Текст книги "День гнева (сборник)"
Автор книги: Сергей Снегов
Соавторы: Север Гансовский,Сергей Булыга,Александр Бачило,Виталий Забирко,Владимир Григорьев,Борис Зеленский,Вера Галактионова,Бэлла Жужунава,Александра Богданова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
Я смотрел на человека в долгополом пальто, привязанного к взрывному устройству.
Походил ли он на Шеббса? Несомненно. Был ли он Шеббсом? Я сомневался. А он, перехватив мой взгляд, медлительно улыбнулся:
– Учитесь терпеть. Нет ничего такого, что не имело бы конца.
Мог бы так сказать Шеббс?
– Взгляните на малайцев, – все так же медлительно проговорил мой сосед. – Мне кажется, что-то произошло. Они явно к чему-то готовятся.
– Вы понимаете по-малайски?
– Нет. Но я многое чувствую.
Чувствую… Он произнес это странно… Ни улыбки, ни усмешки не было на его длинном невыразительном лице. И вдруг я с пронзительной ясностью представил его не в душном вагоне, а в огромной прокопченной лаборатории. Стоя на фоне черного вытяжного шкафа, на фоне многочисленных полок с загадочными ретортами, он вытягивал длинные руки над пылающим в очаге огнем и медленно бормотал слова магических заклинаний.
Почему нет?
Он великолепно вписывался в тайную лабораторию современных алхимиков.
Философский камень… Уроборос… Красная и зеленая змеи… Может, я никогда так близко не стоял к столь великой тайне… Метеорит ли это, вынесенный к Земле космическими течениями, искусственно ли созданное вещество с невероятными характеристиками, – мне, в сущности, было сейчас все равно, я просто хотел добраться до чуда.
“В моем досье, – сказал мне однажды доктор Хэссоп, – есть немало данных о странных взрывах, сносивших вдруг целые кварталы. Вспышка света, и все. И никто никогда не мог доказать, что там размещались пороховые погреба или артиллерийские склады… Я знал человека, который сам держал в руках некое вещество. Оно походило на кусок красного стекла и имело раковинистый излом. Человек, получивший это вещество, должен был прийти ко мне однажды вечером осенью пятьдесят седьмого года. Он не пришел. Он стал жертвой одного из тех взрывов, о которых я уже говорил… Я знал другого человека, который сам держал в руках “олово с зеленым свечением”. Может, это был таллий, не знаю. Но ведь таллий выпускает зеленоватое свечение лишь будучи разогретым, а он держал свой образец в голых руках… И он тоже исчез при так и не объясненном взрыве…”
Я задумчиво разглядывал своего привязанного соседа.
За пять дней я ни на шаг не приблизился к его тайне, если он, конечно, владел какой-то тайной. Зато теперь я, как никогда, был уверен: никто, кроме него, не мог оставить на светлой коже кресла изображение двух пожирающих друг друга змей.
А он?.. Сделал ли он это сознательно?..
Но что бы ни произошло, сказал я себе, я обязан вытащить его из этой дыры живым. Что бы ни произошло, он должен побывать в Консультации.
– Будьте осторожны, – сказал я негромко. – Что бы ни задумали коричневые братцы, я постараюсь вам помочь. Если начнется свалка, держитесь рядом со мной.
Он взглянул странно. Он видел меня насквозь. Он вдруг сказал:
– “Туун”… Вы ведь сказали так?.. “Туун”… Нет, я никогда не смогу побывать на вашей вилле…
– Но почему? – быстро возразил я.
Он медленно улыбнулся. Я понял, что говорить ничего не надо. Просто я еще раз убедился: я обязан вытащить его из этой дыры. Он никому не должен достаться. Он – моя добыча.
В вагон вновь вернулся Йооп. И он, и его незаметный напарник, не глядя на нас, разрядили автоматы. Патроны падали прямо на пол и катались по нему. Фермеры с надеждой повернули головы. Кто-то из заложников приподнялся.
– Сидеть! – крикнул Йооп. – Всем сидеть на своих местах. Вас могут неверно понять.
И объяснил:
– Мы выйдем первыми. Только после нас вы можете оставить вагон.
– Йооп, – сказал я. – Снимите взрывное устройство.
Йооп быстро сказал что-то напарнику, и они обидно расхохотались.
