Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Предсказание, к сожалению, сбылось. Дремавший много лет вулкан Таа́ль, неподалеку от Сан-Пабло, вдруг ожил, потекла лава, а в небо полетели раскаленные камни. Бурая, как грязь, лава залила рисовые поля, кофейные плантации, погубила тысячи деревьев. Были жертвы даже среди жителей.

Наша бабушка рассказывала, что в те дни ожидала первого ребенка. Почувствовав, как под ней задрожала земля, она в ужасе упала на бамбуковый пол и потеряла сознание. Ребенок погиб.

Для жителей баррио снег был загадочным, интригующим явлением.

На рождество мы украшали тамариндовое дерево ватой, будто осыпали снегом, и все же в сознании людей он оставался предвестником страшного несчастья. Если кто-нибудь видел снег во сне, он мгновенно просыпался, как от жуткого ночного кошмара.

Снег в Америке был совсем другое дело, здесь он то же, что у нас запах спелого риса и свежего печенья в начале декабря. Снег в Америке предвещал наступление радостных праздников, шуток, игр, веселого смеха. Кто бы мог представить, что укрытая снегом земля становилась мягкой, словно ухоженная площадка с упругой, как ковер, травой. Снег был такой белый, такой чистый, что не оставлял на пальто ни пятнышка грязи, хотя ребятишки, как заправские борцы, устраивали на нем веселую возню.

Словом, я с нетерпением ждал не ватного, а настоящего белого снега, но вместо него в Манхэттэне выходили о снеге только книжки и фильмы. Я даже слышал самого несравненного Ирвина Бе́рлина (по радио), как тот пел «Снежное рождество», а снег все не выпадал, хотя подходила к концу первая неделя декабря.

Я сидел у окошка, поглядывал на улицу и горевал, что снег все задерживается. Вдруг раздался голос тети, она звала меня на кухню. Я оторвался от окна и направился к ней.

– Давай сходим к миссис Па́скуа, – сказала тетя, крупно нарезая салат (мама утверждала, что так готовят овощи только ленивые американцы).

Я сразу согласился, хотя не представлял, что буду там делать. Меня заело одиночество. Я не привык сидеть в доме, где все окна закрыты наглухо. У нас на Лусоне^[40] не боялись ни ветра, ни жуликов, поэтому никогда не закрывали ни окон, ни дверей. Ветер и люди могли заходить в дом и выходить из него когда заблагорассудится.

У миссис Паскуа, как оказалось, должны были состояться выборы в Клуб филиппинских женщин Большого Нью-Йорка. Дом ее был на противоположном от Колумбийского университета конце города, на 124-й стрит, где бродвейская подземка выходит из тоннеля и бежит по эстакаде на высоте трехэтажного дома. Жила она в старом кирпичном доме на пятом этаже. Пока мы поднимались на лифте, тросы скрипели, как несмазанная тачка. Квартиру миссис Паскуа угадать было не трудно по страшному гаму. Оттуда неслись женский смех, болтовня, пение, стихи и опять болтовня.

Тетя согнула было палец, чтобы постучать в дверь, как я обратил ее внимание на записку, приколотую к двери:

Не стучать. Дверь открыта.

Заходите!

– Пойдем прямо на кухню, – шепнула тетя, – миссис Паскуа, вероятно, там.

Тетя была права. Хозяйка дома оказалась невысокой, полной женщиной с улыбчивым лицом и веселыми глазами. На темно-голубое платье без рукавов был надет передник с гигантским красным котом с черными глазищами. Волосы ее были тщательно причесаны, а на шее красовались крупные бусы. Было ей лет сорок пять, но я устыдился своей мысли. Дядя Сиано всегда учил меня: «Если мужчина отваживается определять возраст женщины, он либо старик, либо женоненавистник».

Миссис Паскуа жарила креветки в глубокой сковородке. Увидев нас, она улыбнулась и крикнула:

– Привет, Салли!

– Привет, Ро́зи!

Тетя собралась было ее поцеловать, но она предостерегающе воскликнула:

– Осторожнее, посадишь жирное пятно!

– Неважно! Платье старое…

Я сразу понял, что тетя кривит душой. Когда дома, бывало, она жарила креветки и те вдруг со взрывом подскакивали в кипящем масле, она отлетала от плиты как ошпаренная и начинала внимательно осматривать платье. Сюда она явилась в новом пурпурном костюме, на котором красовалась брошка в виде петушиного хвоста со сверкающими, как бриллианты, камнями.

