воев. «Альтское поле! Проклятое кровавое поле! Здесь брат убил брата. Неужели ты станешь могилой для меня и моей дружины?» – думал, то вскидывая, то опуская меч, Изяслав. Ему не хотелось умирать. Сегодня, сейчас, у него было такое состояние души, когда остро хотелось жить. В небе прокололись первые рассветные звезды, а бой все не утихал, звенел, лязгал, кричал, захлебывался предсмертным хрипом. Изяславу и Всеволоду удалось прорубить себе дорогу в половецкой стене. Они вырвались в вольную степь с немногочисленным отрядом уцелевших переяславцев и киян, помчались к Днепру. «Только не плен!» – молил Изяслав, пригибаясь к шее коня и нещадно погоняя его. Сбоку от себя он увидел игумена Феодосия. Святой отец мчался на коне, держа в левой руке большой золоченый крест. Игумен был в длинном черном одеянии, босой. Темно-русую бороду распушил ветер. Они глянули друг на друга.

– Далеко ли едешь, князь?! – выкрикнул игумен, выкрикнул, казалось, с насмешкой.

– В Киев, святой отец. Как и ты, – ответил Изяслав и отвернулся.

Надо было как можно быстрей оторваться от погони, иначе половцы на плечах отступающих могли с лета ворваться в Киев. Домчались до Днепра, в простых рыболовных челнах переплыли на правую сторону. Всех коней пришлось бросить. Воевода Коснячка хотел прирезать их, чтобы не достались Шаруканам, но Изяслав не разрешил – пожалел, да и времени на это не было. Кони ржали вслед.

– Неужели Святослав погиб? – Всеволод с тревогой и печалью взглянул на великого князя. Он любил братьев, и мысль, что одного из них уже нет в живых, огнем обжигала душу.

– Помолимся, – только и сказал Изяслав. Великий князь вдруг почувствовал такую слабость и вялость, что повалился на дно лодки. Из ноздрей хлынула кровь.

– Что с тобой, брат?! – в отчаянии крикнул Всеволод.

Воевода Коснячка уже стоял на коленях возле великого князя, зачерпывал шлемом из Днепра воду, прыскал на лоб и щеки. Из всех, кто переправлялся на другой берег, один воевода все еще жил отгремевшим боем, остальные старались быстрей забыть о нем, как забывают ужасный сон.

«Растоптали дружину степняки. Щитами дружина заслонилась от стрел, но Шарукан пустил одичавших коней, – вспоминал воевода. – По шестеро в ряд приказал связать лошадей и каждому воткнул в ухо тлеющий пучок ковыля». Коснячке было тем более обидно, что как раз этой ночью ему приснился сон, который, судя по всему, предвещал русичам победу. Виделось во сне воеводе, будто прибежал из степи огненноглазый белый жеребчик, громко заржал, посмотрел умными, как у людей, глазами, стукнул яростно копытом, и там, куда пришелся удар, родничок забил. «Попей воды, воевода», – сказал белый жеребчик и исчез, как его и не было.

– Агаряне – это Божья кара, – говорил, сидя в соседнем челне, игумен Феодосий, говорил так, чтобы слышали все, кто, убегая с Альтского поля, плыл по реке. – Карают небеса Киев за мягкость нашу к поганцам-перунникам, за слабую веру нашу.

Изяслав, как ни старались, не приходил в себя. Тайком привезли его в Киев на княжеский двор, и только здесь ромейские лекари вернули ему память. Великий князь тотчас же приказал собрать ближайших бояр.

– Что в городе? – с лихорадочным блеском в глазах спросил он.

– Смута и крик на Подоле, – ответили бояре. – Подходят с Альты разбитые полки. Один вой принес в Киев свою отрубленную руку и всем показывает. Бабы голосят. Со всех сторон, как звери, стекаются холопы и смерды. Твой брат счастливо добежал до Чернигова и оттуда шлет тебе проклятия.

– Шлет проклятия? – поморщился Изяслав и заметил, как у младшего брата Всеволода радостно засверкали глаза.

