Текст книги "Как настоящий мужчина"
Автор книги: Сельсо Карунунган
Жанр:
Детская проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Смутившись, она резко встала, вытерла лицо рукавом блузы и попыталась улыбнуться.
«Ну, как вечер?» – спросила она и потянулась к шнурку лампы за софой.
«Хороший, мама». Ничего другого от волнения я придумать не мог. Мне так много хотелось ей сказать, я чувствовал свою вину, свою несправедливость, но не знал, как выразить эти чувства. При свете настольной лампы стали ярче видны слезинки, которые она не успела вытереть в спешке.
«Ты плакала, мама? – с трудом произнес я наконец. – Все из-за меня?»
«Нет, сынок, не из-за тебя».
«Уже так поздно, мамочка!»
Мама вновь села на софу. Она хотела опять вытереть лицо рукавом, но я схватил со стола платок и передал ей. Мама взглянула на меня своими горькими, грустными глазами и улыбнулась.
«Не тревожься за меня, малыш. Все в порядке. Я просто развлекала себя сама».
«Прости меня, родная!»
«Поверь, сынок, дело не в тебе».
Она взялась за гитару, а когда я вышел на кухню, выключила свет. Я вспомнил, что хотел пить, и подошел к крану. Вода побежала в стакан, а в гостиной полилась песня.
Я направился было в спальню, но передумал и вернулся в гостиную.
«Мам, уже полночь», – напомнил я, но она не ответила, она пела:
Que caera en feliz,
Sin encontrar su amor…[44]
«Мама!»
«Не кричи, Эдди, я слышу. – Она положила гитару на софу и зажгла свет. На лице ее вновь были слезы. – Иди спать! Оставь меня, пожалуйста, одну».
«Я не усну, пока не узнаю, что произошло», – стал настаивать я.
«Ты доставишь мне удовольствие, если оставишь меня в покое, – сказала она мягко. – Ничего не случилось, я просто пою».
«Это не так, мама. – Голос мой дрогнул. – Ты выглядишь такой расстроенной. Даже в своей комнате мне видится твое грустное лицо. В чем дело?»
«Ничего особенного. Теперь иди, как послушный мальчик, спать».
Я с неохотой повиновался, почувствовав, что раздражаю ее. На сей раз я уснул, но это был тревожный сон. Я мгновенно проснулся, когда услышал в гостиной голоса. Вернулся отец. Охваченный любопытством, я прислушался. В гостиной ярко горели все лампы. Я приоткрыл дверь.
«Эдди дома?» – спросил отец. Он стоял возле радиоприемника. Мама сидела на софе спиной ко мне. Гитара лежала рядом.
«Он спит».
«А почему ты не спишь?»
«Ждала тебя. Мне нужно с тобой поговорить. Эдди не следует знать о нашем разговоре. Ты для него кумир. Я не хочу разубеждать его».
«Это было бы несправедливо».
«Бенигно, я тебя совсем не вижу».
«Ты опять за свое?» – прервал отец.
«Выслушай меня, – твердо сказала мама. По ее тону я понял, что она сейчас скажет что-то очень важное. – Сегодня утром я пошла в универсальный магазин к Бе́рну, где у тебя счет. Я хотела купить подарок для Энни, меня просил Эдди. Когда я пришла туда…»
«Это что, рассказ или претензия?» – снова прервал ее отец. Я не узнал отца, так он был резок. Сердце мое учащенно забилось.
«Послушай! – настаивала мама. – Когда я пришла в магазин, девушки, к которой я обычно обращаюсь, не оказалось, она больше не работает в магазине. С тех пор как я была там последний раз, прошло немало времени. Я выбрала для Энни симпатичную блузку и, как всегда, попросила отнести ее на твой счет. Продавщица – я назвалась миссис Бенигно Ру́био – вытаращила глаза, затем извинилась и позвала менеджера. Тот появился и стал требовать документы. У меня их с собой не оказалось. Никто не спрашивал у меня документов, когда я делала покупки раньше. Менеджер удивленно поднял брови и подозрительно уставился на меня. «Понимаете, мадам, – наконец произнес он, – мистер Рубио только вчера был у нас, покупал для миссис Рубио платье». – «Может, это для меня?» – ответила я, но он отрицательно покачал головой. «Мадам, – сказал он, – ваш размер шестнадцатый, а он купил платье одиннадцатого размера». Я не знала, куда деваться от стыда. Какой уж здесь подарок… Это не все, что я хотела сказать, Бенигно. С понедельника ты не даешь ни копейки, сегодня же пятница. У меня в кошельке всего три доллара с мелочью. Когда Эдди попросил денег на подарок, я не могла ничего ему дать. Мальчик на меня обиделся, хуже – он проявил неуважение ко мне, но я не могу упрекнуть его».