– Так это тот молодой человек, что приехал недавно со старушки-родины?

Тетя Салли кивнула, я же удивился, почему она называет родину старушкой, – видно, она очень давно уехала оттуда, – однако счел необходимым улыбнуться.

– Не задерживайтесь здесь, идите к остальным и помогите дочке занимать гостей. Я скоро вернусь, осталось поджарить совсем немного.

– Хорошо. Заканчивай.

Я послушно шагнул за тетей в гостиную, и шум со всей силой обрушился на меня. Женщины говорили все разом. Как только они умудрялись понимать друг друга?! Разговор шел на английском языке, на испанском, тагальском, илока́но и других филиппинских языках. У нас любят разговаривать одновременно на нескольких языках. Тетя Салли тотчас покинула меня и начала переходить от одной женщины к другой. Тех, с кем она была в особенно хороших отношениях, она целовала.

Я почувствовал себя в дурацком положении и хотел было уже вернуться на кухню – там по крайней мере не было такого гама, да и аромат креветок был больше по душе, нежели клубы сигаретного дыма, но тут я вдруг увидел, что ко мне направляется улыбающаяся девочка.

– Меня зовут Те́рри. Я дочь миссис Паскуа. А ты племянник миссис Алонсо?

– Да, – ответил я, несколько ошарашенный ее видом.

Ей было не больше тринадцати, но губы накрашены, а платье с оголенными плечами, как у женщин, собиравшихся на танцы в армейском клубе в Сан-Пабло.

– Как тебя зовут? У тебя вид, будто ты с луны свалился.

– Криспин. Я сроду не бывал в компании, где одни только женщины.

Терри рассмеялась:

– Не робей, у меня в комнате сидит еще один несчастный вроде тебя.

– Что он там делает? – удивился я. – У нас в баррио никогда не увидишь парня в комнате у девочки.

– А он вроде тебя… одурел от всей этой болтовни.

Она отворила дверь, и я увидел мальчика, устроившегося в кресле с книжкой. Он был года на два-три моложе меня.

Мальчик снял ноги с табуретки, с интересом воззрился на меня, будто не верил, что в доме может оказаться еще один несчастный.

– Эдди, – весело крикнула Терри, – я хотела бы представить тебе еще одного героя!

– Привет, – ответил тот.

– Криспин. – Я пожал протянутую руку, она оказалась нежной, но достаточно твердой.

– Как я рад, что ты оказался здесь! Не попадись мне этот комикс, я от отчаяния выпрыгнул бы в окошко. Не могу понять, зачем это маме понадобилось тащить меня сюда.

Я взглянул на комикс. Название «Книга ужасов» было как будто написано кровью. Капли ее стекали с каждой буквы. Мертвенно-бледный человек на обложке бился в предсмертных судорогах. Его душили две волосатые ручищи.

– Великолепная книжка! – перехватил мой взгляд Эдди.

Терри кашлянула, привлекая наше внимание.

– Итак, господа, у вас здесь порядок, я удаляюсь в сугубо дамское общество.

– Валяй, – милостиво разрешил Эдди.

Не успел я поблагодарить Терри, как она закрыла за собой дверь.

– Хочешь посмотреть книжку?

– Не сейчас.

У меня не было настроения читать. Я был очень доволен, что встретил себе подобного, хотелось просто по-дружески и в спокойной обстановке потолковать с ним.

– Можешь взять с собой, – сказал мальчик. – Терри наверняка не будет возражать, она их покупает каждый день.

Я положил книжку на журнальный столик, и мы с Эдди устроились поудобнее: он в кресле, я на стуле возле журнального столика.

– Ты здесь давно? – спросил он.

– Не очень. Я приехал в Штаты в ноябре.

– Я не об этом. Я имею в виду этот дурацкий вечер.

– А, извини, – как-то смутился я, – мы только что пришли.

– Ты откуда?

– Из деревни Ремедиос, неподалеку от города Сан-Пабло на Филиппинах, – ответил я несколько напыщенно.

– Мои мама и папа тоже с Филиппин, но я сам там никогда не был.

– Ну да!

– Как там? Война была жестокой?