– Святослав жив! – воскликнул Всеволод. – Слава Всевышнему! Слава Христу! – Он перекрестился.

«И это мои братья, – с глубокой печалью подумал великий князь. – Один проклинает меня, а другой радуется, что тот, кто меня проклинает, живым и здоровым добрался до своего гнезда».

Среди других бояр Изяслав вдруг заметил Чудина.

– Где твой брат? – спросил у него.

– Брат? – удивился Чудин неожиданному вопросу, – Он здесь. – И махнул рукой: – Тукы, иди сюда!

Подошел боярин Тукы, с достоинством поклонился великому князю. «Они похожи, как две стрелы в колчане у половца. И мысли у них одинаковые. – Изяслав внимательно посмотрел на беловолосых братьев. – Я не сомневаюсь, что и мысли у них одинаковые».

– Что бы ты хотел мне посоветовать, боярин? – мягко спросил он у Чудина.

– Убей Всеслава, – без запинки проговорил Чудин, и стоявший рядом с ним Тукы согласно кивнул головой. – Возле его поруба собираются воры и вероотступники. Ты много потеряешь, если сегодня же не убьешь полоцкого князя.

– Вурдалака надо уничтожить! – сказал Тукы.

– Слыхал? – обратился к воеводе Коснячке Изяслав.

Тот пошевелил седоватыми густыми бровями, и это означало, что он все понял и что полоцкий князь живым из поруба не выйдет. И тут на княжеском дворе послышался гул человеческих голосов, пронзительные крики. Бояре переглянулись. Коснячка торопливо подбежал к окну.

– Что там? – спросил Изяслав.

Вместо ответа воевода распахнул окно. Великий князь положил десницу на серебряную рукоять меча, быстрым шагом подошел к окну, глянул вниз. Человеческое море – сотни голов! – увидел он. Злые разгоряченные лица.

– Чего пришли, кияне? – миролюбиво, однако с дрожью в голосе спросил он, обращаясь ко всему этому морю.

– Коней дай! Мечи дай! – закричали снизу.

«Подножная пыль, трава, – брезгливо подумал о крикунах великий князь. – Не знают, с какой стороны влезть на войскового коня, а дерут глотку». Но он заставил себя улыбнуться, так как на дворе становилось все беспокойнее, подходили все новые, еще более разъяренные толпы.

– Почему убежал с Альтского поля?! – кричали чернорукие ремесленники, корабельщики, какие-то женщины в лохмотьях. – Почему половцам дорогу на Киев открыл?

– Богу видней, – попробовал успокоить особенно рьяных Изяслав. – Дал Бог поражение, даст и победу. Молитесь, кияне, и Христос не оставит Русь в беде.

Он хотел сказать что-то еще, но ему не дали, угрожающе зашумели, замахали руками:

– Трусливый пес!

– Лежебока!

– Ты наших детей голыми на снег пустишь!

Не успел великий князь проглотить эти злые, оскорбительные выкрики, как кто-то снизу швырнул в него крупную репу. Она ударилась в оловянный переплет окна, отскочила. Холодным соком Изяславу обрызгало щеки. Он отшатнулся, задрожал всем телом. Гнев и страх бушевали у него в душе.

– Воевода! – закричал великий князь. Но Коснячки на сенях уже не было. «Сбежал, – догадался Изяслав, и от этой догадки защемило на сердце, – Что же будет со мной и с моей семьей?» Он знал расположение и доброту киян, однако и хорошо знал, что безумный гнев днюет и ночует на Подоле. «Все кости мои растаскают!» – с ужасом подумал великий князь, и тут взгляд его наткнулся на Феодосия.

– Что делать, святой отец? – рванулся к нему, ища спасения.

На вопрос Феодосий ответил вопросом:

– Какая польза человеку, если он завоюет весь мир, но погубит душу свою? Выйди, князь, со святой иконой во двор, мирным словом успокой крикливых, отцовским взглядом уйми злых.