– Там нет никакой взрывчатки, – объяснил Йооп. – Чистый камуфляж. Мы пошли на это, чтобы поддерживать дисциплину.
– “Всему свой час, и время всякому делу под небесами: время родиться и время умирать… Время убивать и время исцелять… Время разбрасывать камни и время складывать камни… И приблизятся годы, о которых ты скажешь: “Я их не хочу”…”
И приблизятся годы, о которых ты скажешь…
Кем бы ни был мой медлительный сосед, для него эти годы, несомненно, приблизись. Он был мой. Он мог подойти ко мне в Спрингз-6, а мог и не подойти, это не имело значения – он был мой. Он мог быть Шеббсом, а мог им не быть, это не имело значения – он был мой. И кажется, он тоже это понял, потому что сидел молча, нахохлившись, как птица.
В окно, с которого, наконец, сорвали газету, я увидел поляну и солдат, выстроившихся перед вагонами. Из-за деревьев торчал орудийный ствол, тут же стояли автобусы. Малайцы, я узнал Йоопа, Роджера – все же их было только одиннадцать человек – выходили один за другим, прикрывали глаза ладонью, будто их слепил дневной свет, и заученным движением, страшно однообразным, бросали автоматы под ноги солдатам. Малайцев тут же обыскивали и вталкивали в автобус.
Потом пошли заложники. Храбреца Дэшила вели под руки. Фермеры дружно несли свои пустые корзины. По-моему, они прикидывали, кому следует подать счет за их съеденные яблоки.
Наконец, в вагоне остались я и Шеббс, привязанный к взрывному устройству, да копошился у выхода, оглядываясь на нас, коротышка Триммер.
– Я отвяжу вас.
– Оставьте. Это может быть опасно. Я не тороплюсь, – он не потерял ни медлительности, ни достоинства. – Помогите спуститься Триммеру. Мы еще успеем поговорить.
Это прозвучало как обещание.
Я знал, Джек Берримен должен быть где-то здесь. С первым же сообщением о захвате поезда он должен был начать мои поиски. Он должен был знать, что я здесь. Я был уверен, Джек продумал все варианты, даже такой – я нахожусь в поезде не один, а с человеком, который мог подойти ко мне в Спрингз-6. А значит, Джек уже договорился с сотрудниками, ведущими осаду поезда, о том, что он сразу заберет меня и нашего общего друга… Я хотел, наконец, спихнуть все эти дела на Джека.
Я прошел через весь вагон, чувствуя на спине тяжелый, все понимающий взгляд Шеббса. Торопясь, я помог спуститься со ступенек коротышке Триммеру. Он задохнулся, глотнув свежий воздух. Он что-то шепнул.
– Ну, ну, – сказал я. – Вы хорошо держались, Триммер.
И он вдруг просиял.
– Есть еще кто в вагоне? – настороженно спросил подтянутый армейский капитан. Он держался так, будто только что выиграл историческое сражение.
– Да, – сказал я, загораживая проход, мешая капитану подняться в тамбур. – Там находится еще один человек. Он мой друг. Он привязан к взрывному устройству. Здесь нужен специалист.
Я верил малайцам, вряд ли там, правда, находилась настоящая бомба, но я высматривал Джека Берримена, я хотел, чтобы первым в вагон вошел Джек.
И я увидел Берримена. Я даже махнул ему рукой.
В то же мгновение меня бросило со ступенек вниз. Ослепительная вспышка растопила, расплавила, растворила в себе солнечный свет, никакого звука я не услышал.
“Йооп же сказал, что взрывное устройство – блеф…”
Острым камнем мне рассекло бровь.
“Йооп же сказал, что они лишь хотели поддерживать дисциплину…”
Я ослеп. Я ничего не видел. Я с трудом приподнялся.
Стоя на коленях, я тщетно пытался понять, что, собственно, произошло? Кровь заливала мне глаза, я совсем ничего не видел. Я стирал кровь ладонью, она текла вновь. “Не может быть так много крови…”
P.S
– Мы поторопились… – Доктор Хэссоп был мрачен.
Я невольно притронулся к пластырю, налепленному на лоб и на рассеченную левую бровь. Я поторопился? Как это я поторопился?
Шеф тоже не понял.