– Была. Но сейчас уже все прошло.

– Конечно! Все кончилось.

Из гостиной послышались аплодисменты.

– Думаю, начались выборы, – заметил Эдди. – Как ты насчет того, чтобы улизнуть отсюда?

– А куда?

– Хоть куда, лишь бы смыться из этого сумасшедшего дома. Можно сходить на Ри́версайд-драйв. Пойдем, пока они тут заняты.

– Идем. Только там мои пальто и перчатки.

– Неважно. Я знаю выход. Пойдем!

Мы появились в гостиной, когда госпожа Паскуа держала речь:

– …Я полагаю, с выборами президента покончено. Послышался невообразимый шум.

Мы проскользнули в переднюю и стали одеваться.

– Прошу выдвигать кандидатуры на пост вице-президента, – раздался другой голос.

Мы осторожно открыли дверь, и Эдди нажал кнопку лифта. Тот появился через несколько минут, мы покатили вниз. Лифтер насвистывал «Ты мое солнышко» и неимоверно фальшивил. Это был типичный азиат, но в Америке не так-то просто определить национальность.

Мы оказались на улице. В лицо ударил резкий ветер, и мы зашагали вдоль Бродвея.

Я на минуту задержался на тротуаре: из тоннеля подземки вылетел поезд и начал подниматься по эстакаде.

– Пошли! Это же просто поезд! – потянул меня Эдди. – Уже темнеет. Зимой всегда темнеет рано.

Я энергично двинулся за ним. Резкий, холодный ветер бил в лицо, я начал дрожать. На набережной ветер был еще свирепее. На голых деревьях не удержалось ни листочка. Вокруг нас – никого. Даже вода была какой-то серой и враждебной, казалось, она застыла на месте. Зачем Эдди притащил меня сюда?

– Эдди, здесь очень холодно, – сказал я, подпрыгивая, – может, найдем что-нибудь потеплее? Я не привык к такому холоду.

– Почему? Разве на Филиппинах не бывает такой погоды? – спокойно сказал он, усаживаясь на каменный парапет.

– Что ты! У нас же не бывает зимы. Я даже не видел никогда снега.

Я снова вздрогнул. Уши замерзли. Я коснулся уха, но не почувствовал прикосновения. Казалось, оторви его, я все равно не почувствую.

– Тебе надо привыкать, – сказал Эдди, – у нас зима стоит месяца три.

– Нет, Эдди, – ответил я, клацая зубами, – я ухожу…

– Хорошо, – согласился тот, – пойдем к усыпальнице Гра́нта. Там теплее.

Я не понял, куда он меня зовет, но был согласен идти куда угодно, лишь бы там было теплее.

– Далеко это?

– Да нет, тут рядом. – Эдди показал на дом, напоминавший древнегреческий храм.

Здание было с колоннами и массивными каменными ступенями, по бокам виднелись скульптуры орлов, как будто собиравшихся взвиться в небо.

Мы побежали. За нами увязались четыре серых голубя – видно, замерзли тоже. Сердце мое дрогнуло, когда мы входили в мраморный холл, минуя огромные колонны.

– Это настоящая усыпальница, – сказал Эдди холодным и мрачным тоном. – Здесь, – показал он вниз, – покоятся тела генерала Гранта и его жены.

Дрожь пробежала у меня по телу; виноват был отнюдь не холод. Перед моим взором возникло лицо человека с обложки комикса, что читал Эдди. Ну и парень этот Эдди! Багряный луч солнца проник сквозь окно, от этого стало еще холоднее. Откуда-то донесся далекий колокольный звон, грустный, печальный, едва различимый. В чуть слышную мелодию колоколов время от времени врывались гудки пароходов.

– Это из церкви на Риверсайд, – заметил Эдди.

– Ты здесь часто бываешь?

– Да нет, не очень. Был раза два-три, и то летом. Мы живем недалеко от дома госпожи Паскуа, а здесь ближайший от нашего дома парк. – Голос Эдди звучал мрачно и торжественно.

– Тебе здесь нравится? – спросил я.

– Да, – отрывисто сказал он, – особенно когда необходим покой.

Это звучало жутко. Ему было наверняка не больше четырнадцати, хотя ростом он был выше меня. Вьющиеся волосы обрамляли приятное, симпатичное лицо.