– На какой двор? – сердито посмотрел на игумена боярин Чудин. – Неужели ты не видишь, что там собрались воры и разбойники. Поезжай, князь, в свое село Берестово, а оттуда шли гонцов к ляшскому королю Болеславу.

– Я поеду в Берестово, – сразу согласился Изяслав. Он завернулся в плащ, опустил голову, стараясь ни на кого не глядеть, быстро зашагал к выходу.

Тем временем на княжеском дворе уже пролилась первая кровь. В сопровождении огромной толпы заявился вой, привезший с Альтского поля свою отрубленную в бою руку. Он всем ее показывал и кричал:

– Смотрите, кияне, на страдания мои, на кровь мою! Половцы уже за Днепром! Они никого не пощадят!

Все с ужасом смотрели на почерневшую мертвую руку, и толпа завыла, рванулась к княжеским сеням.

– Давай коней и мечи! Сами защитим себя!

Дружинники Изяслава хотели сдержать этот яростный напор, загородили лестницу, что вела на второй ярус дворца, на сени. Но их растоптали, смяли, изувечили, швырнули окровавленные трупы вниз, на холодный песок. Сотни людей ворвались в дом. Все искали Изяслава, но его нигде не было. Икали воеводу Коснячку, но и тот исчез. Тогда в великом безумии принялись срывать со стен, швырять на пол, топтать ногами серебряные подсвечники, старинные кольчуги, шлемы и щиты. Выволокли из укрытий княжеских поваров, поставили на колени, били по щекам, потом надели им на головы котлы.

– Сам убежал, а нас бросил! – орала озверевшая толпа. Женщины хватали с пола обломки подсвечников, разбивали ими окна. Мужчины ломали дубовые лавки, столы. Побросали их в одну кучу, подожгли, и жаркий огонь раскинул во все стороны свои хищные крылья. Некоторые женщины, взявшись за руки, принялись танцевать возле этого костра. Но большинство людей, увидев грозный огонь там, где совсем недавно было человеческое жилье, сразу попритихли, оцепенели. И все же гнев брал свое, и скоро толпа опять завыла стоголосо и страшно:

– Где воевода Коснячка?! Это по его вине полегла вся дружина на Альтском поле! Смерть ему!

Около тысячи человек, вооружившись всем, что попало под руку, рванулись туда, где жил Коснячка. Воеводу искали, но не нашли. Его и след простыл. И тут большинство людей из разъяренной толпы начали задумываться, и мысли их были не очень веселые. Никто, ни Христос, ни князь, не отменял завтрашнего дня, этот день обязательно наступит, и в том завтрашнем дне будет сожженный дворец, будут трупы княжеских дружинников. Непоправимое случилось, его не обойдешь, о нем не забудешь, ибо земля не возвращает крови, как небо не возвращает дыма пожаров. До этой минуты все люди были толпой, которая все крушила, жгла, рушила, мстила, бежала, обгоняя свой крик, у этой толпы были только руки, ноги, сердце, и вдруг оказалось, что есть еще и голова. И теперь, протрезвев, успокоившись, люди крепко задумались: что делать дальше? Неизвестно, кто первым назвал имя полоцкого князя Всеслава, некоторые позже вспоминали, вроде имя князя выкрикнул невысокий толстенький человечек с большой лысиной – он все время вертелся на великокняжеском дворе вместе с синеглазым русоволосым парнем…

– Князя Всеслава выпустим из поруба! – пронзительно закричал человечек, – Князь Всеслав защитит нас!

– Молодчина, Ядрейка, – улыбнулся человечку русоволосый парень и тоже выкрикнул: – Освободим князя Всеслава Полоцкого!

Народ будто ждал этого крика. Загремело, покатилось со всех сторон:

– Волю князю Всеславу!

– Волю! Волю князю! Чародей заступится за нас!