– Эл не мог не торопиться, – сказал он – А Джек тоже никак не мог замедлить события. Что, собственно, имеете вы в виду, говоря, что мы поторопились?
– А может, наоборот, мы слишком долго тянули… – доктор Хэссоп даже не взглянул на шефа. – Начинать надо было с человека с перстнем, с того самого, кто предлагал мне купить чудо. Прежде всего следовало найти его.
– Но мы его нашли, – возразил шеф.
– Да, нашли. Но не человека, а труп. К тому же, он был обобран, перстня при нем не было. И думаю, не случайно.
– Где его нашли? – быстро спросил я.
– В подземной Атланте, – доктор Хэссоп хмуро пыхнул сигарой. – С ним здорово поработали, выглядел труп нехорошо.
Я покачал головой.
Подземная Атланта… Не лучшее место для одинокого человека, особенно ночью… Бесконечный лабиринт магазинов, клубов, ресторанов… Где, как не там, отнимать вечный огонь, спрятанный в гнезде перстня?.. Если это дело рук алхимиков, я мог только поздравить их.
– Ладно, – доктор Хэссоп постепенно успокаивался. – Мы не знаем, как связаны эти два человека – тот, что торговал чудом и был убит в Атланте, и тот, которого Эл пас в вагоне. Может, вообще никак. Это, кстати, нисколько не упрощает нашу проблему. Черт! Этот взрыв…
– Но малайцы утверждали и утверждают, что их взрывное устройство чистый блеф.
Доктор Хэссоп медленно поднял на меня глаза:
– И они правы, Эл. Им можно верить, Эл. Более того, именно в этом кроется ваше единственное утешение.
– Не понимаю.
Шеф, я, Джек Берримен – мы дружно переглянулись.
Доктор Хэссоп снисходительно усмехнулся. Он еще был раздражен, но уже видел какую-то зацепку, это давало ему право на некоторую снисходительность.
– Боюсь, Эл, – в основном он обращался ко мне. – Боюсь, Эл, мы еще не готовы к тому, чтобы выиграть у алхимиков. Малайцы не лгут. Их взрывное устройство, действительно, не могло сработать. Хотя бы потому, что никакой взрывчатки в медных цилиндрах не было. Но взрыв-то был, Эл. Взрыв был! Сперва эта вспышка – невероятная, как Солнце. Потом тьма, потому что на мгновенье ослепли. И это, собственно, все. Ни звука, ни осколков. Просто ослепительный шар, мы даже подсчитали его диаметр, испарил треть вагона, дальше даже на дюйм ничего не тронуто. На одном из кресел валялся шерстяной шарф, его даже не опалило… Ах, Эл! Почему ты не вывел этого квазиШеббса вместе с собой, почему ты не обшарил его карманы? Я убежден, при этом человеке что-то было. При нем было что-то такое, о чем мы не можем и думать!
– Ну да, – хмыкнул я. – Антивещество. А может, философский камень.
Доктор Хэссоп не ответил. Он был выше моих дерзостей. Он ткнул пальцем в сторону пишущей машинки и диктофона:
– Садись за стол, мы не будем тебе мешать. Будь внимателен и подробен, я хочу знать все, абсолютно все. Любую мелочь, Эл. Ничего не забудь. Как выглядел этот человек, как он смотрел, как ходил, как смеялся– нам все пригодится. Опиши все подробно, Эл. Я уверен, твои записи нам понадобятся.
– Может, мне все же сначала выспаться?
– Нет, отчетом займешься прямо сейчас. Ляжешь, когда закончишь. И учти, ляжешь здесь, в разборном кабинете, а Джек останется при тебе. Не вздумай выходить даже в коридор Консультации. Ты теперь единственная ниточка, что хоть как-то связывает нас с алхимиками. Мы не хотим, чтобы с тобой что-то случилось. Ну, а выспавшись, ты заново напишешь отчет. Мы сверим твои записи, мы сверим их и с показаниями других свидетелей.
Он невидяще, он оторопело уставился на нас:
– Огненный шар… Ослепительный огненный шар без дыма, без копоти… И все!.. Ни звука, ни осколков… Если даже речь идет всего лишь о новом типе взрывчатки, даже в этом случае мы не можем не продолжить наши поиски. Разве не так?