– А зачем ты притащил меня сюда? – спросил я, постепенно согреваясь. Даже уши вновь обрели прежнюю чувствительность.

– Мне показалось, что тебе тоже нужен покой, – мягко заметил Эдди. – Ты же с Востока, а я читал, что все восточные люди по-особому относятся к подобным местам, вот я и решил, что…

– Эдди!

– Когда ты появился, ты выглядел таким серьезным, – продолжал он. – Я предложил комикс, ты небрежно отложил его в сторону, будто тебя это не интересует. Любой мой товарищ вцепился бы в книжку, ты же нет. Я почувствовал себя малышом перед тобой. – Он не сводил с меня детски-наивного взгляда.

Мрачная гробница, багровый отсвет угасавшего дня напомнили мне о Мануэле. Странно, но я подумал и о Ричарде.

– Эдди, – взял я его за руку, она была не теплее моей, – я не знаю, что сегодня произошло со мной. Я, как и ты, люблю комиксы. Во время войны я перечитал их целую кучу. Но сегодня… Не знаю, но книга меня совершенно не заинтересовала.

– Криспин… – медленно произнес он мое имя. – А как твое уменьшительное имя?

– Крис.

– Тебе нравится здесь, Крис?

– Здесь… в гробнице?

– Да нет, в Америке.

– Да, наверное. А что?

– Порой я так устаю здесь. Мне хочется куда-нибудь уехать. Мама рассказывала много чудесных историй о Филиппинских островах, я стал мечтать о них. Скажи честно, там действительно хорошо?

– Конечно, – уверенно сказал я, – но и здесь неплохо.

– Ты говоришь просто из вежливости.

Снова за парком ударили церковные колокола.

– Да нет, – продолжал я, – все зависит от того, как ты на это смотришь.

– Может, ты и прав, – улыбнулся Эдди. – Извини, что я затащил тебя сюда, здесь холодно и грустно. Но я действительно решил, что…

– Не расстраивайся, мне полезно было побывать здесь. И мне иногда бывает нужно одиночество.

Я не знал, как это объяснить. Было такое чувство, которое не выразишь словами, но по ответной улыбке было ясно, Эдди меня понял. Я вдруг почувствовал, что он стал мне ближе.

– Давно я ни с кем так не беседовал, Крис, – признался Эдди. – Я не забуду этот вечер.

Я промолчал. Мне вдруг стало тепло. Исчез зимний холодный ветер.

Луч света вновь осветил окно, я увидел голубей.

– Потеплело, – заметил Эдди. (Меня поразило совпадение наших мыслей.) – Очевидно, пошел снег.

– Что ты сказал? – широко открыл я глаза.

– Когда так теплеет, значит, пошел снег, – ответил он.

– Эдди!

– Да.

– Я же никогда в жизни не видел снега!

– Ты меня разыгрываешь!

– Я же тебе говорил. У нас на Филиппинах не бывает зимы. Только дождливый сезон и сухой, когда… – Я вдруг замолчал. На улице летали белые пылинки. Эдди не спускал с меня удивленных глаз. Я повернулся к нему: – Значит…

– Да, это снег, – улыбнулся он.

Я выбежал на улицу и помчался по каменным ступеням в парк. На улице было намного теплее. Я стащил с головы кепку, и снежинки начали покрывать мои волосы. Я стал ловить их ладонями и разглядывать. Как это было прекрасно! Я даже забыл про Эдди.

Он стоял на каменных ступенях, и за стеной падавшего снега я никак не мог разобрать, улыбается он или насмешливо кривится.

Я бросился к нему:

– Снег, гляди, Эдди, снег! Это же чудо!

Эдди звонко рассмеялся. Я сгреб горсть снега, скатал шарик и бросил в Эдди. На пальто остался белый след. Он засмеялся еще громче, сбежал по лестнице и напомнил, что пора возвращаться:

– Верно, нас уже ищут.

Я не слушал. Все мысли мои были о снеге, ведь впервые в жизни я видел такое чудо!

– Теперь тебе лучше, Крис?

– Конечно!

– Понимаю. – Он взял меня за руку, увлекая по улице. – Наверное, окажись я на Филиппинах, я испытал бы подобное чувство.

Мысль эта поразила меня.

– Ты прав, Эдди, мне кажется, мы можем стать настоящими друзьями.

Он улыбнулся и толкнул меня в бок. Я повалился на землю, увлекая за собой Эдди. И – о чудо! – мы не запачкали пальто и не ушиблись. Снег был мягкий и чистый.

– Да, Крис, давай станем друзьями!

Мы зашагали по улице. Я выставил ладошки, и, пока мы добрались до дому, мои руки были полны удивительно белого снега.

ГЛАВА 14

ЭДДИ

Воскресенье. Раннее февральское утро. Я просыпаюсь и, лениво потягиваясь, направляюсь к окошку поднять занавеси. Яркое солнышко брызжет в лицо, я на мгновенье закрываю глаза.

По светло-голубому небу тонкой прозрачной дымкой бегут облака. На обочине дороги, где обычно стоят машины, скопились кучи грязного, лежалого снега, но мостовая уже подсохла и чисто выметена. На тротуаре играет стайка ребятишек в разноцветных шерстяных костюмчиках. Меня поражает, что в такой яркий солнечный день все они очень тепло одеты.

Мне кажется, зима отступила, сердце начинает выбивать радостную дробь. Надоели голые, без единого листочка деревья, непролазная грязь на улице. Подумать только, чтобы сбегать за чесноком в соседнюю лавочку, нужно надевать ботинки и кучу разных одежек!

Я бодро открываю окошко, вот сейчас вдохну свежий весенний ветерок; я даже зажмуриваю глаза от предвкушения неизъяснимого удовольствия, но мгновенно отшатываюсь от злого морозного ветра. Не спасает полосатая пижама – подарок тети Салли, – я весь покрываюсь гусиной кожей. Я поспешно захлопываю окно и как ошпаренный кидаюсь обратно в постель. Что делать – спать или вставать? Спать окончательно расхотелось, но и вылезать из постели не хочется. Я беру с ночного столика журнал, который дядя принес из отеля, называется он «Атлас», хотя ничего не имеет общего с географией. Там были сплошные фотографии мужчин, демонстрировавших могучие бицепсы.

Прочитав на первой странице заголовок «Не будь тощим», я со злостью отбросил журнал в сторону. Надо вставать. Я потянулся за одеждой, но вдруг раскрылась дверь и появился Эдди.

– Ты так рано? – приветствовал я его, натягивая штаны.

– Всю ночь не спал, – грустно сказал он, – все из-за родителей.

– Влетело от них?

– Да нет. – Он присел на край кровати. – Опять поссорились, на этот раз из-за меня.

Я сочувственно вздохнул.

– Завтракал?

– Нет, чего-то не хочется.

– Идем позавтракаем. Дядя на работе, мы с тетей одни.

Мы двинулись на кухню, там уже попахивало жареной ветчиной. Тетя Салли готовила яичницу.

– Я и не заметила, как ты появился, – сказала тетушка. – Завтракал?

– Он еще ничего не ел, – ответил я за Эдди.

Вид у него был мрачный и расстроенный.

– Садись, вот яичница.

– Мне не хочется, – повторил Эдди. – Если можно, немного кофе и тост^[41].

Тетя покачала головой.

– Завтрак – самое важное дело, он главнее обеда и ужина. Ты бы съел еще что-нибудь.

Мы молча уселись завтракать, одна тетя нарушала молчание. Она все время задавала вопросы: как родители Эдди, отчего он сегодня неразговорчивый, не случилось ли что-нибудь?

Я чувствовал себя неловко. Я знал, что Эдди не собирается обсуждать с ней свои дела.

Эдди не прикоснулся ни к ветчине, ни к яичнице, выпил только кофе и съел два тоста с маслом и клубничным джемом.

Тетя обратила внимание на нетронутый завтрак и снова покачала головой.

– Тебе следует принять аспирин. Ты плохо выглядишь.

– Он здоров, тетушка!

– Мучает зуб, миссис Алонсо, – соврал Эдди.

Тетя Салли начала убирать посуду, а я позвал Эдди, хотя и не решил еще, куда мы отправимся.

– Мы погуляем, – сказал я тете и уже вдогонку услышал предупреждение не опаздывать в церковь.

– Мы скоро вернемся, – заверил я.

– Пойдем в парк, – предложил Эдди.

Дул пронзительный ветер, я потуже затянул шарф. Из-за холодной погоды в Центральном парке почти никого не было, одни старушки прогуливали собак.

– Ты не замерз? – спросил Эдди, усаживаясь на качалку.

– Не очень, – ответил я и сел напротив.

– Становишься настоящим нью-йоркцем, – с грустной улыбкой заметил Эдди, слегка раскачиваясь. Он взглянул на меня грустными прекрасными глазами: – Не мог бы я остаться у вас на ночь сегодня? Я хочу сказать, тетя не станет возражать?

– Думаю, нет, – оживленно ответил я. – Наоборот, ей будет приятно. Сделаем уроки, потолкуем о школе…

– Мне не хотелось бы сейчас говорить ни о чем, – сказал Эдди. – Ты не против?

Я встал с качалки, за мной и Эдди.

– Понимаешь, мне неохота идти домой и потом нужно с кем-то поделиться… поговорить о себе, о родителях… о своем настроении…

– Да, да, конечно, – поддержал я.

Мы тихо направились домой. Возле дома по-прежнему играли ребятишки. Одна девочка поскользнулась и шлепнулась. Она стала упрекать подружку. Вспыхнула ссора. Через минуту обе ревели. Их плач преследовал нас до самого верха.

Вечером тетя Салли созвонилась с матерью Эдди и предупредила, что Эдди останется у нас. Они так долго беседовали, что мы решили было, что мать Эдди возражает. Мы ошиблись. Появилась тетя и попросила помочь принести раскладушку из кладовки.

– Мы всё сделаем сами, – обрадовался Эдди.

Тетя пошла за свежим бельем.

Я уже собирался гасить свет, как Эдди сказал, что хотел бы поговорить со мной.

– Мне нужно облегчить душу.

Он пододвинул кровать вплотную к моей тахте и сел на подушку, укрыв ноги одеялом.

– Ну, давай, – попробовал я подбодрить его.

– Выключи свет, – тихо попросил Эдди.

Комната погрузилась в темноту. Наступила такая тишина, что было слышно взволнованное дыхание Эдди. Я терпеливо ждал. Я чувствовал, рассказ его не может оставить меня безучастным. Мы встретились всего лишь несколько месяцев назад, но стали самыми близкими друзьями. Эдди помог мне познакомиться с ребятами в школе, там его все знали. Тетя была счастлива, что благодаря Эдди я не чувствовал себя одиноким в новой школе. Она была права.

Я понимал, как трудно Эдди начать разговор. Его волнение передалось мне. Я не удержался и тоже сел на подушку. Наконец он решился. От его выразительного голоса комната будто ожила. Темнота исчезла, воздух посвежел; казалось, даже стены раздвинулись подобно занавесу на сцене. Передо мной открывалась жизнь Эдди.

– Было часов двенадцать ночи, когда я вчера вернулся домой с дня рождения Энни, – начал свой рассказ Эдди. – В доме уже было темно, только на кухне горела маленькая лампочка. Она всегда горит у нас ночью. Я не хотел попадаться на глаза маме, тихонько прокрался в комнату, разделся в темноте и юркнул под одеяло. Понимаешь, мама обидела меня. Мне не хотелось ее видеть и тем более выдавать свою обиду каким-то словом или жестом. Я не умею скрывать свои чувства. Их можно прочесть на моем лице.

Мне захотелось пить, но на кухню идти нужно было через мамину комнату, и я решил потерпеть. Обида на маму была еще свежа. Я хотел преподнести Энни в день рождения подарок, и мама обещала купить. Она сказала, что женщина знает, что может понравиться другой женщине. Она убедила меня, я полагался на ее вкус. Тетя твоя считает, что у мамы тонкая интуиция…

Я отвлекся. Словом, мама обещала, и когда я забежал домой из школы, я был уверен, что готовый подарок в красивой упаковке уже ждет меня. Мама вдруг заявляет, что ничего не купила.

Я было приуныл, но тут же подумал об отце. Отец без долгих раздумий тратил деньги и всегда делал язвительные замечания, если мама отказывала мне в какой-нибудь просьбе.

У нас, например, вышел спор о баскетболе. По ее мнению, я могу прекрасно развиваться физически, если буду таскать ее сумку с продуктами. Попросил купить коньки, она опять отказывает и вновь со своими смешными возражениями. Словом, тогда я пожаловался отцу. В моем присутствии он ничего не сказал маме, но позже я слышал весь их разговор. Отец выговаривал маме и заявил, что он не хочет, чтобы у его сына сложилось впечатление, будто родители не заботятся о нем. После услышанного я решил, что мой отец величайший человек на свете. Думаю, если бы он, как я, родился в Америке, он мог бы стать мэром Нью-Йорка или послом США в России. Даже упрямые русские полюбили бы его и прислушивались бы к его советам.

Отец считает, что деньги должны приносить удовольствие, наполнять жизнь радостью. Мама всегда спорит. Она утверждает, что тратить их надо с пользой, а не сорить деньгами попусту. «Если тратишь деньги бездумно, – утверждает она, – деньги становятся орудием в руках дьявола».

Когда вчера мама сказала, что не купила подарка, я попросил у нее три-четыре доллара, чтобы купить подарок самому.

«У меня нет денег, Эдди», – сказала мама и открыла холодильник, чтобы вынуть салат. Я забежал из школы позавтракать – была большая перемена.

«Тебе же каждую неделю папа дает деньги», – возразил я.

«Это не твое дело», – сердито ответила она.

Она нервничала и была какой-то беспокойной, даже уронила на стол салатницу, чего с ней никогда не бывало. Мама всегда отличалась выдержкой и спокойствием. Она, правда, покрикивала на меня, чтобы я ел побольше овощей, пил молоко, тогда не буду такой бледный и худой. Но я всегда знал, что на самом деле она не злится, а тут понял, что она была по-настоящему взвинчена.

Тем не менее я надулся, не стал есть салат и почти не притронулся к молоку. Я выбежал из дома, даже не поцеловав маму на прощанье, как всегда делал раньше. Уже на улице я почувствовал стыд за свой поступок.

Отец иногда бывает раздраженным. Такое с ним может случиться, если вдруг какой-нибудь растяпа ударит в дорожной сутолоке его машину или он проиграется на скачках, но обычно он бывает в порядке. Мне он никогда не отказывает в деньгах. «Ничто не придает такой вес человеку, как деньги», – любит часто повторять он. На что мама всегда возражает: «Деньги – еще не все, Бени́гно. В мире много такого, что не купишь ни за какие деньги. Именно это самое дорогое, самое лучшее в жизни».

Женская интуиция… Мама начинает рассуждать о вещах, о которых не имеет понятия. Да и откуда ей обо всем этом знать, коль она бывает только дома, в церкви или в универсальном магазине. Она ни разу не бывала даже на Уоллстрите^[42]. Как-то за ужином мы вволю повеселились, когда отец начал объяснять, как покупают акции на Нью-Йоркской бирже. Мама вмешалась в разговор и заявила, что она думала, будто на бирже продают только свиней и коров.

Обо всем этом я размышлял по дороге в школу. Я был раздражен невероятно. Помнишь, ты встретил меня? Вид у меня был, точно я провалился на экзамене, и ты стал подшучивать надо мной.

Ты оказался настоящим другом и дал мне взаймы два доллара. Ты тогда еще сказал, что не пойдешь на вечер. День был морозный, и ты предпочел остаться дома.

После уроков я пошел на угол 69-й стрит и Амстердам-авеню к Стейну, выбрал коробку филиппинских носовых платков с вышитой буквой «А». Хотя коробка стоила два доллара сорок центов, мне ее отдали за доллар девяносто восемь, продавец сказал, что знает моего отца.

Когда я вернулся из магазина домой, мамы не было, но обед стоял на плите. На столе лежала записка:

Поешь, прежде чем пойдешь к Энни.

Не жди меня. Мама.

Вечер удался на славу. Отец Энни наговорил массу лестных слов о моем отце. Он сказал, что слышал, как отец пожертвовал школе пятьдесят долларов на ремонт баскетбольных щитов. Я отлично помнил тот день. Я был невероятно горд, потому что, когда мы выходили из гимнастического зала, даже миссис Те́рнер, наша учительница по математике, которая вообще никогда не улыбается, даже она приятно улыбнулась и заявила: я должен быть счастлив, что у меня такой отец.

По дороге домой отец сказал: «Я пожертвовал школе пятьдесят долларов отнюдь не только ради престижа нашей семьи». Я промолчал, он продолжал: «Когда говорят деньги, все внимают. Таков закон жизни!»

Узнав о пожертвовании, мама не сказала ни слова. Отец же хотел знать ее мнение на этот счет, но она не раскрывала рта. Ее молчание рассердило отца. «Я не знаю, что с тобой происходит, – заявил он. – Когда я прошу тебя замолчать, тебя невозможно остановить. Когда же хочу, чтобы ты сказала хоть несколько слов, ты молчишь, будто немая».

Но мама упорно молчала. Она нервно пододвинула мне тарелку с рисом, не проронив ни слова. Когда отец собрался вечером из дому, она все же нарушила молчание: «Я хотела бы, чтобы ты больше бывал дома, Бенигно». Голос ее звучал грустно.

«В чем дело, Конста́нция? – возразил отец. – Ты говоришь так, будто я совсем не проявляю о тебе заботы. Разве я пренебрегаю своими обязанностями? Ты достаточно получаешь от меня денег».

«Мне нужны не только твои деньги, Бенигно. Я почти не вижу тебя. Днем ты работаешь, а вечером я опять остаюсь одна. Были случаи, когда ты вообще не приходил домой».

«О Констанция, – с легкой усмешкой ответил отец, – не будь сентиментальна. Мы давно расстались с юностью. От жизни надо получать как можно больше. Надо жить».

«Но я не могу жить без тебя!» – воскликнула мама, готовая вот-вот заплакать.

«Увидимся позднее. Мне надо идти», – сказал отец и надел пальто.

Мама ушла в гостиную. Я услышал, как за отцом хлопнула дверь, и взялся за тетрадь по математике. Я вдруг почувствовал к математике особый интерес, и отнюдь не из-за улыбки миссис Тернер. Ну ее к черту! Меня заинтересовал сам предмет.

Я открыл тетрадь, но тут раздались звуки гитары. Мама играла в гостиной. Она запела грустную старинную испанскую песню, которую так любила и часто напевала мне в детстве. В молодости мама была хорошая гитаристка, а по словам отца, и прекрасная певица. У нее до сих пор хранятся фотографии, как она поет на сцене и на радио. Отец всегда говорил об этом с гордостью. «Все Филиппины были у ее ног. Пением она зарабатывала большие деньги. Она была удивительной!» – любил он похвастаться перед друзьями.

Слово «удивительный» было его любимым словцом. Если он хотел подчеркнуть что-то значительное, он всегда употреблял это слово.

Давно мне не приходилось слышать, как поет мама. Она не пела с того самого дня, как мы получили известие, что умерла ее старенькая мама, жившая на Лусоне, на севере Филиппин. Мама ни с кем не хотела разговаривать и только плакала. До утра она просидела в гостиной, оттуда раздавался звон гитары и старинные испанские песни. На следущий день я как дурак полез к ней с расспросами – отчего всю ночь она сидела и пела в темноте?

«Мне становилось легче. Я изливала ветру всю грусть свою и печаль».

Мама произнесла это, как заправский психоаналитик, я не стал продолжать разговор, сделав вид, будто все понял, но кто может по-настоящему понять психолога?

В этот злополучный вечер, как я тебе говорил, мне не хотелось встречаться с мамой. Я знал: отца дома нет, день был субботний, а по субботам он всегда уходил играть в бильярд с друзьями на Кола́мбас-авеню. Иногда он говорил, что уходит по делам. Что за дела у него бывали по вечерам, я не знал. Единственно, что мне было известно: днем отец работает в офисе в центре города близ Уолл-стрита. Отец был бизнесменом.

Я лег спать, однако мне не спалось. Что-то мешало. Я вспоминал Энни. Когда мы играли, Энни шепнула, что из всех гостей я – самый красивый мальчик.

Мои мысли прервал звук гитары, послышалось пение. Вновь звучала любимая мамина старинная испанская песня:

Ella su vuelo seguira basta encontrar

A su compañero que se fue y no volvio…^[43]

Какой уж тут сон… Меня начала мучить совесть. Мне казалось, что причиной маминого грустного настроения мое поведение.

Я зажег свет и решил поговорить с мамой.

Я вошел в гостиную. Мама сидела на софе, спиной к кухне, глаза ее были устремлены в окно. Она не видела меня. Я встал у нее за спиной, тогда она почувствовала, что не одна в, комнате, и повернулась ко мне. Слабый свет из кухни высветил ее лицо, оно было в слезах.