Теперь уже всем было ясно, что надо делать. Люди повалили к порубу. Толкали друг друга, спотыкались, падали, вставали и бежали дальше. Как огненная молния падает с грозового неба, так упало в толпу это слово, это имя: Всеслав. Он сам страдалец, он поймет людские страдания, защитит, научит.

– Всеслав! Всеслав!

Громкий голос толпы как бы катился по земной поверхности, сметая все, что попадалось ему на пути.

– Всеслав! Всеслав!

Он защитит, ведь ему известны тайны стародавних времен и старых богов, ведь он храбр, как лев, а может обернуться то утренним туманом, то облаком.

– Всеслав!

В это самое время у поруба кипела жаркая сеча. Воевода Коснячка, оказывается, был не трусливого десятка. Взяв верных дружинников, бояр Чудина и Тукы, он прямо из княжеского дворца направился к порубу, чтобы убить полоцкого князя и его сыновей. Он твердо был убежден, что, ударив по вые князя-кудесника, разрубит отвратительную паутину мятежа и все смерды и холопы тотчас же разбегутся по своим щелям. Вынув меч, воевода решительно подошел к порубу, крикнул:

– Всеслав!

– Я, – послышалось из поруба, из-под земли.

– Подойди к окну!

Повисло молчание. Хакали ртами разгоряченные дружинники. Толстый беловолосый Тукы, морщась, вытирал с лица пот.

– Лучше ты спустись ко мне, Коснячка, – наконец донеслось из поруба. – Я князь, а ты холоп, хотя и носишь воеводскую багряницу.

– Я убью тебя, полоцкий вурдалак! – в бешенстве выкрикнул Коснячка.

– Иди сюда и убей, – спокойно ответил Всеслав. – Иди, если у тебя есть лишний глаз и лишнее сердце.

И в это время раздался боевой клич:

– Рубон!

Коснячка хорошо знал, что так кричат только полочане. Сотни молодых яростных глоток дружно выкрикнули это слово, и неизвестно откуда появившийся отряд напал на воеводу и его людей. Упал как подкошенный боярин Тукы. Меч рассек его от левой ключицы до правого паха. Чудин остановился над трупом брата, растерянно махал боевой секирой. Он был бледен от страха.

На Чудина уже наседал верховой, одетый в длинную блестящую кольчугу, с красным щитом в руке.

– Ты хотел убить полоцкого князя и его невинных сыновей! – грозно сказал всадник, – Полоцкая земля мстит тебе за это. – Тяжелой железной булавой он ударил Чудина в висок, а сам крикнул: – Князь Всеслав! Подожди еще немного, и мы освободим тебя!

– Это ты, Роман? – глухо донеслось из поруба. Голос полоцкого князя дрожал от нетерпения и волнения.

– Я! – радостно ответил всадник.

Сеча с каждой минутой становилась все ожесточеннее. Воевода услышал слова Романа и слова Всеслава, понял, с каким врагом его столкнула судьба. Пощады ждать было нечего, воевода это знал и закричал в предсмертной тоске:

– Аспиды! Василиски! Оборотни проклятые! Всех вас порублю!

Он свалил мечом двух или трех полочан, но и сам получил жестокий удар копьем в левый бок, выпустил оружие из рук, закрыл ими горячую рану. Земля поплыла перед глазами, кровь потекла между пальцами. «Карачун мне… Карачун», – расслабленно подумал воевода и красными от крови руками переломил копье, что впилось ему в плоть. Дерево было на изломе, как кость.

Увидев, что Коснячка рухнул с коня, дружинники на какое-то время остолбенели, а потом ринулись кто куда. Но мечи у полочан были длинные, а жизнь человеческая коротка, как детский пальчик.

К концу сечи точно море вышло, выкатилось из берегов – тысячи киян прибежали к порубу.

– Волю Всеславу! – гремела толпа.