Мама заплакала, вслед за ней чуть не заревел и я. Я был готов упасть перед ней на колени, умолять о прощении, но сдержался.
Отец полез в карман и вытащил бумажник.
«Если деньги – причина твоего раздражения, пожалуйста». Он вытащил несколько банкнот и бросил на стол возле гитары.
«Я повторяю, мне нужны не только деньги».
«Так что же ты жалуешься, будто у тебя нет денег?»
«Это разные вещи», – повысила голос мама.
«Опять за свое… – Лицо отца покраснело. – Сначала ты просила денег, ты их получила. Теперь что?»
Мама встала. Отец вытащил из бумажника еще несколько банкнот и бросил их на стол.
«Вот… Я думаю, здесь хватит, чтобы ты успокоилась на первое время».
Я наблюдал за сценой, притаившись за дверью, стараясь быть незамеченным.
«Повторяю, Бенигно, и вновь буду повторять, – голос мамы прерывался от сдерживаемых рыданий, – мне от тебя нужны не только деньги».
«Чего ты еще хочешь от меня? – перешел опять на крик отец. – Яйцо в бутылку пива?»
«Оставь жаргон лошадиных скачек, Бенигно, я не понимаю его!» – воскликнула мама, встав подле двери в мою комнату.
Я слышал ее взволнованное дыхание.
«Единственное, что мне нужно от тебя, – это ты сам. Я люблю тебя, Бенигно!»
Но отец, видимо, уже не слышал ее последних слов. Никогда в жизни я не забуду горечи, которая звучала в маминых словах.
Он открыл входную дверь и так хлопнул, что на кухне даже лампочка мигнула.
Я был ошарашен.
Мама вернулась в гостиную; сквозь сдавленные рыдания я слышал какие-то слова, сердце мое не выдержало, и я бросился к ней, сел возле нее, взял за руку. Она отпрянула от неожиданности. Я видел ее замешательство. Интуитивно она поняла, что я все видел, все слышал.
«Сынок, прости меня, – огорченно прошептала она. – Я виновата, очень виновата перед тобой».
«Ничего, мама, все пройдет, – успокаивал я ее, как взрослый, стараясь утешить. – Отец вернется».
«Надеюсь, сын, – ответила она и взглянула на брошенные отцом деньги. – Папа думает, что одни лишь деньги делают человека счастливым».
Но ведь и я думал точно так. Только после этой тяжкой сцены я вдруг прозрел, я словно оглянулся вокруг и увидел, что в мире существует многое, что куда дороже, чем деньги.
На столе лежало долларов двести – триста, но это не трогало маму. Я говорил уже, что мне казалось, будто мама ничего не смыслит в деньгах. Я смеялся над ее представлением, будто на Нью-Йоркской бирже торгуют скотом. Я был не прав.
«Мамуля, – сказал я нежно, – я всегда останусь с тобой. Я пойду работать, буду помогать тебе. Я постараюсь заработать столько, чтобы никогда не видеть тебя расстроенной, как сегодня».
Не знаю, почему пришли мне в голову эти слова, но я был так переполнен любовью к маме, что они вырвались сами собой. Может, я сказал не то, что нужно, но я действительно думал только о маме.
«Я боюсь, что ты берешь пример со своего отца, – мягко и спокойно ответила мама. Она уже взяла себя в руки. – Послушай, что я скажу. Рано или поздно ты поймешь, что о человеке нужно судить не по тому, сколько у него денег, а по тому, как он относится к деньгам».
Я молчал. Мне в голову вновь пришла мысль о женской интуиции. Очевидно, женщины – великие мудрецы. Мамины слова доходили до меня лучше, чем любой учебник, это была школа жизни.
Мама потянулась за гитарой.
