Текст книги "День гнева (сборник)"

Автор книги: Сергей Снегов

Соавторы: Север Гансовский,Сергей Булыга,Александр Бачило,Виталий Забирко,Владимир Григорьев,Борис Зеленский,Вера Галактионова,Бэлла Жужунава,Александра Богданова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Из широко растворившихся дверей вокзала вывалила на холодный перрон компания малайцев. Десять, может двенадцать человек, я не считал. Какой смысл? Все они были похожи друг на друга, у всех в руках были длинные, явно тяжелые саквояжи. Они неплохо прибарахлились в Спрингз-6. Шкуры бобров. Я усмехнулся. Где-нибудь в их Малайе только этого и не хватало. Я не понимал, что они тут делают. Чем хуже в каком-нибудь Куала-Лумпуре или в другом городке с не менее змеиным названием?.. Они обтекали меня, низкорослые крепкие, живые, я шагнул в сторону, чтобы не мешать им, и в этот момент тяжелый саквояж с силой ударил меня по колену.

– Полегче, братец!

В саквояже явно находились какие-то металлические детали. Его хозяин, маленький, смуглый, голова его еле доходила до моего плеча, что-то быстро сказал. Его голос прозвучал сердито, чуть ли не угрожающе, но больше всего мне не понравились его глаза – глубокие, черные, яростно посверкивающие. Глаза фанатика. Он сказал что-то еще, но его окликнули – “Пауль!”, кто-то из малайцев подхватил его под руку и увлек в сторону. Он яростно оглядывался, но вернуться ему не дали. Издали, из-за деревьев, уже прорывался, дробился на рельсах луч прожектора. Плевать я хотел на этого маленького малайца, если даже он угрожал мне. Гораздо больше меня трогало другое: ко мне так никто и не подошел. Был ли это человек в старомодном долгополом пальто, о котором говорил кассир? Я не знал этого. Оставалась последняя надежда: возможно, он отыщет меня в поезде…

Я помог войти в вагон фермерам с их тяжелыми корзинами и двум – трем старикам. Я незаметно оглядывался. Я дождался того момента, когда перрон совсем опустел. Стоя на подножке я смотрел, как медленно поплыл от меня перронный фонарь. Да, в Спрингз-6 ничего не случилось.

2

Еще место работы, Эл, выбирай его тщательно. Выбирай его так, чтобы оно не бросалось в глаза, чтобы оно всегда было для тебя удобным

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе доктора Хэссопа.

Я вошел в третий от головы поезда вагон. Всего их, кажется, было семь. Я еще удивился: для кого, собственно, пускают ночью семь вагонов? Малайцы вряд ли пользуются этой линией часто, а те три фермера с корзинами, которым я помогал, вполне могли бы ехать И утром. Старики в счет не шли. Почему бы им не подать в ночном поезде? Может, скорость, погромыхивание колес на стыках окрашивают их ночное одиночество? Удивил меня и подвыпивший усатый франт в распахнутом плаще, из-под которого виднелся темный костюм прекрасной тонкой шерсти. В руках у него была тяжелая деревянная трость. Присев, он положил на нее руки и высокомерно, даже презрительно поглядывал на моих бобров с корзинами, потом голова его опушилась, он подался к стене и скоро уснул. Мне было все равно, куда он едет, откуда он возвращается. Ничто в его биографии меня не интересовало и не могло интересовать.

Я вышел в тамбур и закурил.

Мне не повезло, дело не выгорело. Запоздало подумал: послать в Спрингз-6 могли и Шмидта. Он человек терпеливый, он бы получил удовольствие от прогулки по городу – он вырос в таком же.

Я смотрел в окно.

Деревья действительно красноватые… Наверное, под ними растет шалфей… Легко и странно несло из-за окна прелой листвой… Где-то там, за буграми, за откосами гор есть, наверное, ручьи, перегороженные плотинами настоящих бобров…

Осень.

В Спрингз-6 никто ко мне не подошел…

Почему?

Доктор Хэссоп всегда умел увлекать, но, в свою очередь, шеф никогда не тратился на прожекты. А эту поездку шеф одобрил. С большим интересом он отнесся и к встрече доктора Хэссопа с незнакомцем. Это ж какая температура должна была быть развита в гнезде перстня, чтобы раскурить, разжечь сигару? И это странное обращение – милорд… Весьма редкое по нашим дням обращение… Оно звучало бы иронично, не будь оно обращено к доктору Хэссопу… А может, это был алхимик, кто-то из тайных мастеров, продолжающих свои странные поиски и в наше время? Кто-то из тех загадочных людей, что, незамечаемые, влияют на судьбы мира, кто-то из тех загадочных мастеров, чье существование всю Жизнь мучило и волновало доктора Хэссопа и связи с которыми оно терпеливо искало опять же почти всю Жизнь?..

Алхимики… В наше время…

Я усмехнулся.

Ни один коллега доктора Хэссопа не стал бы и рассуждать на эту тему всерьез, да, собственно, и сам доктор Хэссоп, говоря об алхимиках, имел в виду вовсе не всю эту необычайно широкую область, что включает в себя и религию, и философию, и магию, и науку, и искусство, – он говорил о неких тайных мастерах, объединенных в один великий союз, в одну единую тайную мастерскую. И не случайно рядом с наукой здесь стоят искусство и артистизм, ведь именно артистизм позволяет, пользуясь одной и той же кистью, одному создать простенький наивный рисунок, а другому Джоконду. А разница между простеньким рисунком и Джокондой, несомненно, есть.

Алхимик – художник, прежде всего художник. Эта точка зрения была близка доктору Хэссопу. Глупо утверждать, говорил он, что алхимики вымерли, как вымерли динозавры или кондотьеры. Он, доктор Хэссоп, сам имел дело с золотом такой чистоты, которую нельзя получить промышленным путем… Искусство… В результате работы алхимика всегда возникает уникальная неповторимая вещь. Тайный мастер знает не только технологию, он владеет еще и магией слов. Бессмысленно для непосвященных, они открывают мастеру вход туда, куда никогда не сможет заглянуть человек случайный.

Великое деяние. Искусственное золото. Философский камень.

Великое деяние.

Доктор Хэссоп (вслед за Альбертом Великим) определил это так.

Я листал досье, которое доктор Хэссоп вел чуть ли не с начала тридцатых годов. Золото невероятных проб, время от времени попадающее в руки исследователей, судьба невероятных изобретений, могущих повернуть человеческую историю или вообще ее остановить, изобретатели, взлетающие на воздух при таинственных взрывах, вдруг потрясших их лаборатории… Наверное, есть нечто высшее в самом желании вступить в состязание с природой, творить наравне с нею…

Доктора Хэссопа я всегда слушал внимательно.

Алхимики? В наши дни? А почему нет? Зачем придираться к словам? В конце концов, любой человек, пытающийся при помощи химических реакций и магических заклинаний понять, что в этом подлунном мире возможно, а что невозможно, а если невозможно, то почему, может быть назван алхимиком.

Искусственное наичистейшее золото? Почему нет?., философский камень? Почему нет?..

Особенно философский камень… Уроборос… Две змеи, красная и зеленая, пожирающие друг друга…

Философский камень…

Доктор Хэссоп обожал архаичную терминологию. Я относился к ней проще. Философский камень? Почему не сказать – катализатор? Универсальный катализатор, способный трансмутировать ртуть в золото, единственный, как сам Космос… Интерес шефа и доктора Хэссопа с практической стороны был вполне объясним: владея философским камнем, ты становишься королем вещей.

“Возьми необходимое вещество, – так определял философский камень один из алхимиков Раймунд Лулий, – отпусти его часть в тысячу унций ртути, получишь красноватый порошок. Прибавь унцию этого порошка к тысяче унций ртути, и ртуть превратится в красноватый порошок. Возьми унцию этого порошка и отпусти ее в тысячу унций ртути, вся она превратится в необходимое вещество. Положи унцию полученного необходимого вещества в тысячу унций ртути, и вся она превратится в золото.

Более чистое, чем природное…”

Возьми и получишь!.. Хорошо бы еще узнать, как все же можно получить необходимое вещество…

Я усмехнулся.

Ладно, золото, более чистое, чем природное… Ладно, философский камень, уроборос… Ладно, перстень, в гнезде которого затаен адский огонь… Но где человек, который должен был подойти ко мне на улицах бобрового городка Спрингз-6? Какие тайны стоят за этим человеком? Может, порошки для получения наследства – те тончайшие яды, следы действия которых в организме не обнаруживает самый дотошный анализ? Или, может, секрет герметической закупорки? Из древних рукописей следует, что алхимики умели и это. В их сосуды при нагревании не могла проникнуть даже окись углерода, а она ведь проникает и сквозь керамику и сквозь металл. Или греческий огонь? Почему бы и нет. Ни один даже самый либеральный режим, я уж не говорю о режимах жестких, не отказался бы от вещества, действие которого во много раз превосходит действие напалма. Или красители, секретом которых владели те же алхимики?..

В конце концов, не все ли равно? – решил я. – Если шеф отправил меня в Спрингз-6, охота стоила таких усилий. Что бы ни стояло за неизвестным, не явившимся на свидание, Консультацию это интересовало. Мы всему могли найти рынок и покупателя. Понятно, гоночные моторы, электроника, радарные тормоза – дело более ясное и конкретное, но почему, собственно, нам отказываться от порошков Нострадамуса, дарящих человеку некие невероятные парапсихологические возможности, от “напитка забвения”, безболезненно лишающего памяти любого самого здорового человека, или, скажем, от секрета холодного свечения? Известно, что обыкновенный светлячок светится благодаря люцеферазе, органическому катализатору, известен, понятно, и состав люцеферазы, но кто может убедительно воспроизвести названное явление в промышленных масштабах? А ведь судя по сведениям, почерпнутым из старинных рукописей, алхимики работали при самодельных лампах холодного свечения, и эти лампы, не нагреваясь, светили десятилетиями.

Алхимики…

В грязных закоулках средневековых трущоб, в подземельях готических замков, в тайных лабораториях, укрывшись от суеты и от глаз чужих, они веками искали свой философский камень. Возможно, им и впрямь иногда везло. Тогда перед их изумленными, воспаленными от ночных бдений глазами светилась щепоть странного вещества. Оно обжигало, оставаясь холодным, оно почти не имело веса, оно казалось прозрачным.

Алхимики…

Их отлучали от церкви, обвиняли в связях с потусторонними силами, их подвешивали для острастки на крючьях, их сжигали на кострах… Откуда их чудовищное упорство? И почему, собственно, им не продолжать свои поиски и сейчас?

Я доверял доктору Хэссопу. Если эксперимент описан, эксперимент можно повторить. Но где найти ясное описание?

Доктор Хэссоп (в тот вечер шеф и я сидели в его домашнем кабинете) усмехнулся. Помедлив, он повел головой и кивнул в сторону гравюры, украшающей одну из стен. Он считал эту гравюру созданием монаха-бенедиктинца Василия Валентина (по моим сведениям такого монаха в ордене бенедиктинцев никогда не было) – одна из двенадцати, гравюры-ключи, иллюстрирующие трактат, посвященный Великому деянию.

– Что ты видишь на гравюре, Эл?

Я всмотрелся внимательно.

Король в мантии, в шляпе, жезл в руке; королева, любующаяся цветком; за спиной короля замок, роща непонятных деревьев, в левом углу гравюры лисица прыгает через огонь, в правом старик занимается своим мне непонятным делом…

– Я не очень силен в искусстве, но выписано все натурально.

Я хитрил.

– В искусстве! – фыркнул доктор Хэссоп. Он уловил мою иронию, но не желал ее принимать. – Это ключи, Эл. Это и есть ключи к тайне Великого деяния. Все те же символы, Эл, – Солнце – золото, Луна – серебро, Венера – медь…

Он мог и не объяснять. Я химик, символика старых гравюр была мне знакома. Я сам мог продолжить ее: волк с открытой пастью – сурьма, старик, он же Юпитер – олово… Лиса ест петуха, огонь гонит лисицу – не каждый поймет, что речь тут идет о процессах растворения и кристаллизации…

– Что толку в ключах, – хмыкнул я, – что толку в ключах, если сама тайна утеряна?

– А почему бы нам не найти ее?

Я усмехнулся:

– Ну да… Шептать магические слова, перемешивать в тигле пепел сожженного еретика с золой, взятой с места сожжения…

Доктор Хэссоп нахмурился.

– Эл, – укорил он меня. – Все вещи состоят из атомов, каждый атом занимает вполне определенное место. Поменяй атомы местами, изменится вся вещь. Совсем не обязательно читать заклинания над тиглем, достаточно того, что этим занимается кто-то другой.

– Кто? Где?

– Для этого и существует наша Консультация.

Он повернул голову, и шеф, обрюзгший, усталый, развалившийся в кресле, как старая морщинистая жаба, так и подался вперед, он впрямь веровал в теории старика.

Я тоже отдавал старику должное: доктор Хэссоп говорил убедительно.

Ртуть, влажная и холодная, ртуть, горящая и сухая. Наверное, потому ртуть и соединяет в себе природу всех четырех стихий – воды, земли, духа, огня, а разве не они составляют Вселенную? Каждый из этих элементов обладает способностью превращаться в другой. Отсюда: все из ртути! Небольшая трансформация, действительно небольшая, и та же ртуть превратится в золото. Совсем небольшая трансформация – нужно лишь выбить один протон из ядра ртути. Этого достаточно, чтобы ртуть превратилась частично в золото, частично в платину, в таллий, в другие стабильные изотопы ртути…

– Конечно, – я спорил, собственно, по инерции. – Осталось лишь доказать, что древним алхимикам была известна тайна холодной ядерной реакции.

– А почему нет? – Доктор Хэссоп нисколько не был смущен. – Такую реакцию вполне можно осуществить, если иметь под рукой вещество, способное испускать антипротоны. Ты, Эл, возьмешься утверждать, что философский камень не был таким веществом? Сам подумай, что бы произошло, отпусти мы гран подобного вещества в лужу ртути? – он не сводил с меня глаз, он торжествующе глянул на шефа. – Антипротоны незамедлительно вошли бы в реакцию с протонами ядер ртути. Лужа ртути прямо на глазах превратилась бы в лепешку золота. И, в сущности, такое странное вещество довольно легко представить. Оно должно всего лишь иметь кристаллическую структуру и не проводить электричества. Тогда его кристаллическая решетка будет усеяна некими “дырами” – своеобразными капканами для электронов. Попадая в подобную “дыру”, я, естественно, несколько упрощаю картину, Эл, электрон может оставаться в ней какое-то время, но вот антипротон, Эл, останется там практически навсегда, пока по какой-то причине не распадется сама кристаллическая решетка… А это, в принципе, и есть философский камень, Эл! – доктор Хэссоп откровенно торжествовал. – Понятно, ты спросишь: откуда на Земле такое? Где искать следы?.. Да все там же, Эл, где-то здесь, на Земле, она не столь уж обширна… Скажем, Тибет, камень Чинтамани, таинственный, непонятный камень. Когда крылатый сказочный конь Лунг-та, способный пересекать Вселенную, принес на себе из созвездия Орион шкатулку с четырьмя священными предметами, среди них находился и камень Чинтамани. Говорят, его внутренний жар может оказывать на человека сильнейшее психологическое воздействие. Может быть, речь идет о радиации? А изменением своих качеств камень Чинтамани раскрывает перед посвященными тайны будущего… Большая часть камня Чинтамани со дня его появления на Земле хранится в башне Шамбалы, в обители мудрецов Махатм, но отдельные его кусочки, возможно, появляются время от времени в самых разных частях света… Тот странный камень… – напомнил он нам, – не от камня ли Чинтамани я разжег свою сигару?.. Если так, значит, и сейчас есть люди, владеющие неизвестными нам знаниями.

Он медленно процитировал:

– “И те первые люди преуспели в знании всего, что есть на свете. Когда они смотрели вокруг, они сразу же видели и созерцали от верха до низа свод небес и внутренности Земли. Они видели даже вещи, скрытые в глубокой темноте. Они сразу видели весь мир, не делая даже попыток двигаться; они видели его с того места, где находились…” Я цитирую древний текст, Эл. “Пополь-Вух” – название этого свода должно быть тебе известно… Я убежден, есть скрытые знания, хранящиеся в руках немногих людей, пекущихся о судьбе человечества… Величественный противник, не правда ли? Разве ты не хотел бы схватиться с таким противником?.. В конце концов, таинственный камень Чинтамани, он же и философский камень, мог попасть на Землю самым естественным путем – в виде метеорита… А если это так, Эл, то почему им владеет не Консультация?

Вопрос был сильный. Я пробормотал:

– Вы узнаете истину, и истина сделает вас свободными…

Доктор Хэссоп кивнул. Он был очень серьезен. Он сказал:

– Теперь о главном.

Мы с шефом переглянулись.

Золото, более чистое, чем природное, антивещество, способное сохраняться в земных условиях, порошки для получения наследства, порошки Нострадамуса, напиток забвения, греческий огонь, герметичная закупорка, холодные лампы, светящиеся вечно – и все это еще не главное?

Я был восхищен.

Ну да, я понял доктора Хэссопа. Если существует священный камень Чинтамани, если существуют тайны алхимиков, значит, должна существовать и некая каста, хранящая столь важные знания. Возможно, каста эта считает, что все вышеперечисленное вовсе не пойдет на пользу человечества, как, скажем, не пошло ему на пользу ядерное оружие. Есть много вещей, весьма привлекательных для человечества, но столь же для него опасных. Почему кому-то не взять на себя миссию охранителей, раз уж человечество обожает играть в войны? К слову, великий Ньютон нисколько не сомневался в существовании тайных, скрытых от нас знаний и, естественно, неких обществ, охраняющих эти знания.

Доктор Хэссоп процитировал:

– “Существуют и другие великие тайны, помимо преобразования металлов, о которых не хвастают посвященные. Если правда то, о чем пишет Гермес, эти тайны нельзя постичь без того, чтобы мир не оказался в огромной опасности…”

Доктор Хэссоп внимательно взглянул на меня.

Известно множество сохранившихся с древних времен рукописей алхимиков. Тысячи алхимиков спешили изложить на пергаменте и на бумаге некие сведения, которые казались им чрезвычайно важными, которые не должны были исчезнуть вместе с ними. А с некоторых времен работы их стали подпадать под некий тайный контроль… Чей?.. Точного ответа нет, можно только догадываться… Еще в третьем веке до нашей эры индийский император Ашока, потрясенный видом поля боя, усыпанного истерзанными окровавленными трупами, навсегда отказался от войн, от любого насилия и посвятил свою жизнь наукам, основав, возможно, одну из таких вот тайных каст хранителей и сберегателей опасных знаний. Общество это или каста вошло в историю под названием Девяти Неизвестных, и разве существовало оно одно?

– Вы думаете, такие общества могут существовать и сегодня?

– Что может им помешать? Деятельность подобных обществ не может быть прерывистой.

– И они могут хранить тайны неизвестного нам оружия?

– Разумеется.

– А доказательства? Следы?

Доктор Хэссоп неторопливо откинулся на спинку удобного кожаного кресла:

– Доказательства? Ты же листал досье, Эл… А этот перстень с огнем в гнезде… Разве этого мало?

Мы помолчали. Потом шеф сказал:

– Конечно, мы рискуем, Эл. Но чем мы рискуем? Средствами.

– Не только, – усмехнулся я. – Кое-кто рискует и жизнью.

– Это так. Но риск – это твоя работа. А любая находка, связанная с алхимиками, может подарить Консультации невероятные возможности, Эл…

– И вы знаете, где искать? Вы нашли выход на алхимиков?

– Мы не знаем, Эл, выход ли это, но кое-что мы нащупали. Это очень тонкая ниточка, с такими умеешь работать только ты. Ты отправишься на станцию Спрингз-6, это совсем крошечная станция в бобровом штате. Все, что от тебя потребуется, Эл, это терпение. Ты будешь гулять по улицам, заходить в аптеки и в лавки, бродить по перрону, думать о вечности. Потом к тебе подойдет человек.

– Думать о вечности, это обязательно?

– Можешь думать о бабах, Эл, это неважно.

– А потом ко мне подойдет человек… Как я его узнаю?

– Тебе не надо его узнавать. Он сам узнает тебя. Мне не нравится такой подход, но мы были вынуждены согласиться на это. Никаких других условий у нас не приняли. Человек, который к тебе подойдет, возможно, и выведет нас на алхимиков.

– И что же он мне передаст? Золото, более чистое, чем природное? Порошки Нострадамуса? Философский камень?

– Не шути так, Эл. Он назовет тебе адрес. Я не знаю, что это будет за адрес. Может, предместье Каира, может, катакомбы Александрии. А может, это будет мадрасский или афинский адрес, я ничего не знаю, не могу даже предполагать. Но если, Эл, мы получим адрес, нас ничто уже не остановит.

– А если он раздумает? Если он не назовет адреса?

– Именно поэтому мы посылаем тебя, Эл, – шеф наклонил голову и смотрел на меня холодно, с полным пониманием ситуации. – Главное, чтобы этот человек подошел к тебе. Если он подойдет, ты обязан вырвать у него адрес. Как, – это уже твое дело. Я знаю, ты все умеешь, Эл. В данном случае ты абсолютно свободен в действиях, и пусть тебя ничто не смущает.

Доктор Хэссоп согласно кивнул. Было видно, что они много обо всем этом думали. Есть много вещей, что развязывают язык самого сдержанного, самого молчаливого человека. Чтобы кого-то разговорить, совсем не нужен испанский сапог, правда, Эл?

– Спрингз-6 – убогое, заброшенное местечко, Эл.

Я кивнул. Я уже проглотил информацию. Ничего больше они мне не обещали, но дело выглядело достаточно ясным. Я уже собирался встать, когда шеф, будто вспомнив что-то, сунул руку в карман и извлек из него фотографию.

– Вот кстати. – заметил он, – ты помнишь этого человека?

Я засмеялся:

– Надеюсь, в Спрингз-6 ко мне подойдет не он?

Шеф строго наклонил голову:

– Разумеется, не он. Но этот человек, Эл, нас тоже интересует. Уверен, при встрече надо ему помочь.

Человека, изображенного на фотографии, я, конечно, узнал.

Бобровый штат не случайно называют еще штатом тертых людей. В свое время они шли с востока, шли долго, они осели в этих краях прочно. Их скрипучие фургоны, их длинноствольные ружья вселяли ужас в индейцев. Но человек с фотографии попал в бобровый штат не на фургоне. Он попал туда с воздуха.

– Внимательно приглядывайся к людям, Эл, ты это умеешь. Внимательно приглядывайся к каждому человеку.

В Спрингз-6 я приглядывался к каждому человеку, не моя вина, что нужный человек ко мне так и не подошел…

Я вздрогнул.

Где-то в голове поезда щелкнуло несколько выстрелов (похоже на автоматные), поезд дернулся и, кажется, начал сбавлять ход. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил о маленьком малайце, которого его приятели назвали Паулем. Он мне страшно не понравился при нашей стычке на перроне, и сейчас, услышав выстрелы, я почему-то вспомнил о нем.

Хлопнула дверь тамбура.

Я оглянулся.

Мои предчувствия меня не обманули: это были малайцы. Их было двое, и один из них ткнул меня в бок стволом короткого армейского автомата. Теперь я понял, чем были заполнены их тяжелые саквояжи… Понял я и то, что сопротивляться бессмысленно.

3

Начни свое дело в срок и вовремя его кончи. Совсем не спеши, не надо спешить, зачем нам спешить, Эл? Но никогда не медли, медлят проигрывающие.

Альберт Великий (“Таинство Великого деяния”) в устном пересказе Хэссопа.

Оказалось, малайцы знают не только свой пронзительный носовой язык. Обыскав меня, внятно и ясно, даже не прибегнув к помощи прикладов, они объяснили мне, куда я должен пройти и где должен сесть.

Я не возражал.

Они не казались теперь шумливыми, как полчаса назад на перроне, зато я никак не мог подсчитать – сколько их? Они входили и выходили, все были похожи друг на друга, и то я вдруг убеждал себя, что их не более семи, то вдруг начинало казаться, что их не менее дюжины. Впрочем, благодаря натренированной памяти, я сразу смог выделить из них троих и прежде всего, конечно, Пауля – того самого, с кем столкнулся на перроне. Он тоже не забыл об этом, он остро, он нехорошо косился в мою сторону, чем-то я его здорово задел. Второй, некто Йооп, так запомнилось мне его имя, сразу присел в углу вагона и, зажав автомат между ног, сидел там тихо, похожий на обезьяну, обряженную в спортивный костюмчик и в мягкий тонкий берет. Третьего из тех, кого я выделил, звали Роджер, похоже, малайцы его слушались. По крайней мере, именно к нему бежали они с вопросами. А запомнить его было легче всех – левую его щеку пересекал короткий, грубо залеченный шрам. Как ни странно, Роджера это нисколько не портило, и со шрамом на щеке он выглядел привлекательнее своих приятелей.

Что же касается пассажиров, которых согнали в вагон со всего поезда, их оказалось меньше, чем я думал – человек тридцать, от силы тридцать пять. Они даже не заполнили вагон. Среди них я увидел, естественно, усатого франта в отличном темном костюме из тонкой шерсти (плащ он держал в руке) и с резной тростью. Он явно был с юга, от него так и несло магнолиями.

Здесь же сидел мамалыжник из Теннеси, он сам так представился. Он ехал в гости к сестре и экономил на ночном поезде. Совершенно растерянный, он успел это рассказать за считанные минуты. Казалось, он ждал утешения, но ему понимающе кивнули лишь фермеры, постаравшиеся как можно поглубже заткнуть под сидения свои большие плетеные корзины. Явно потомки мормонов и сами мормоны – плотные, белобрысые, нравственные, трудолюбивые. Не знаю почему я так подумал, скорее всего по ассоциации все с той же “Книгой Мормона”.

Остальные, похоже, были местные – пожилые люди, смирные, как бобры. Никто из них ни в чем не перечил малайцам, впрочем, и малайцы не вели себя грубо. Бросив на пол пару пластиковых мешков, они подняли на ноги меня и мормонов:

– Быстро! Заклеить окна!

В мешках оказались старые газеты и клейкая лента.

Мормоны и я, а потом еще два бивера-добровольца, взялись за дело. Поезд к этому времени остановился, похоже посреди большой лесной поляны, но, может, я просто не видел в темноте деревьев. Малайцы сосредоточились у входов, среди них стоял и Пауль, я старался не оборачиваться в его сторону. Но даже Пауль забыл про меня, так малайцев заворожили мормоны. Они действительно умели трудиться, они трудились аккуратно и споро, они трудились, как пчелы, очень скоро окна были заклеены газетами.

Я воспользовался моментом.

– Кажется, там стреляли… – Я кивнул в ту сторону, где должен был находиться локомотив – Надеюсь, никто там не пострадал?

Роджер, человек со шрамом, усмехнулся:

– Машинист корчил из себя героя. Его подстрелили.

И пояснил нам:

– Нам нужны не герои. Нам нужны заложники.

– Где мы остановились?

Роджер счел меня слишком назойливым:

– Сядь на свое место и помолчи.

Он был чуть ли не вдвое ниже меня, но оружие давало ему абсолютное преимущество. Я пожал плечами:

– Может, машинисту нужна помощь? Я умею перевязывать раны.

– Помощь? Машинисту помощь уже не нужна.

Двери со стороны локомотива вдруг раздвинулись, вошли еще два малайца, оба с автоматами. Они удовлетворенно взглянули на заклеенные окна, а потом рассадили пассажиров парами, заодно связав створки раздвижной двери крепкой тяжелой цепью, извлеченной из кожаного саквояжа. На эту же цепь, работая осторожно, вдумчиво, они подвесили на растяжках три рубчатых медных цилиндра, видимо, начиненных взрывчаткой. Я поежился, заряд был не мал. Подтверждая мои подозрения, Роджер, человек со шрамом на щеке, беззлобно объяснил: сунетесь к двери, попытаетесь их открыть, весь вагон разнесет в щепы.

Сказанное не дошло только до очнувшегося наконец усатого франта. Полусонный, он вдруг заговорил, не теряя своего высокомерного вида:

– Спрингз-9? – спрашивал он у мормонов.

– Нет, – смиренно ответил один из них. Его круглые щеки были залиты бледным румянцем.

– Спрингз-8? – удивился франт, стараясь не терять своего высокомерия.

– Эй ты! – крикнул кто-то из малайцев. – Заткнись! Никто еще никуда не приехал!

– Как так? – по-настоящему удивился усатый франт. – Почему же мы стоим? Где мы стоим?

Все тот же мормон смиренно пожал плечами.

– Мы ведь стоим? – франт тяжело приподнялся, опираясь на свою резную трость. – Я, пожалуй, прогуляюсь.

Он ничего не понимал.

– Сядьте, – негромко подсказал я франту. – Вы ведете себя неправильно.

– Эй ты! – малайцы уже не шутили. – Сядь и заткнись! Вы – заложники. Если наши требования будут приняты, мы вас отпустим. Если этого не случится, мы расстреляем всех.

Это дошло даже до усатого франта. Он сразу потерял свой высокомерный вид:

– Расстреляете?

– Не задумываясь, – твердо ответил Роджер. – Ни один мускул не дрогнул на его коричневом лице. – Мы просто вынуждены будем это сделать.

– Но кто вы? – спросил я.

Роджер взглянул на меня без улыбки, его английская речь была правильной:

– Южные Молукки. Приходилось слышать?

Я наморщил лоб. Ну да… Фикусы, мимозы, дуриан, древовидные папоротники…. Еще обезьяны, похожие на собак, жемчуг и пряности… Наверное, вулканы… Впрочем, в последнем я не был уверен.

– Южные Молукки? Но это же Индонезия!

– Вот именно – Индонезия, – произнес с отвращением Роджер. – А Южные Молукки должны быть Южными Молукками. Республика Южных Молукк – независимая и свободная, – произнес он горделиво. – Мы требуем только своего, мы не покушаемся на чужое. Индонезия Индонезией, а Южные Молукки-это Южные Молукки!.

– Но почему вы ищете свободу так далеко от своей страны?

– Мы ищем ее не только здесь. Мы ищем ее в Индонезии и в Голландии, это она владела нашими островами. Пора пришла – Южные Молукки должны стать свободными. Сейчас, в это время, – глянул он на наручные часы, – наши люди в Амстердаме штурмуют представительство Индонезии. Мы хотим, чтобы весь мир узнал о наших проблемах. И ваша страна тоже.

– Поэтому вы и застрелили машиниста? Он же, наверное, никогда не слыхал о ваших Молукках.

– Мы ни перед чем не остановимся.

– Я вижу… – пробормотал я.

– Заткнись! – это крикнул Пауль. Он явно нервничал. Он издали смотрел на меня, и его маленькие кривые зубы были крепко стиснуты. Я невольно вспомнил слова шефа: “Все, что от тебя потребуется, Эл, это терпение. Ты будешь гулять по улицам, заходить в аптеки, бродить по перрону, думать о вечности…” Кажется, он так и сказал. Самое время подумать о вечности.

– Послушайте, – спросил я малайца со шрамом на щеке, Роджера, – вы христианин?

– Да, – ответил он, – я католик.

Мормоны неодобрительно переглянулись.

– А вы аккуратно посещаете воскресные обедни?

– Конечно.

– И искренне верите в рай и в ад?

Роджер выглядел озадаченным:

– Я верю всему, чему учит святая церковь.

– И любите ближних своих, как нам завещал Иисус?

Вытянув шеи, пассажиры и малайцы внимательно прислушивались к нашей беседе.

– Ну да, – озадаченно подтвердил Роджер.

– Но вы же преступаете сейчас все христианские заповеди.

Малаец возразил:

– Нас вынудили. Нашу страну угнетают.

– Разве это делаем мы?

Малаец промолчал. Зато из-за стены вагона где-то невдалеке послышался рев мотора, потом истошно взвыла сирена.

– Это солдаты, – сказал я. – Они окружают поезд.

Теперь все смотрели на малайцев. Надо отдать им должное, услышав про солдат, они чуть ли не повеселели.