Роман, Беловолод и Ядрейка, а с ними еще несколько человек схватили топоры, с лихорадочной быстротой принялись по бревну раскатывать, разбирать поруб. Щепки летели кругом. Пот выедал глаза. Между тем нетерпение толпы росло. Некоторые опускались на колени, крестились, целовали песок. Женщины, хоть и было их здесь немного, причитали во весь голос. Все ждали, что вот-вот ударит гром, взовьется огонь и дым и из яркого огненного столба выйдет кто-то необыкновенный, непохожий на других, красивый и ужасный в этой своей непохожести. Замирали сердца. Жгучие мурашки ползали по коже.

– Быстрей! – начала торопить Романа и его помощников толпа.

У людей дрожали руки, слезы катились из глаз. К порубу, к черной глубокой яме приползли откуда-то калеки: безногие и безрукие, слепые и горбатые…

– Дай света! – кричали они. – Верни силу! Спаси!

Один из слепых вцепился Беловолоду в ногу, стал целовать ее, приговаривая:

– Я, как и ты, хочу стать оборотнем, бегать по лесам. Зажги свет хоть в одном моем глазу.

– Я не Всеслав, – вконец растерялся, не зная, что делать, Беловолод, – Князь сейчас выйдет из поруба.

Смерды же и холопы, а также мастеровые люди и купцы с Подола кричали:

– Дай хлеба!

– Утверди справедливый княжеский суд!

– Прогони половцев с наших нив!

– Верни из рабства детей и жен!

Человеческий гул и гомон росли. Так растет над горизонтом грозовая туча. Уже сосед не слышал соседа. Уже стоял в воздухе один крик, один стон:

– А-а-а…

И вдруг все упали на колени. Выйдя из поруба, встал над оцепеневшим народом бледнолицый сероглазый человек, встал, как богатырь-освободитель, трижды перекрестился, тихо сказал:

– Спасибо вам, кияне, что сыновей моих выпустили из-под земли под синее небо…

III

Какие сны виделись Всеславу в осеннем лесу

Вместе с сыновьями я вышел из подземелья. Сыновья плакали, когда увидели солнце. Народ кричал здравицу, упал на колени. В лицо ударило теплым осенним ветерком, голова пошла кругом. Я сказал:

– Спасибо вам, кияне, что сыновей моих выпустили из-под земли под синее небо.

Потом я увидел трупы. Множество трупов. Их еще не успели подобрать. Сколько мертвых человеческих тел видел я за свою жизнь, и вот снова они передо мною. Меня подхватили под руки, старший дружинник Роман отдал мне свой меч. Его лезвие было в крови. Меня поставили на щит, подняли над толпой, понесли на великокняжеский двор. Все это казалось сном, и я подумал бы, что это сон, если бы не крики толпы, не возбужденные людские лица, не облака в небе над Киевом. Прямо над собой я вдруг заметил аистов. Разрезая осеннее небо сильными крыльями, гордые красивые птицы летели туда, где тепло и зимой. Раньше я думал, что аисты летят только ночью и только парами, а здесь – стая. Несколько дней назад они могли видеть луга по берегам Полоты.

Крик народа стал громче. Сыновья Борис и Ростислав испуганно смотрели на меня снизу. Я улыбнулся им. «Только бы не пошатнуться, не упасть», – приказал я сам себе, чувствуя, до чего ослабли ноги, пока сидел в порубе. Щит был большой, полоцкий, и это придавало мне силу. На миг подумалось, что я стою на земной тверди возле Полоцкой Софии.

– Славься, великий киевский князь! – закричал народ. Ударили в церковные колокола. Запели святые псалмы.

Из поруба – на солнце, из рабов – в великие князья! Много проглотил я в своей жизни горького и сладкого, однако даже для меня это было уж слишком.

– Защити! – кричала тысячеротая толпа.

Судьба подняла меня, первого из Рогволодовичей, на такую ослепительную вершину. Я стоял, молча смотрел на людей. Вдруг снова появились в небе аисты, точно делали круг надо мною, точно хотели позвать куда-то. В плотном шуме площади я, казалось, слышу шорох их крыльев.

– Роман! – позвал я старшего дружинника.

– Что, великий князь? – Он преданно глянул снизу, поддерживая плечом щит.