В разборном кабинете шефа стояла тяжелая тишина.
Потом, не сговариваясь, шеф, Джек Берримен и я дружно кивнули.
Геннадий Прашкевич
Счастье по Колонду
Еще Ньютон сформулировал систему математических уравнений, описывающих эволюцию механических систем во времени. В принципе, если иметь достаточную информацию о состоянии физической системы в некоторый данный момент времени, можно рассчитать всю ее прошлую и будущую историю со сколь угодно высокой точностью.
П.С.У.Дэвис. Системные лекции
1
“… Не хочу никаких исторических экскурсов. Не хочу напоминать о Больцмане, цитировать Клода Шеннэна, говорить о Хартли и Силарде, взывать к духам Винера или Шредингера. Загляните, если хочется, в энциклопедию – там все есть. Я же предпочитаю чашку обандо. Очень неплохой напиток, его многие признают”.
– Джек, – я выключил магнитофон. – Это голос Кея Санчеса?
– Конечно.
– Он всегда такой зануда?
– Ну что ты, Эл, в жизни он гораздо занудливей. Я сходил с ума, так как мне иногда хотелось его ударить.
– Ты не ударил?
Джек неопределенно пожал плечами:
– Зачем? Он достаточно разговорчив.
2
“…Альтамиру закрыли в первые часы военного переворота. Престарелый президент Бельцер бежал на единственном военном вертолете, его министры и его семья были схвачены нашей островной полицией и, естественно, оказались в тесных камерах башен Келлета. Закрыть Альтамиру, кстати, оказалось делом вовсе не сложным: спортивный самолет, принадлежащий старшему инспектору альтамирской полиции (он пытался последовать за вертолетом Бельцера) врезался при взлете в лакированный пароконный экипаж, в котором некто Арройо Моралес, имя я хорошо запомнил, вывозил на прогулку свою невесту. Ехали они прямо по взлетной полосе и данное происшествие надолго вывело ее из строя”.
– Поистине, ни к месту, ни ко времени, – фыркнул я. Меня рассмешил этот Моралес.
– Помолчи, Эл. Если ты каждую минуту будешь нажимать на стоп, мы не управимся с этим делом и за сутки.
3
“…Это был третий военный переворот за год.
Радиостанция, конечно, не работала. По традиции перед переворотом патриоты взрывали центральный пульт. Телецентр же давал на экраны одну и ту же картину: “Пожалуйста, соблюдайте спокойствие”. Выключать телевизор запрещалось. Думаю, запрещалось и взрывать его центральный пульт. Не будь телевидения, как даже в нашей маленькой островной стране вовремя объяснить, что университет закрыт как источник нравственной заразы (я, кстати, потерял работу как злостный разносчик этой заразы), а национальный напиток обандо крайне вреден не только для самого пьющего, но и для его семьи?
О перевороте я узнал случайно. Политикой я давно не интересовался, президент Бельцер, генерал Хосе Фоблес или снежный человек, привезенный с Гималаев, это мне было все равно Но тишина, вдруг охватившая Альтамиру, удивила меня. Как обычно, я сидел на берегу ручья, готовясь принять первую чашку обандо. И как обычно, я заранее возмущался появлением единственного вертолета над головой. Но вертолет не появился. Со стороны города слышалась еще стрельба, но потом и она стихла, и я услышал необыкновенный шорох, шелестение – летали стрекозы.
Впрочем, и грохот выстрелов, и мертвая тишина кажутся мне одинаково опасными. Одна святая Мария знает, прав ли я. Конечно, тишина, нарушаемая лишь стрекозами, приятнее выстрелов, к тому же предыдущую ночь я провел у Маргет, а у моих ног стояла пузатая бутыль с прозрачным обандо. Это крепкий напиток всегда был любимым напитком альтамирцев, и всегда Почему-то его употребление жестоко преследовалось. Президент Бельцер пытался уничтожить частные заводики по производству обандо, генерал Ферш ввел смертную казнь. Я сам в свое время видел списки повешенных – “за злоупотребление обандо”. По закону они должны были быть расстреляны, но с патронами всегда было туго, повешение в любом случае дело более экономичное”.
– Народ всегда на чем-нибудь экономит, – усмехнулся я.
– Чаще всего на веревке, – Джек понял меня. – Может, это и правильно.
4
“…В то утро, когда стихли выстрелы и я услышал шелест стрекоз, я, как уже говорил, сидел на берегу холодного ручья в очень удобном, в очень укромном месте, рядом со старой мельницей, принадлежавшей Фернандо Кассаде. Не торопясь, предчувствуя, предвкушая истинное удовольствие, я сбросил с ног сандалии. Обнаженные ноги я столь же неторопливо опустил в воду почти по колено. Только после этого, все так же не торопясь, понимая всю важность процедуры, я наполнил прозрачным обандо весьма объемистую оловянную кружку. Такую кружку следует осушать сразу, залпом, одним махом, иначе велик риск схлопотать нечто вроде теплового удара – таково действие нашего национального напитка.
Впрочем, я все делал по инструкции. Я не новичок в этом деле. Уже через пять минут мощное тепло текло по моим жилам Оно зажигало меня, оно наполняло меня жизнью. Я даже напел негромко древний гимн Альтамиры: “Восхищение! Восхищение! Альтамира – звезда планеты!..” Впрочем, пение никогда не было самым сильным моим увлечением, еще через несколько минут я просто лежал в траве и смотрел в облака.
Мне нравится обандо. Говорю об этом с полной ответственностью. Мне нравится его вкус, его действие. Семь президентов, стремительно сменявших друг друга в течение трех последних лет, как ни странно, не разделяли моего мнения. “Обандо – это яд, обандо – это вред, обандо – это путь к беспорядочным связям”. Не знаю, не знаю. Приведенное изречение выбито каким-то тюремным мастером прямо на стене одной из башен Келлета, но меня это не убеждает. Кто осмелится строить политическую платформу на пропаганде обандо? А вот на его отрицании каждый из президентов получил практически все женские голоса. Замечу при этом, и тоже с полной ответственностью, несмотря на закрытие то того, то иного заводика, количество обандо в Альтамире не уменьшалось. Были годы, когда оно, пожалуй, увеличивалось, но чтобы уменьшалось, этого я не помню.
Я лежал в нежной траве. Я смотрел в небо. Я видел причудливые нежные облака. Я был спокоен.
Было, было, я когда-то учился в Лондоне. Тяжкий город, он далеко. Я встречался там с интересными людьми, мои студенческие работы ценил сэр Чарлз Сноу, я немало вечеров провел со своим приятелем Кристофером Колондом, но Лондон все равно город далекий, тяжкий. Дышится в нем тяжело, его напитки не напоминают обандо. Напитки Лондона приводят к тому, что человек хватается за оружие. Обандо же примиряет.”
– Не слишком ли много он говорит об этом? – спросил я.
– О, нет. Обандо – не такой уж простой напиток. Это перспективный напиток, Эл.
5
“…Было время, я преподавал в университете, было время, я преподавал в лицеях, но университет был закрыт, а из лицея меня уволили, и вряд ли у меня были шансы вновь получить работу. Преподавать – это всегда опасно. Всегда найдется человек, который самые наивные твои слова истолкует по-своему. Небольшие свои сбережения я давно перевел на имя Маргет, что же касается обандо, к которому я привык, за небольшие деньги я всегда получал свою порцию на старой мельнице Фернандо Кассаде или в потайном отделении скобяной лавки Уайта, или у старшей воспитательницы государственного детского пансионата Эль Сасаро”.
– На что вам сдался этот придурок, Джек? – не выдержал я.
– Извини, Эл. Это приказ шефа. Он просил прокрутить для тебя эту пленку. Он хотел бы знать твое мнение об услышанном.
6
“…Я не раз замечал за собой слежку. Особенно, когда гулял по улицам Альтамиры. Некий тип в плоском беретике и в темных очках неторопливо пристраивался за мной и мог ходить за мной часами. Мне, в общем, было на это наплевать, он меня даже не раздражал, и все же весть о новом перевороте я почему-то принял прежде всего через этого сотрудника альтамирской полиции – ведь новый режим мог не только лишить его работы, но и уничтожить.
Наверное, так и случилось.
Но возвращаясь вечером с мельницы старого Фернанда Кассаде, я неожиданно попал в лапы военного патруля.
Они вышли на улицу недавно – их серые носки нисколько еще не запылились. Но они чувствовали себя хозяевами, ведь по ним никто не стрелял. Мордастые, в серых рубашках, в серых шортах, с автоматами на груди, в сандалиях на тяжелой подошве, чуть ли не с подковами, в шлемах, низко надвинутых на столь же низкие лбы, они выглядели значительно. Чувствовалось, что им приятно ступать по пыльной мостовой, поводить сильными плечами, держать руки на оружии; заметив меня, офицер, начальник патруля, очень посерьезнел.
– Ты кто? – спросил он.
Растерянный, я просто пожал плечами. Конечно, это была ошибка. Меня сбили на пыльную мостовую.
– Ты кто? – переспросил офицер.
Из-за столиков открытого кафе на нас смотрели лояльные граждане Альтамиры. Они улыбались, новая власть казалась им твердой. Им понравились патрульные, так легко разделавшиеся с опустившимся интеллигентом. Они ждали продолжения.
– Я Кей. Я просто Кей Санчес, – наконец выдавил я.
Пыль попала мне в глотку, в нос, я чихнул. Наверное, это было смешно, многие за столиками засмеялись. Многие за столиками находились уже под волшебным действием обандо, а над террасой уже высветились первые звезды, воздух был чист, новый режим, несомненно, опирался на крепких парней – почему бы и не засмеяться.
Улыбнулся и офицер.
– Я знал одного Санчеса, – сказал он. – Он играл в футбол и кончил плохо”.
7
“…Пыльный, помятый, я наконец попал домой. Патрульные отпустили меня, узнав, что я обитаю в квартале Уно. Не такой богатый квартал как, скажем, Икер, где всю жизнь прожил мой приятель Кристофер Колонд, но все же. Я толкнулся в дверь, и открыла ее Маргет. Она маленькая и темная, всегда загорелая и живая, с блестящими глазами – она всегда зажигала меня. Как Солнце, как женский шепот, как чаша обандо.
– Где ты так извозился?
Я покачал головой. Мне не хотелось хаять патрульных, в конце концов, они ведь не избили меня. Они только узнали мое имя. В конце концов, я сам виноват, незачем было тянуть время, надо было отвечать сразу, тогда я бы не вывалялся в пыли.
– Устал? – Маргет повернулась к зеркалу, проводя какую-то неясную мне косметическую операцию. – Как странно, Кей… А вот новый президент, говорят, никогда не устает, Кей. У него много помощников, но главные дела он все равно делает сам. Окно его кабинета не гаснет даже ночами, Кей. Это уже проверено. Я сама ходила смотреть на его окно, Кей, – полураздетая Маргет молитвенно сложила руки на груди. Я бы предпочел, чтобы она их опустила. – Как ты думаешь, Кей, может новый президент пользоваться какими-нибудь стимулирующими препаратами?
Я пожал плечами:
– Зачем?
– Ну как! – удивилась Маргет. – Он устает. Ему надо снимать усталость.
– Чашка обандо. Этого достаточно.
– Ладно, – засмеялась Маргет. – Твоя вечерняя чашка на столе. Но жизнь, Кей, начинается новая. Наш новый президент обещает всем дать работу.
– Даже физикам? – усмехнулся я.
– Даже физикам.
– Забавно. Предыдущий президент обещал покончить с обандо… Любопытно будет взглянуть на нового. Таких странных обещаний по-моему еще никто не давал.
– Он обещал работу всем, Кей. Напрасно ты злишься.
Я кивнул. Я знаю, я не подарок. Много лет назад в Лондоне я тоже не был подарком. Но там было только два альтамирца – я и Кристофер Колонд, и мы находили общий язык, несмотря на то, что Кристофер провел свое детство в квартале несомненно более богатом, чем мой. Собственно, весь квартал Икер, где жил Кристофер, принадлежал одной семье – семье Фершей-Колондов. Эта семья дала Альтамире пять президентов, это же позволяло Кристоферу не ломать голову над будущим, забыть о сложностях, о которых не всегда мог забыть я. Впрочем, кое-что нас связывало. Кристофер мог, например, в самом разгаре карточной игры бросить карты. “Я проиграл”, – говорил он, и как-то само собой считалось, что он прав. Если ты приходил занять у него денег, он мог сказать: “У меня сейчас ничего нет, но ты можешь пойти к Тгхаме”. Тгхама был негр, то ли из Камеруна, то ли из Чада, и чаще всего сам занимал деньги. “Уверен, Тгхама тебя выручит”. И Тгхама выручал. Когда ты приходил к нему, оказывалось, он только что получил наследство. Никто не знал, как это получается у Кристофера, все просто привыкли к этой его особенности. И, наверное, только я мог бы что-то о ней сказать, ибо судьба, как и Кристофера, не обошла меня.
Это начиналось с недолгой головной боли, с головокружения, но затем ты вновь входил в норму, хотя жизнь теряла цвета и вгоняла в апатию. Вовсе не просто так. Ведь стоило сделать усилие, и ты сразу видел всю свою прошлую жизнь, что там с тобой случилось и что ты сам натворил, и столь же ясно ты видел и будущее– все, что там с тобой случится и что ты там еще натворишь. “Ма, – говорил я матери, будучи еще лицеистом. – Ты принесешь мне миндальное пирожное? – “Какое еще миндальное пирожное?”-бледнела мама, а отец подозрительно посматривал на меня: “Кей, мы можем заказать любые пирожные. Зачем утруждать маму?” – “Нет, – говорил я упрямо, – я хочу попробовать то, которое господин Ахо Альпи приносит прямо в спальню” – “Что такое? – бледнел отец, и усы его вздергивались, как живые. – Ты был в спальне у господина Ахо Альпи?” – “Ну что ты, папа. Кто меня туда пустит. Но ведь мама собирается там быть”.
Боюсь, я не понимал тогда, что время делится на будущее и на прошедшее. Я одновременно жил как бы сразу во всех временах, я еще не умел точно различать время, когда моя мать уже побывала в спальне господина Ахо Альпи, и время, когда она еще только обдумывала такую возможность. Более того, долгое время я считал, что многие люди чувствуют так же, как и я. Только когда я увидел наяву, к чему могут привести такие мои особенности, я научился выделять момент настоящего. Я научился, как все, жить всегда в настоящем моменте, хотя и оставлял для себя небольшой зазор. Он давал мне возможность в любой компании чувствовать себя свободно. Возможно, поэтому меня и ценил сэр Чарлз Сноу, он любил свободных людей. Впрочем, такой же эффект давала и чашка обандо, при этом я обходился без головной боли и головокружения. Со временем я все реже и реже прибегал к своим странным возможностям, а если честно, будущее всегда казалось мне столь же скучным, как и прошедшее. Сегодня президент Ферш, завтра президент Фоблес, послезавтра Бельцер, но ведь там, впереди, если смотреть внимательно, опять Ферш, опять Фоблес, опять Бельцер, и снова, и снова… И все они похожи друг на друга. Это, последнее, я знал не понаслышке. Я, например, хорошо помнил президента Къюби. Он был отчаянно усат, он был предельно решителен. При этом, говорят, он был не худшим президентом, по крайней мере, именно при нем Кристофер Колонд и я, Кей Санчес уехали, в Лондон, и нам оплачивали дорогу и проживание. Потом Къюба расстреляли как предателя революции, и его место занял некто Сесарио Пинто. Он не имел веса среди военных, поэтому очень быстро попал в башни Келлета. Потом был Ферш, потом был Ферш-старший, Ферша-старшего застрелил племянник Къюби – Санчес Карреро, но и ему не удалось поуправлять Альтамирой долго… Но, в сущности, все они были одинаковы. И этот новый президент, который произвел такое впечатление на Маргет, тоже, наверное, какой-нибудь Ферш. Видимо, я сказал это вслух. Маргет возразила:
– Да, он из Фершей, но он вовсе не какой-нибудь… Кристофер, вот как его зовут… Правда, красивое имя?
– А фамилия? У него нет фамилии?
– Почему ты так говоришь? – испугалась Маргет.
Я пожал плечами:
– Обычно имя ведет за собой фамилию. Всегда хочется, чтобы имя и фамилия стоили друг друга. Имя Кристофер, на мой взгляд, вполне стыковалось бы с фамилией Колонд.
– А-а-а… Ты уже знаешь, – разочарованно протянула Маргет.
Я пожал плечами. О том, что у нас новый президент, я, конечно, знал, но его имя меня не интересовало. И то, что новый президент оказался однофамильцем моего старого приятеля, ничуть меня не взволновало. Уютно устроившись в кресле, я принял еще чашку обандо и с удовольствием косился на Маргет, заканчивающую свой вечерний туалет.
– Я почти до полночи простояла под окном президента, – радовалась Маргет. – Нас было там много. Мы стояли, затаив дыхание. Свет в кабинете президента не погас, Кей.
– Наверное, придумывал занятия для своих патрулей, – усмехнулся я.
– Для каких патрулей, Кей?
– Для военных. Для тех, что ходят по улицам.
– О чем ты, Кей? Я весь день провела в городе, я не встретила на его улицах ни одного патруля.
– А ты выгляни в окно… Смотри туда, за деревья…
– О! – испугалась Маргет. – Там стоит офицер, там сидят солдаты. Зачем они там, Кей?
– Не знаю. Но это наш офицер; Маргет, – я сказал это чуть ли не с гордостью. – Он поставлен, чтобы следить за ними.
И спросил:
– Ты правда не видела таких в городе?
– Святая Мария! Правда!
– Значит, они действительно наши…”
– Что вы там устроили в этой Альтамире, Джек?
– Слушай внимательней. Было бы хорошо, если бы ты и впрямь ничего не понял.
8
“…Ночь тянулась долго. Мне мешала звезда в открытом окне. Она была яркая и колола глаза. К утру она, конечно, исчезла, а я встал невыспавшимся. Почему-то меня волновало это неожиданное совпадение имен нового президента Альтамиры и давнего моего приятеля по Лондону.
Невыспавшийся, сердитый, я решил сразу же наведаться к старой мельнице Фернандо Кассаде. Патруль, конечно, не спал, но я сумел уйти незамеченным и так же незаметно вернулся часа через три. Мой маленький подвиг наполнил меня уверенностью. Я не знал, зачем патруль приставлен к моему дому, но почему-то мне показалось, что я всегда смогу его обвести вокруг пальца. Разумеется, эту уверенность внушили мне две – три чашки обандо, но все равно это была уверенность. Маргет, вернувшаяся с работы, оценила мое состояние:
– Хорошо, что ты дома. Я не хочу, чтобы ты ходил на мельницу, Кей. Мне не нравятся твои патрульные. Я приглядывалась к ним, у них нехорошие лица. Ты скоро получишь работу, Кей. Вот увидишь, это будет скоро.
Она загадочно глянула на меня.
– Угадай, что я принесла?
– Бутыль обандо. Ну, того, которое производили когда-то на заводике Николае. Помнишь, жил такой эмигрант?
– Обандо! – фыркнула она, но сердиться не стала. – Я принесла тебе портрет нового президента.
– Ты его купила? – я был изумлен.
– Ну что ты, Кей, – засмеялась Маргет. – В Альтамире снова выходит газета. Она выходит под старым названием – “Газетт”. Портрет нового президента занимает чуть ли не всю первую страницу. Вот посмотри.
И похвасталась:
– Теперь мы каждый день будем получать “Газетт”. И бесплатно. Это дар нового президента народу.
Я не успел дивиться. “Газетт”… Такую новость следовало переварить. Это не телевизор, постоянно показывающий одну и ту же картинку: “Пожалуйста, соблюдайте спокойствие”. И выключить его нельзя, а вдруг именно сейчас и пойдет некое важное сообщение?
– А как дело с патрулями, Маргет? Их много в городе?
– Я не видела ни одного, Кей.
– Но ведь наш патруль вон он!
– Они, наверное, охраняют нас.
– От кого, Маргет?
– Я не знаю.
В этом ответе вся Маргет.
Усмехнувшись, я развернул “Газетт”.
Она имела подзаголовок – “Для вас”. Она печаталась на шестнадцати полосах в один цвет, она выглядела весьма аккуратной. Видимо, аккуратности придавалось какое-то особое значение. Почти всю первую полосу действительно занимал портрет президента Кристофера Колонда; несмотря на густые усы (раньше Кристофер не носил усов), я сразу узнал своего приятеля по годам, проведенным в Лондоне. Те же внимательные черные глаза, все видящие и сравнивающие.