«Иди в постель, сын, – сказала она, беря несколько аккордов, – я скоро тоже лягу».
«Ладно, мама», – ответил я. Я сходил на кухню и вновь выпил воды.
Мама услышала журчание воды и попросила тоже принести ей попить.
«Пересохло в горле, Эдди, не могу даже петь. – Она взяла стакан и улыбнулась. – Спасибо, сынок, теперь иди спать и забудь все, что случилось нынешней ночью».
«Хорошо, мама», – согласился я, но был уверен, что никогда не забуду эту ночь.
Мама потушила свет, дом погрузился в темноту, лишь на кухне горела пятисвечовая лампочка. Уже под одеялом я услышал, как мама запела свою любимую испанскую песню:
Que caera en feliz,
Sin encontrar su amor…
Под звуки этой мелодии я дал себе слово никогда не думать о деньгах, пока отец не вернется к нам. Мы станем снова счастливыми, а мама больше не будет петь в темноте свои грустные песни…
Стены моей комнаты вновь сдвинулись, снова стало душно и темно. Я слышал, как шуршат простыни на кровати У Эдди.
– Спокойной ночи, Крис, – сказал он после небольшой паузы.
– Спокойной ночи, – пожелал я Эдди и закутался в одеяло.
В ту ночь мне приснилась моя родная деревня Ремедиос. Была фиеста. Люди сошлись на площади послушать пение прекрасной женщины.
ГЛАВА 15
АДОБО ТЕТИ САЛЛИ
В отличие от жителей моего родного баррио Ремедиос, наслаждавшихся медленно текущими днями, американцы казались мне обезумевшими от стремления всячески сократить старое доброе Время.
Они создали гоночные автомобили, ввели обучение во сне, стали пить быстрорастворимый кофе, наслаждаться музыкой из магнитофона и готовить обед в скороварке.
Вместо классического приготовления риса, когда тот должен был, как в нашем баррио, часами кипеть на слабом огне, они вырастили особое зерно, стали сыпать его в кипяток и снимать всего через несколько минут – рис был готов.
Американцы даже стали обманывать само Время и ввели программу «экономии дневного времени», переводя нормальные часы по собственному усмотрению. Все это происходит с разрешения конгресса и президента. Сам конгресс, вместо того чтобы работать целый год, успевает переделать свои дела за несколько месяцев, а президент у них вообще никогда не спит.
Я помню, как учительница по истории миссис Джордж рассказывала про одного президента, тот утверждал, будто работает двадцать пять часов в сутки. Когда его спросили, как, мол, ему это удается, президент ответил: «Я всегда встаю на час раньше».
Я, конечно, написал о президенте своим в баррио Ремедиос и, по словам дяди Сиано, посеял в их доме невероятный раздор. Мама, услышав про незасыпающего президента, удивилась:
«Как это он может не спать?»
«Очень просто, – разъяснил дядя Сиано, – у него сварливая жена».
Тетя Клара, конечно, смекнула, что он имеет в виду отнюдь не американского президента, и кинула в него деревянную туфлю.
Отец рассуждал иначе. Он заявил:
«Президент пользуется будильником».
«А что такое будильник?» – вновь спросила мама.
«Сварливая жена», – вновь подхватил дядя Сиано.
Тетя Клара с туфлей в руках преследовала его до самой бамбуковой рощи.
Я рассказал учительнице о событиях в нашей семье и, откровенно говоря, побаивался, что миссис Джордж обидится на моих стариков, но волновался напрасно. Она весело улыбнулась и заметила, что получился отличный спектакль.
Миссис Джордж пересказала историю в классе, все дружно смеялись, а Энни, подружка Эдди, потом мне рассказала, что знала одного сторожа-индийца. Все думали, что он всю ночь бодрствует, пока не поняли, что он спит с открытыми глазами.
Словом, в Америке все происходит раньше времени. Автомобили марки будущего года покупаются в этом году, на год раньше распродаются билеты на шоу на Бродвее, даже воскресные газеты продаются в субботу вечером, и только одно всегда опаздывает – весна.
В книжках утверждают: весна приходит в марте, числа 21, но уже апрель, а на дворе по-прежнему стужа.
Я как-то не выдержал и пошел за разъяснениями к дяде Питу.
– Истинный признак прихода весны, – заявил он, – когда наша соседка сверху миссис Ка́ртер выбрасывает на двор свою новогоднюю елку.
– Очень смешно, – заметила тетя, поставив кофейник на стол, – уважал бы хоть ее седины!
– Твоя тетка имеет в виду, что больше уважать ее не за что. Этой даме доставляет особое удовольствие оскорблять нас, оттого что мы не белые.
– A у нее в жизни ничего лучшего и не осталось, – отпарировала тетя.
– Лучше бы она заткнула свой рот. Я от нее сойду с ума! – взъярился дядя.
…Миссис Картер была старой женщиной, ей было, по-моему, далеко за шестьдесят. Жила она как раз над нами лет двадцать. Я об этом узнал от весельчака и толстяка итальянца Тони; я как-то пришел к нему с жалобой на соседку, что она постоянно третирует меня, а однажды даже заорала: «Прочь с дороги, филиппинская собака!»
– Не обращай на нее внимания, – заметил Тони и покрутил возле виска пальцем: она, мол, чокнутая. Потом рассказал, что еще в войну – дело было зимой – миссис Картер вышла на улицу, а там в снежки играли пуэрториканские ребятишки. Кто-то случайно попал в нее снежком, старуха упала, сломала ногу и угодила в больницу на несколько недель. После больницы она и стала кидаться на дядю Пита и тетю Салли. У них, как и у пуэрториканцев, были испанские фамилии…
– В жизни она не видела ничего хорошего, вот и все, – повторила тетя и подложила мне на тарелку кекса.
– Она много болтает, хотя ни в чем не смыслит, – не унимался дядя, прожевывая кекс.
Тетя подсела к дядюшке и начала разговор насчет собственного дела.
– Ты опять? – завелся дядя, размахивая вилкой. – Забудь об этом. Я прилично зарабатываю, доволен работой, все мы застрахованы, чего тебе еще недостает?
– Я хочу, чтобы мы стали людьми, – упрямо стояла на своем тетя. – Всю жизнь ты ходишь в официантах. Если бы у нас было свое дело…
Дядя быстро допил кофе, заявил, что опаздывает на работу и болтать ему некогда. Тетя даже не посмотрела в его сторону, уставившись на жирное пятно, растекшееся по верхней корочке пирога.
– Не забивай себе голову, Салли! – подошел к ней дядя.
Наконец она подняла глаза:
– Я так вкусно готовлю, Пит. Американцам наверняка понравится филиппинская кухня. Они обожают все новое. Или я не права?
– Нет! – отрезал дядя, целуя ее на прощанье. – Совсем опоздал! Увидимся позже, Крис. Пока! – И он исчез. По лестнице застучали его ботинки.
Мы молча начали мыть посуду.
Это был не первый случай, когда у дяди с тетей возникали споры из-за «собственного дела». С первых дней, как только я пошел в школу, тетя начала подумывать, как сделать из своего мужа более значительную фигуру.
– Ты не должен оставаться официантом всю жизнь, – как-то заметила она, – ты должен что-то сделать.
Дяде не нравились эти разговоры. Он был убежден: все, что нужно, он для себя сделал. Через несколько лет он собирался на пенсию. Сиди себе сложа руки. Не надо вскакивать спозаранок и ложиться спать за полночь.
– Мы сможем поехать даже на Филиппины, – бодро говаривал он, – повидаемся со всеми в Ремедиосе.
– Хорошо бы, – соглашалась тетя, но тут же вскипала: – Мне стыдно будет, когда спросят, чем ты занимаешься в Америке! Что же, мне так и отвечать, что ты официант?
– А что тут плохого? На мою получку мы неплохо едим.
– Но мы ели бы лучше, если бы ты стал хозяином хотя бы самого маленького ресторанчика. Я уверена, все американцы раскрыли бы рты от одного запаха филиппинских блюд, особенно в моем исполнении. Разве не я получила приз за «цыпленка адобо» на последнем конкурсе хозяек?
– И все же я не уверен, что многим придется по вкусу кухня по-филиппински, – покачал головой дядя. – Вон миссис Картер поносит тебя за твой чеснок и лавровый лист.
– Я уверена, американцам понравится!
– А миссис Картер…
– Она не американка, – возразила тетушка, – она американка только по документам.
– И все же мы не можем открыть своего, даже «самого маленького ресторанчика», слишком велик риск.
– Кто не рискует, тот не добьется победы! – отважно заявила тетя.
– Опять начиталась книжек Криса. Читай себе на здоровье! Теперь пора спать.
Дядя зевнул, а тетя в отчаянии замотала головой:
– Хоть ты покажи, Крис, что не зря пошел в школу. Скажи ему о котле, о котором вы там вчера говорили в школе.
– Как официант, я досконально знаю все о котлах, – авторитетно заявил дядя. – Что тебя интересует?
– Скажи, что такое «кипящий котел»?
– Америка! Вот что это такое. Ты думала, я буду рассуждать о кухонной утвари? Не выйдет, моя милая! Если я не читаю книг, это еще не значит, что не читаю газет.
– Ты невозможный человек, из-за тебя мне сегодня наверняка приснится какой-нибудь кошмар.
Они отправились спать в расстроенных чувствах.
Тетя начала проявлять особую настойчивость насчет ресторанчика, как только стала членом школьного родительского комитета. Как-то наш директор заметил, что никогда не пробовал таких вкусных цыплят, как у тети Салли. «Если вы начнете готовить филиппинские блюда на продажу, – заявил он, – вы составите себе состояние».
Я-то думаю, директор проявил простую любезность, но благодаря его голосу тетушка получила в премию большую банку клубничного варенья «за лучшее блюдо из цыплят». Банке варенья тетя не придала особого значения, ведь эту банку она пожертвовала школе сама, зато была невероятно горда победой на конкурсе и радостно улыбалась во время награждения. Единственное, что огорчало ее, – необходимость есть эту банку самой, дядя ненавидел клубничное варенье: зернышки от клубники попадали в его последние пять-шесть зубов и причиняли ему неимоверную боль. Именно он надоумил тетю пожертвовать банку варенья для первого приза. Когда дядя увидел, что банка вновь вернулась домой, то не знал, смеяться ему или плакать. Все же он изобразил улыбку, а тетя осталась горда своим цыплячьим блюдом. С того дня ее одолела идея о собственном панситерии[45], что вызывало у дяди кислую, как тетушкин уксус, улыбку.
По правде говоря, мне нравилось тетушкино желание. Панситерий сразу превращал меня в выдающуюся личность среди одноклассников, умственная энергия которых в основном направлялась на неустанные поиски чего-нибудь съестного. Казалось, они постоянно думают о еде. Предложи я Скипу Хэ́нли, этому верзиле-грубияну, кусочек тетушкиного цыпленка, что так очаровал директора, уверен, Скип поклялся бы не надоедать мне больше своей дурацкой песенкой «У обезьян в Замбоанге нет хвостов»[46].
Однажды мы с тетей оказались в универсаме и встретили миссис Ахиллес, у ее мужа была греческая кофейня на углу 62-й стрит и Амстердам-авеню.
– Как дела? – завела разговор тетушка, пока они двигались в очереди вдоль мясного прилавка.
– Не так плохо. Муж хочет кончать с делом. Мы уже старики, хотелось бы перед смертью побывать на островах Эгейского моря, снова вдохнуть родной воздух Средиземноморья.
– Вы собираетесь закрывать кафе? – встрепенулась тетя.
– Да, к концу месяца, и сразу начнем заниматься визами. Ужасно боюсь прививок, просто ненавижу, да муж говорит – без уколов не будет и виз.
– Превосходно, превосходно, – будто в трансе повторила тетушка.
Подошла ее очередь, и не окликни я ее весьма энергично, она забыла бы про бараньи отбивные. Схватив мясо, тетушка торопливо распрощалась с госпожой Ахиллес. Греческая дама вновь повторила, что ужас как боится уколов, и пообещала уведомить тетушку об отъезде.
– Я непременно забегу к вам, – пообещала тетушка, – еще до конца недели.
Я понял ее и был уверен, что сегодня вечером вопрос будет поставлен ребром. Я оказался прав на сто процентов. Из спальни доносился громкий и жестокий спор, но в тот день я очень устал, и сон поборол мое любопытство.
За завтраком не то что о панситерии – вообще никаких разговоров не было. Тишину нарушало только бульканье закипавшего кофе да шипение яичницы на сковороде. Вдруг в напряженной тишине раздался грохот: тетя уронила на пол сковородку с яичницей и беконом. Дядя спокойно встал из-за стола и пошел за пальто и шляпой.
– Поем сегодня в отеле, – сказал он мне, – там по крайней мере хоть обслуживают с улыбкой.
Нервно соскребая яйца с пола и вытирая линолеум мокрой тряпкой, тетя не проронила ни звука. За дядей хлопнула входная дверь.
– Твой дядюшка достоин сожаления. В жизни ему ничего не добиться! Ночь мы не спали, всё спорили о кафе Ахиллеса. Он заявил под конец, что панситерий – это, мол, камни, которые мы собственными руками собираем, чтобы обрушить себе на голову. Он трус, твой дядя, но я не отступлюсь!
День был субботний, и все утро я не выходил из дома. Тетя возилась на кухне с цыплятами и свининой. Аромат разносился по всему подъезду. Залах уксуса, чеснока и свинины в соевом соусе радовал мое сердце. Он был, правда, резковат, но зато как аппетитен!
Во входную дверь кто-то постучал.
– Открой, Крис!
Я валялся на софе с новым романом ужасов, который взял у Эдди. Книжка была про человека-оборотня. Оборотень по ночам набрасывался на юных девушек и алчно высасывал у них кровь. Наутро он вновь превращался в скромного, тихого человека средних лет, для которого единственной радостью в жизни было созерцать, как его дочка расцветает в очаровательную женщину. Случилось так, что однажды оборотень не наткнулся ни на одну жертву и, разочарованный, вернулся домой. Дочь спокойно спала в постели. Охваченный жаждой крови, он собрался убить ее, но дочь проснулась и дико закричала. Отца обуял ужас, он стал молить, чтобы она убила его, но у дочки не поднялась рука, тогда убил он. Напившись крови родной дочери, он стал вновь сильным и могучим. Кровь, по его утверждению, гуще, чем вода.
Услышав возглас тетушки, я уронил книгу на пол и побежал к двери. У входа стоял молодой человек лет двадцати пяти, с белозубой улыбкой во весь рот и в светло-коричневой рубашке с закатанными рукавами. Когда он спросил, может ли видеть хозяйку дома, я решил, что передо мной агент по продаже зубной пасты.
Я крикнул тетушку, она появилась, вытирая руки разноцветным передником.
– Мадам, вы та женщина, что готовит адобо?
Тетушка вытаращила глаза: ей и в голову не могло прийти, что американец может догадаться, какое она готовит блюдо.
– Как вы узнали, сэр?
– Мне приходилось бывать на Филиппинах во время войны. Разрешите войти?
– Конечно, конечно, – поспешно ответила тетя, поглядывая на меня. – Мой племянник Крис, недавно приехал со старой родины.
– Рад с вами познакомиться, Крис, – протянул он руку. (Автоматически в памяти моей возник образ Ричарда Купера.) – Меня зовут Га́рри. Гарри Ви́дер. Я почувствовал запах, напомнивший Филиппины, не удержался и постучал!
Незнакомец говорил бодро, весело, слушать его было одно удовольствие, он все время размахивал руками. Заметив, что зубы у него искусственные, я переменил мнение: продавцом пасты он быть не мог. «Чем же он торгует?» – стал гадать я.
– Адобо будет готово с минуты на минуту, – обещающе заявила тетя, – подождите, если вам позволяет время.
Она направилась на кухню и начала энергично мешать в судке для адобо куски мяса. Кухню наполнил аромат лаврового листа. Тетя чайной ложечкой попробовала соус и осталась весьма довольна. Стряпала она теперь с особым вдохновением: она принимала гостя, тот бывал на ее старой родине, в нем пробудилось желание отведать ее филиппинское адобо.
Через несколько минут блюдо с цыпленком и свининой стояло на столе. Гость только причмокнул от удовольствия.
– Как вы предпочитаете адобо, – спросила тетя, – с рисом или с хлебом?
Я должен заметить, что адобо на Филиппинах едят только с рисом. Хлеб у нас едят редко, так, за завтраком, в виде бутерброда или когда приглашают в гости европейца.
– С рисом! – воскликнул человек с чувством. – Я ем адобо, как истинный филиппинец.
Тетушка принесла тарелку с рисом, и гость вновь причмокнул:
– Вот как надо готовить рис! Не то что мы, американцы, – мы элементарно кипятим, а не варим рис.
– В Америке, – поддержала тетушка, – рис едят как овощи, а у нас на родине как хлеб.
– Вы мне еще будете рассказывать! – воскликнул Гарри. – Я прожил на вашей родине целых восемь месяцев.
– До чего приятно вас слушать, – улыбнулась тетя. – Вы торговец?
– Нет, мадам, – ответил тот, подгребая ложкой рис и накладывая его горкой на тарелке. – Я работаю по специальным заданиям.
Мы хотели было задать вопрос, что это за «специальные задания», но гость выглядел таким симпатичным, что мы не отважились его беспокоить. Он уплетал рис с таким заразительным аппетитом, что я решил последовать его примеру; когда же Гарри заканчивал вторую порцию, не удержалась сама тетушка.
Продолжая сражаться одной рукой с цыпленком, другой рукой незнакомец вытащил из портфеля цепочку с кулоном и передал его тете.
– Мадам, примите этот скромный подарок, – улыбнулся он искусственными зубами, – вы подарили мне приятный час, какого у меня давно не было в последнее время.
Тетя остолбенела. Она сидела с открытым ртом, но из него не вылетало ни звука, она лишь кивала головой и нервно вытирала руки о замасленный передник. Только спустя несколько минут губы ее могли произнести:
– Что вы, сэр!
– Пожалуйста, мадам, – настаивал пришелец. – У вас в стране я никогда не отказывался от подарков. Я нанес бы тяжкую обиду вашему народу. Не обижайте и вы меня, пожалуйста.
– Но… но…
– Примите, мадам! Когда вы намерены готовить адобо вновь?
Тетя была счастлива. Она застенчиво улыбнулась; когда же открыла рот, из него полетели отдельные бессвязные слова:
– В воскресенье… то есть завтра… Мне хотелось, чтобы вы познакомились с моим мужем… Вы бы рассказали ему про адобо… Завтра он не работает, приходите к двенадцати часам. Я приготовлю адобо снова… только для вас!
Незнакомец приблизился к тете:
– Примите, пожалуйста, цепочку, – и вновь засиял улыбкой.
Наконец тетя отважилась взять подарок. Это была чудесная ювелирная работа. На длинной золотой цепочке висел кулон в форме цветка, в нем сверкали камни – наверное, бриллианты.
– Благодарю вас, сэр, – с трудом выдавила тетушка, была она необычайно смущена. – Это так дорого!
– Ничто не может быть дороже удовольствия, которое вы доставили мне сегодня, – провозгласил человек, будто торговец, совершивший хорошую сделку. – Завтра в полдень! Я буду!
Незнакомец вышел, и мы услышали его удаляющиеся проворные шаги. Тетушка сжала цепочку в руках. Она обернулась ко мне с широко раскрытыми глазами:
– Представь себе! Человеку так понравилась моя стряпня, что он подарил мне это!
С этой минуты тетушка впала словно в забытье. Она даже не обедала.
– Никак не дождусь Пита, чтобы рассказать ему про все это! Если в Америке нашелся один человек, который за мое адобо отдал такой прекрасный кулон, сколько же сотен людей готовы будут уплатить по доллару? Ты улавливаешь мою мысль, Крис?
Я устало кивнул головой. За последний час она задавала этот вопрос уже раз десять…
Часа в два пополудни раздался сильный стук в дверь. В тот момент тетя была занята стиркой в ванной. Я поднялся из-за стола, где писал любовное послание Энни от имени Эдди, и побежал к двери. На мгновение мне показалось, что вновь вернулся любитель адобо, но, открыв дверь, я столкнулся с полицейским.
У меня задрожали коленки.
– Сынок… – произнес полицейский. Голос у него был удивительно нежный. – Ты не видел здесь за последние несколько часов какого-нибудь незнакомого человека?
– Я… Не знаю, сэр, – робко пролепетал я. – Тетушка в ванной комнате. Может быть, она видела.
Тетя мне запрещала разговаривать с незнакомыми людьми, будь то даже полицейские.
– Хорошо, – сказал полицейский.
Я был готов закрыть за ним дверь, как в последний миг с баком белья появилась тетушка.
– Что случилось, Крис? – спросила она, обнаружив полицейского.
– Леди, – обратился к тетушке полицейский, – вы сегодня не замечали здесь незнакомых вам людей?
– Да, сэр, – ответила она, затем лоб ее нахмурился. – А что? – В этот момент она уже была у двери. – Заходите, сэр, – пригласила она, устанавливая бак на ближайший стул.
Полицейский вошел.
– Понимаете, леди, – начал он, – миссис Картер из вашего дома заявила, что сегодня утром у нее украли все драгоценности. Она утверждает, что уезжала к детям на Лонг-Айленд.
– Нет, – сказала тетушка, – нет!
– Что с вами? – спросил полицейский.
– Нет, – вновь заявила тетушка, хватаясь за горло, будто именно ее обокрали сегодня; затем она уставилась на полицейского и спросила: – Что?
– Это я вас спрашиваю «что», леди, – вновь сказал полицейский, несколько обескураженный ее поведением. – Вы сегодня не встречали незнакомого вам типа?..
– Да, сэр! – возбужденно воскликнула тетя. – Но это был прекрасный человек. Воистину прекрасный! Ему так понравилось мое угощение, что он подарил мне… – тетушка выдержала небольшую паузу и с воодушевлением воскликнула: —…ожерелье!
– Не мог бы я взглянуть на него, леди?
– Минуточку, – ответила она и ушла к себе в комнату.
В это время на наш этаж спустилась миссис Картер. Она сунулась в нашу дверь и спросила:
– Нашли что-нибудь, офицер?
– Возможно, миссис, – ответил тот.
– Я рада, что вы начали расследование именно с этих филиппинцев, – начала она. – Они всегда мне не нравились. Филиппинцы нисколько не отличаются от пуэрториканцев…
Когда тетя Салли вышла в прихожую и миссис Картер увидела у нее в руках кулон на цепочке, она закричала:
– Мой кулон, господин полицейский, мой!
– Минуточку, миссис, – остановил ее полицейский.
Миссис Картер была уже у нас в квартире, а лестничную площадку начали заполнять соседи, сбегавшиеся на ее вопли.
– Мой кулон! – грубо орала старуха.
Она вырвала из рук тети кулон, но полицейский отобрал его.
– Один человек заходил ко мне сегодня утром, когда я готовила обед, – начала тетя Салли, игнорируя миссис Картер. – Он сказал, что хотел бы отведать мое адобо, и я угостила его. Он заявил, что ему очень понравилось мое угощение, и подарил это украшение. Вот и все.
В этот момент в нашу квартиру уже проникли даже ребятишки итальянцев, что жили этажом ниже. Тетя Салли заплакала.
– Вы не могли бы поподробнее описать внешность этого человека? – спросил полицейский.
Тетушка повела рассказ о незнакомце со вставными зубами. Полицейский забросал ее вопросами. Миссис Картер все время вмешивалась в разговор, и полицейский, видно, уже одурел от нее.
– Что же вы намерены предпринять, миссис Картер? – спросил полицейский.
– Я возбужу дело против этой женщины, – заявила наша соседка, – эта негодяйка украла мои драгоценности.
– Минуточку, – остановил ее полицейский, – что-то не похоже, чтобы она у вас что-нибудь крала.
– Она единственная видела, как я уходила из дома! – закричала миссис Картер.
– Рассказывал ли вам человек о себе? – продолжал расспрашивать полицейский тетю.
Тетушка задумалась.
– Он сказал, что работает по специальным заданиям.
Полицейский ухмыльнулся.
– А еще сказал, что придет завтра, познакомиться с мужем.
– В котором часу? – заинтересовался полицейский.
– В обеденное время, – грустно сказала тетя.
– Отлично. Если он вернется завтра… вы спасены. Но если нет, то у нас с вами будет еще много хлопот.
– Вы хотя бы на время упекли ее в тюрьму, – потребовала миссис Картер.
– Нет, миссис. Мы сажаем только тех, кто осужден, – возразил полицейский.
Миссис Картер взяла кулон и посмотрела на тетю Салли.
– Грязные флиппы[47],– прошипела она яростно.
– Вы американка только по названию, – ответила тетя одними губами, но так, что видели все собравшиеся.