– Хватит. Опускайте шит. Хочу на землю.

Я вошел в опустевший великокняжеский дворец. Если верить слухам, Изяслав убежал в селение Берестово, а оттуда подался к королю ляхов Болеславу. Он убегал так быстро, что почти ничего не успел взять с собой. Великие богатства видел я вокруг. И все теперь было мое. В темном порубе я мог держать в горсти лишь сухую паутину, лишь песок. Сейчас я опускал руки по самое плечо в лари с жемчугом и серебром. Челядники и холопы, не убежавшие вместе с Изяславом, упали ниц передо мною. Сейчас я был их великим князем, их богом.

– Роман, – сказал я своему верному вою, – принеси монашескую одежду…

Он сразу где-то нашел, принес грубый черный плащ, закрывающий все тело с головы до ног.

– Пошли, – сказал я, надев этот плащ. Он покорно пошагал за мной. Ни словом, ни взглядом не выдал он своего удивления. Меч висел у него на поясе, и я знал, что этот полоцкий меч всюду защитит меня.

Я шел, бежал из Киева в лес. Мне надо было упасть головой в лесную траву, закрыть ладонями уши, остаться в одиночестве. В великом городе стоял крик, гвалт. На Подоле и на Горе еще звенело боевое железо, текла кровь. Кое-где бушевали пожары. Борис и Ростислав остались во дворце, и Борис, я не сомневался в этом, уже налетел, как молодой петух, на красивых челядинок. Великий пост в порубе не лишил его необыкновенной мужской силы.

Лес с радостью заключил меня в свои зеленые объятия. Деревья и кусты, птицы и муравьи, мухи и пауки – все жило! На уютных полянках земля была залита теплым желтым солнечным светом. Я нашел лесное озерцо, сбросил с себя одежду, вошел в воду и поплыл. Я чувствовал себя рыбой, свободной и счастливой. Вода была уже холодная, ледяные иглы покалывали кожу, но я нарочно искал места, где холоднее, плавал и нырял там, где со дня били родники. Мне нужен был холод, чтобы успокоить душу. Когда я вылез на берег, мой верный Роман старательно растер мне спину и ноги куском шершавой грубой ткани. Побежала, запульсировала под кожей горячая кровь. Мечом Роман нарубил липовых и кленовых ветвей, сделал из них ложе. Я оделся, лег, закрыл глаза, сказал дружиннику:

– Оставь меня одного, однако далеко не уходи.

Он бесшумно исчез. Я остался один. Только земля, небо, вода и огонь, чутко дремавший в камнях, в железе и в облаках, остались со мною. Кругом стоял лес, куда топор с сохой еще не ходили. Я лежал и слушал шум деревьев, слышал гул корней под землею. «Скоро зима, – тихо переговаривались между собой корни. – Скоро снег и мороз упадут на лес. Плотнее сомкнемся, братья, и нам будет тепло спать до весны». «Еще будут грозы, – говорили деревья над моей головой, – еще прогремят такие страшные грозы! Кого-то из нас небесный огонь безжалостно расщепит от макушки до корня. Будет греметь, содрогаться небо, и даже дикие звери будут в ужасе искать человека, пастуха, будут жаться к его стадам».

Я понимал голоса всего живого. И было так радостно, так хорошо лежать на зеленых пахучих ветвях, слушать землю и небо. Шум птичьих крыльев долетел до меня. Под облаками снова плыли аисты. Не поднимая головы, не открывая глаз, я видел их. Мои любимые птицы, птицы моей родины, были надо мною и со мною. Я вспомнил Полоцк, бурливую Полоту, синее небо над зеленым лугом. Человек, как птица, тоже убегал когда-то от зимы на юг, плыл по рекам к теплому морю. Но потом зацепился за свою землю, врос в нее, как дубовый желудь, чтобы и зимой, в самую лютую стужу, всегда оставаться вместе с нею.

Я засыпал. Мне нужен был этот сон, сон-воспоминание и сон-надежда. В великокняжеском дворце ждала меня большая власть, меня ждали бояре и смерды, враги и друзья, княгиня Крутослава с сыновьями, горел Киев, половцы подкатывались к его стенам, а я засыпал, засыпал…

Стояла теплая земля, и на этой земле росло дерево, а на самой вершине дерева было аистиное гнездо. Однажды пришел светло-русый костлявый человек с глазами как осенняя вода, срубил с дерева верхушку, затащил туда, укрепил между ветвями старое деревянное колесо, отслужившее свой век. То колесо пахло сухой дорожной пылью, навозом. Но залопотал частый весенний дождик, обмыл колесо. Солнце глянуло из-за туч золотым теплым глазом, обсушило его.

Две красивые птицы, Он и Она, пролетая над просыпающейся весенней землей, увидели дерево и колесо на нем. И свили гнездо.

Птицы были крупные, белоперые, только концы крыльев отливали чернью. Солнце горело на красных клювах, на длинных темно-красных ногах. У птиц, как и у людей, как и у всего живого, была любовь. Они полюбились под высокими облаками и на зеленых звонкотравных лугах.

Теплые белые яйца покатились в гнездо. Сменяя друг друга, птицы терпеливо сидели на гнезде. Холодный дождь и даже снег падал на теплые спины аистов…

Откуда я это помню? Не знаю. Только мне кажется, что я был тем неуклюжим и боязливым аистенком, который однажды росным июньским утром родился в этом гнезде. Меня могло не быть – мать сильным клювом вдруг выкатила одно яйцо на край гнезда, сбросила на твердую страшную землю… В этом же яйце под скорлупой теплилась ее плоть… Зачем она это сделала? Кругом было небо. А у меня были молодые мягкие крылья, которые день ото дня твердели, наливались кипучей силой. И я полетел. Над хатой светло-русого человека. Над его полем, где ветры гнули-ломали жито. Над широкой рекой, над высокой белой церковью, которую строили люди.

Было небо пугливых ночных летучих мышей, небо крикливых воробьев, небо трескучих сорок и ненасытных ворон. Было небо аистов. И где-то было небо воинственных орлов. Птицы от птиц, как и люди от людей, были отделены страхом.

– Почему ты не орел?! – крикнула мне однажды из луговой травы какая-то козявка.

– Мне нравится быть аистом, – с достоинством ответил я.

– Орлов изображают на своих стягах земные владыки. Орлов носят на щитах и коронах, – снова пискнула козявка. Я не дослушал ее, полетел под облака. Мне нравилось быть миролюбивым и крепкокрылым аистом.

Между тем стыло небо, желтел лес. И мне начала сниться далекая теплая страна, которую я ни разу не видел. Там было синее море с множеством скалистых островков. Море по ночам зловеще ревело, но утром ветер стихал, туман рассеивался, и островки щедро заливало солнце. Темнокожие люди, женщины и мужчины, весело выбегали из хижин, покрытых не светлозолотой соломой, как у человека, жившего под моим гнездом, а огромными зелеными листьями незнакомого мне дерева. Они пели, танцевали, жгли костры, и совсем рядом, в теплом травянистом болоте, ходили аисты, множество аистов.

Мы полетели на юг, туда, где в серебряно-пенном море под горячим солнцем лежали уютные счастливые островки. Человек с грустью посмотрел на нас, перекрестился. Выбежал во двор его сынок, что-то крикнул вслед, махнул тонкой бледной рукой. И мне стало так тоскливо: увижу ли я их снова?

Все труднее становилась дорога. Я на себе испытал и понял, что такое небо бесконечных черных облаков, небо молний и страшных ураганов. Некоторые из моих друзей, обессилев, падали вниз. Ветер ломал им крылья. Град выбивал глаза.

Мы летели и ночами, наш вожак, старый мудрый аист, мой прапрадед, умел читать звездную книгу неба. До звезд, казалось, было совсем близко, можно даже зацепиться за них крыльями.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю