Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Я твердо решил завтра вновь сходить к Розе и убедить ее, что я больше не ребенок, что если хорошо попросить бога, то бог нам, несомненно, поможет. Под конец я дал себе слово прилежно посещать воскресную школу.

Следующий день был днем петушиных боев. Петухи в кабачке кричали, как люди. Сквозь клубы дыма я заметил Андреса, сидевшего через три столика от меня. Появилась Роза и поставила перед ним стакан баси. С нежной улыбкой она села рядом.

Кровь ударила мне в голову.

– Роза, – окликнул я, – принесите, пожалуйста, стакан баси!

Сказано было достаточно громко, и люди стали удивленно на меня поглядывать. Я расправил плечи и встал, чтобы все видели на мне длинные штаны. Брюки были отцовские, но мне почти впору. Андрес повернулся в мою сторону. Глаза наши встретились. Я постарался вложить во взгляд всю ярость, что накопилась у меня в душе, но на него это не подействовало. Гром небесный! Вот негодяй!

– Криспин, тебе рано пить вино, – возразила Роза.

– Будьте любезны, – настойчиво повторил я, – стакан баси.

Она взглянула на Андреса, пожала плечами и принесла стакан вина:

– Я повторяю, тебе не надо пить. Вино крепкое.

Я не сдавался:

– Я уже взрослый, Роза, и если ты…

Но Роза прервала меня:

– Хорошо, пей, меня ждут.

Андрес внимательно смотрел на меня, затем взял стакан и осушил его одним махом. Я решил, что тоже выпью залпом. И выпил. Пламя обожгло мне глотку и побежало дальше. Во рту стало горько, горячо и невыносимо больно. Роза снова подошла к Андресу. Руки их встретились.

С большим трудом я поднялся из-за стола и направился к Андресу. Чувствовал я себя неважно, но, ощутив коленями ткань настоящих брюк, стал смелее. Поднялся и Андрес:

– Куда это вы направились, молодой человек?

– Вы знаете куда, – сказал я, как мне казалось, весьма решительно.

В руке я держал пустой холодный стакан. Я замахнулся, но Андрес перехватил мою руку, и стакан выпал из руки, его осколки со звоном разлетелись по полу.

– Сумасшедший какой-то, – пробормотал Андрес. – Может, ты хочешь сказать, что влюбился в Розу?

– Да, влюбился!

Я взял Розу за руку и умоляюще взглянул на нее:

– Роза, ты… веришь в бога?

Она удивленно пожала плечами и буркнула Андресу:

– Не надо было приносить баси.

– Так веришь? – настаивал я.

– Думаю, да. Наш приходский священник на этот раз избрал меня на роль девы Марии.

На роль девы Марии! Я знал, я знал! Ангелы небесные снова были со мной.

– Как хорошо, Роза! Ведь я тоже верю в бога, – с облегчением вымолвил я. Слова переполняли меня, не находя выхода, губы нервно подергивались, в горле горело.

Андрес кивнул Розе, и она нежно прикоснулась к моей руке.

– Прости меня, Криспин, – в глазах ее блеснули слезы, – вот уже два года, как мы помолвлены с Андресом и скоро поженимся. Извини еще раз.

Пламя в груди вспыхнуло с новой силой, шум в голове стал невыносимым. Миллион кокосовых орехов лавиной обрушился на меня.

– Жаль, очень жаль, Роза. – Судорога пробежала по моему телу; казалось, сердце вот-вот выскочит из груди.

Стараясь казаться молодцом, я пытался улыбкой скрыть внезапную слабость. Роза и Андрес ободряюще улыбнулись.

– Андрес, – спросил я, – а вы верите в бога?

– Да, Криспин, – ответил он, продолжая улыбаться, – во всяком случае, я каждое воскресенье хожу в церковь…

– Тогда я счастлив за вас и за Розу. Бог поможет вам обоим. Да, поможет!

Роза вновь огорчилась:

– Что несет этот мальчик?! Он опьянел!

Склонив голову на плечо Андреса, она всхлипнула. Тот ласково погладил ее по голове.

Очевидно, я был пьян, но я знал, что говорил. Будь здесь дядюшка Сиано, он подтвердил бы это.

– Прощайте, – сказал я и повернулся к выходу.

Под ноги опять попалась эта облезлая собака, я опять хотел дать ей пинка, но налетел ветер с поля и я забыл про всех собак на свете. Чувство обновления наполнило мою душу. Я точно прошел по длинному и узкому мостику высоко над землей – такого еще никогда не совершал ни один из учеников воскресной школы отца Себастьяна.

Вдохнув вечерний воздух полной грудью, я радостно засвистел и с песней направился к дому.

ГЛАВА 2

ЛИНДА

Сан-Па́бло – красивый городок с множеством кокосовых пальм. Расположен он в долине, окруженной, как крепостными стенами, невысокой грядой гор. Голубые озера близ города глубоки и загадочны. О каждом озере сложены легенды, и все мамы в Сан-Пабло любят рассказывать их перед сном своим детям – так мудры и поучительны эти легенды.

Мы жили в баррио^[7] Реме́диос, пригороде Сан-Пабло. На тридцать хижин из бамбука был один-единственный деревянный дом из досок, сколоченных железными гвоздями. В сезон муссонов, когда дул сердитый ветер с Южно-Китайского моря и обрушивался с небес дождь, будто водопад реки Маламиг, высокие красивые пальмы укрывали наши хижины своей густой кроной. Мы любили засыпать под неумолчный шум дождя, разбивающегося о широкие листья пальм.

Отец работал у испанца на кокосовой плантации. Испанец жил с женой и детьми, удивительно бледными и худыми существами. Редко кто видел улыбку на их лицах. Раньше они жили в центре Сан-Пабло. Когда началась война, в 1941 году на рождество японские самолеты разбомбили городской базар, там погибло много народу, оказавшегося на улице в день праздника. Тогда-то семья испанца и переселилась в баррио и заняла деревянный дом с железными гвоздями.

Моя сестра Мария начала плести для них свои изумительные циновки.

Воспоминания о любви к Розе, о ее личике, как у девы Марии, глазах, блестевших, будто серебряные монеты, постепенно испарились. Начинались новые времена, годы новых впечатлений, иной любви, новых радостей и страданий.

В 1943 году японцы на Филиппинах демонстрировали свою силу и жестокость. Все мальчики баррио мечтали украсть у кого-нибудь из японских офицеров самурайский меч. Для нас, филиппинцев, это значило не только доказать свою храбрость, но и проявить величайший патриотизм. Я не был исключением. Стальной японский меч стал моим единственым желанием, моей новой любовью.

Как-то мне даже приснились убитые японские солдаты. Они лежали ряд за рядом в окровавленных одеждах, а возле них мечи. Я схватил один и начал размахивать над головой, меч засверкал в лучах полуденного солнца. Это был удивительный сон.

Но это все было еще до приезда Ли́нды, моей двоюродной сестры. Она жила одна в Маниле^[8]. Отец ее умер – лег спать и не проснулся. Почти всю жизнь она жила в огромном городе, и, судя по тому, как одевалась, как разговаривала, жила не бедно. Ее появление потрясло всех моих домочадцев. Шея, запястья и пальцы Линды были унизаны блестящими украшениями, а красное коротенькое платье туго обтягивало фигурку.

– Ба! – воскликнула тетя Клара, оглядев Линду с ног до головы.

Отец рассмеялся, а мать так и не вышла из кухни, гремя горшками.

Наш маленький дом под крышей из пальмовых листьев стоял на толстых деревянных сваях, с земли был виден пол из бамбуковых планок с большими щелями между ними. Спали мы на полу на матрацах из сухих листьев. В жаркие дни в доме было особенно приятно; свежий ветерок проникал в дом не только в окно, но и в щели пола. Когда мы были маленькими, нам не нужен был ночной горшок.

Матрацы из пальмовых листьев и жесткий бамбуковый пол Линде не понравились.

– Разве на них уснешь? – заявила она. – Я привыкла спать в городе на мягкой постели с подушками.

Город – это, наверное, что-то удивительное, решил я. Ведь подушки мне приходилось видеть только в церкви на свадьбах, когда молодые становились на колени, и то если жених заплатил за подушки священнику сверх прочих свадебных расходов.

Отец и дядя Сиано спали на папагах^[9]. Они клали на них ворох сухих банановых листьев и покрывали белой простыней. Спать на них было удобно. Я помню, что последний раз отец мастерил такую кровать, когда старшая сестра выходила замуж.

– Мне так неловко, что причиняю вам лишние беспокойства, – сказала Линда, когда отец закончил сколачивать для нее папаг.

Ночью сухие листья странно шуршали, когда она вертелась во сне.

Я не спал и думал об удивительной жизни в городе. Я представлял себе людей в мягких кроватях, и сердце мое замирало. В тот день впервые я подумал, что спать на бамбуковом полу не так уж удобно…

Наутро за завтраком, улыбнувшись моей незамужней сестре Марии, Линда сказала, что в городе деньги достаются намного легче, надо только уметь.

Когда Линда улыбалась, она была вылитая девушка с обложки календаря. Губы – ярко-красные (не от бетеля^[10], как у тети Клары, а от помады), вьющиеся волосы коротко подстрижены, как у мальчика. Меня все время донимала мысль, что она будет делать, когда пойдет купаться на реку? Девушки из нашего баррио, вылезая из воды, всегда прикрывали тело длинными густыми волосами, пока добирались до одежды, а она?

Линда открыла коричневый чемодан и стала показывать платья. Все сгрудились в центре комнаты, разглядывая ее вещи. Платья были новые и яркие: красные, черные, с отделкой из блестящих камней. Мария не отрывала от них горящего взора. Я вспомнил такой же взгляд ее, когда она разглядывала в день свадьбы подвенечное платье старшей сестры.

Вместо того чтобы любоваться платьями, мама с тетей Кларой сердито поглядывали то на отца, то на дядю Сиано.

Я обратил внимание на квадратный лаковый ящик с ручкой и собакой на крышке.

– Что это? – спросил я, берясь за ящик.

– Осторожнее, дитя, – сказала Линда, поспешно направляясь ко мне, – это патефон. – Она открыла ящик, положила туда тонкий черный диск и начала крутить ручку. Поплыли звуки, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

«Нет, у нас нет бананов», – сказал ящик.

Патефон, как и город, стал для меня новым, удивительным и неожиданным событием.

Диск остановился. Линда поставила новый. Теперь раздалась нежная, убаюкивающая мелодия. «О сон любви…» – пел голос. На душе стало приятно, как в дождливую ночь, когда шелестят кокосовые пальмы. Я прямо чуть не уснул. Мне больше всего на свете захотелось иметь такой музыкальный ящик.

В тот вечер Линда завела серьезный разговор с Марией. Они сидели под домом, и сквозь щели пола я слышал их голоса и хорошо видел их лица.

– Понимаешь, – говорила Линда, – я приехала помочь тебе. Если ты поедешь со мной, у тебя будет столько же красивых вещей, как у меня. Баррио не для тебя. Ты слишком красивая.

Мария молчала, но взгляд ее устремленных на Линду глаз был как у голодного ребенка, собиравшегося вот-вот разреветься.

– Я поговорю с твоей матерью, – заявила Линда и встала.

Они поднялись в дом и направились в спальню, где мама чинила старую красную рубашку отца. Я выбежал навстречу и возбужденно спросил, сколько стоит музыкальный ящик.

– Не знаю, наверное, много. Мне его подарили, – небрежно бросила Линда.

Они вошли в спальню, и Мария захлопнула перед моим носом бамбуковую дверь. Я помчался вниз и встал как раз под полом спальни.

– Тетя, – вкрадчиво начала Линда, – как вы отнесетесь к тому, что Мария поедет со мной в Манилу?

Голос у нее был очень нежный, как у алинг^[11] Пе́тры, когда та пела в церкви на свадьбах или похоронах.

– Что, Линда? – переспросила мать чуть охрипшим, но мягким и спокойным голосом.

Я любил эту ее манеру говорить, особенно по ночам, когда не спалось.

– Я говорю, тетя, что Мария могла бы неплохо зарабатывать в Маниле, – сказала Линда более решительно. – С моей помощью она заработает в день больше» чем здесь на своих циновках за месяц.

– Но она, кроме плетения циновок, ничего не умеет.

– Не беда, я научу.

Мама промолчала. Но когда с плантации вернулся отец и они пошли спать, мама завела разговор о Марии, Отец решил: если Мария согласна, пусть едет, и семье помощь будет.

– Циновки сейчас не больно-то расходятся, – подвел итог отец.

Мама вздохнула.

За обедом Линда заявила, что я могу получить музыкальный ящик, если поеду с сестрой в Манилу. Мама не хочет отпускать Марию одну.

– Ей только девятнадцать лет, – сказала мама, утирая слезы краем кофточки, – она ни разу не бывала в большом городе.

– Но ведь ей нужно кончать циновку для испанца, – вмешалась тетя Клара.

Мария взглянула на мать, перевела взгляд на тетю Клару, потом на Линду. Все продолжали молча жевать. Обед заканчивался без обычного оживления. Отец встал, поблагодарил за вкусный рис, хорошую рыбу и направился к кувшину с водой.

– Если хочешь ехать, – обратился он к Марии, – то побыстрее заканчивай циновку.

– Ничего, я подожду, – вмешалась Линда.

Мама встала из-за стола и ушла на кухню. За ней тут же последовала тетя Клара. Они о чем-то заспорили.

Линда подошла и, улыбаясь, сказала, что даст мне еще несколько дисков в Маниле, и погладила по голове. Должен признаться, мне стало так приятно, будто я взобрался на самую верхушку высокой пальмы.

Через два дня циновка была готова. Я с удовольствием разглядывал ее затейливый орнамент из голубой, белой и красной тесьмы. За циновку Мария получила от испанца столько, что денег хватало не только на поездку в Манилу, но и на обратный путь.

Наступил час отъезда. Мама с тетей ушли на кухню, чтобы никто не видел их слез, а мы с отцом и дядей Сиано спустились под дом побеседовать напоследок. На мне была новая белая рубашка, красные шорты и шляпа с широкими полями. Я даже надел черные башмаки, в которых появлялся только на свадьбах и похоронах.

– Будь послушным, сынок, – сказал отец.

– Береги Марию, – добавил дядя.

– Хорошо, – машинально отвечал я; мысли мои были сосредоточены только на музыкальном ящике.

Наконец все собрались. Мы с Марией взобрались на повозку, на которой отец обычно возил кокосовые орехи, дядя стегнул буйвола, и повозка затряслась по дороге на станцию.

Появился поезд. Мария взяла меня за руку, тетя Клара с мамой начали поспешно нас целовать, а Линда торжественно расцеловалась с отцом и дядей Сиано. На их щеках мгновенно появились следы ярко-красных губ. Уже сидя в вагоне, я увидел в окно, как мама и тетя Клара сердито показывают на эти пятна, а Линда, тоже увидев это, звонко расхохоталась.

Поезд пришел в Манилу под вечер. На вокзале была уйма народа, шум стоял, как на знаменитой петушиной фиесте, только не слышно было петушиных голосов да не попадались знакомые лица.

Улицу заливало море огней, а толпа двигалась густым потоком. Глаза разбегались. Линда окликнула извозчика, и мы поехали к ней домой. Всю дорогу я ломал голову над новым словом – Линда назвала извозчика «нашим такси».

Линда жила в большом деревянном доме с каменными ступеньками и разноцветными занавесками на окнах. Окна сверкали, будто раскрытые жемчужные раковины. Пол был на диво гладкий, блестящий, без всяких щелей и такой чистый, что на нем можно было есть без тарелок.

Служанка накрыла на стол, и мы начали ужинать. Было жарко, я то и дело утирал пот с лица. Мария же поинтересовалась, не холодно ли мне. Я рассмеялся, решив, что она шутит.

Линда сказала, что ждет гостей – она их заранее уведомила письмом о нашем приезде – и что Марии надо приодеться.

– Но мне не во что переодеваться, это самое нарядное платье, – растерялась Мария.

– Ничего, – улыбнулась Линда, – на сегодня я одолжу тебе что-нибудь из своего гардероба.

Линда стала помогать Марии одеваться, а я направился в другую комнату, к любимому музыкальному ящику.

«Нет, у нас нет бананов…» – раздался голос, и сердце мое дрогнуло. Наконец-то я в городе.

– Платье, мне кажется, коротко, – заметила Мария, входя с Линдой в комнату.

– Ничего, нормально, ты в нем всем понравишься.

Она подкрасила ей щеки и стала причесывать перед большим зеркалом. Мария на глазах стала превращаться в девушку с красочной обложки календаря.

Я расположился в кресле. Оно оказалось таким мягким, что курица могла бы спокойно нестись на нем, не разбив ни одного яйца.

В ожидании гостей Линда занялась патефоном. Она была необычайно возбуждена. Напевая, она медленно закружилась под звуки музыки «Когда пурпур спадает…».

– Ты красивая девушка, Мария, очень красивая!

Мария застенчиво улыбнулась. Я помню, она всегда так улыбалась, когда отец Себастьян говорил ей, что она превратилась в настоящую леди.

Радость переполняла мое сердце. Куда там испанцу со своим деревянным домом и железными гвоздями, даже сто самурайских мечей не сравнятся с новой жизнью!

В десять часов появились гости. Это были японские офицеры. Они как-то странно волочили ноги и шлепали сапогами, будто сапоги были им велики и сваливались с ног. У одного офицера я заметил на руке четыре пары часов! Но самым замечательным были, конечно, стальные мечи, которые болтались у них на боку, и старая любовь к самурайским мечам вновь овладела моим сердцем. Патефон по-прежнему кричал, что у него нет бананов, а я сидел ошарашенный музыкой, этим домом с каменными ступеньками, огромным городом.

Японцы устроились в мягких креслах. Линда представила им Марию – это, мол, ее двоюродная сестра, о которой она писала. Тут же один офицер подвинул к Марии кресло и растянул губы в улыбке; во рту сверкнули два золотых зуба.

– Ты красивая девушка, Мария, – начал он, как-то странно произнося слова. – Пратье, что на тебе, это я подарир Ринде, она очень хорошая девушка, я рюбрю ее.

Мария, опустив глаза, нервно теребила платок.

– Есри ты будешь раскован со мной, я и тебе купрю красивое пратье. Ты нравишься мне, Мария.

Мария взглянула на Линду, затем на меня. В глазах ее я прочел ужас – ужас жертвы, обреченной на заклание.

Стараясь как-то помочь Марии, Линда сказала, что Мария впервые в городе и очень робкая девушка.

Японец встал с кресла, подошел к Марии и начал гладить ее по голове.

– Красивые воросы у тебя, Мария, ты вся как цветок, – сверкнул он золотозубой улыбкой. – Все красивые пратья у Ринды подарир я, и патефон я подарир. Я могу многое подарить и тебе.

Линда неестественно захохотала. Смех ее испугал меня.

– У вас прекрасное настроение, капитан Иосида, – процедила она сквозь зубы, а музыкальный ящик все играл и играл…

Офицер потянулся к лицу Марии, но та отпрянула, как сорвавшаяся с привязи овечка.

– Не хочу… Уеду домой…

– Ты с ума сошла! Лови счастье! Он даст тебе все, что захочешь! Посмотри на меня, оглянись вокруг. Не будь дурой. Ты ему понравилась. Иди к нему, не бойся!

Мария будто окаменела. Слезы хлынули из глаз, а на напудренных и подкрашенных щеках появились причудливые дорожки. Она схватила меня за руку; я крепко сжал ее ледяные, нервно вздрагивающие пальцы.

– Нам здесь нечего делать, поедем домой!

Под звуки музыки мы кинулись к двери. Японец с Линдой бросились за нами.

– Мария, ты с ума сошла! – кричала Линда, но мы, не обращая внимания и не оглядываясь, бежали вниз по каменным ступенькам.

Уже на темной улице я слышал, как офицер что-то выговаривал Линде, та кричала в ответ. Я ругал себя, что не стянул у японцев ни одного меча, а музыкальный ящик надрывно повторял: «Нет, у нас нет бан… Нет, у нас нет бан… Нет, у нас нет бан…»

ГЛАВА 3

ЖЕРТВА

Была дождливая августовская ночь. Лягушки на заднем дворе просто надрывались. Крупные капли дождя проникали в дом через тростниковую крышу и без задержки стекали на землю через щели в бамбуковом полу. В кухне на деревянном полу образовались лужицы, и пол стал сырой, как земля под манговым деревом, с которого штормовой ветер сорвал все листья.

Единственным сухим и теплым местом в доме оставалась спальня. Крыша над ней была покрыта не пальмовыми листьями, а большими кусками брезента, который дядя Сиано нашел в заброшенном военном лагере.

Крышу отец с дядей покрывали еще в марте, до начала сезона дождей. За это время листья подсохли и их пучки ослабли. Налетевшие муссонные ветры начали растаскивать пучки, образовались дыры. Иногда по ночам дяде Сиано приходилось забираться на крышу и затыкать их свежими листьями. Попробуй заснуть, когда по тебе постоянно бьют мелкие, противные капли дождя!

В тот вечер дяди Сиано и тети Клары дома не было. Они уехали на поминки в Сан-Пабло. В озере Сампа́лок утонул их дальний родственник. Тетя Клара утверждала, что родственник был красавец: сирены, обитавшие в озере, влюбились в него и утащили на дно. Таков удел всех, в кого они влюбляются.

Дядя Сиано заспорил и сказал, чтобы она оставила сирен в покое.

– Парень был просто глуп, вот и все, – заявил дядя.

– Не говори гадости о покойнике, – возмутилась тетя Клара.

Но дядя потушил пожар в зародыше, заметив, что пора ехать, и они вместе с Марией уселись в повозку. Сестра повезла в подарок родителям погибшего юноши красивую циновку.

В доме стояла непривычная тишина. Отец ушел к дону Мате́о, хозяину плантаций. В ожидании его мама сидела на кухне, подогревая на небольшом огоньке салабат. Но вот вернулся отец, и мама поспешила ему навстречу.

– Ты весь промок, Томас, – заботливо проговорила она, – снимай скорей все с себя, переодевайся. Я налью тебе салабата.

– Испанец не дал в долг, – мрачно проговорил отец, стаскивая мокрую рубашку. – Говорит, купил пятнадцать гектаров земли под кофе да вдобавок рассчитался с рабочими за ремонт дамбы.

Он тщательно развесил на спинке стула мокрую одежду и начал дуть в чашку, чтобы остудить салабат. Мама не спускала с него глаз. На лице ее не видно было обычной улыбки, но оно было таким спокойным, таким мягким, таким приятным, что смотреть на него можно было часами.

– Не переживай, – заметила она, – что-нибудь придумаем.

– Ты же знаешь, Ти́на, мне нужны деньги; значит, придется залезать в долги.

Мамины глаза удивленно расширились: новость была не из приятных. Встав со стула (она сидела у очага), мама медленно направилась к отцу. Она была беременна и ждала пятого ребенка.

– Томас, – мягко начала мама, – не теряй надежды.

В наступившей тишине раздался шумный и протяжный вздох моего буйволенка Си́львера. Он устроился на ночь возле курятника, как раз под спальней, на сухой и теплой земле. Куры всполошились и захлопали крыльями, заорал петух.

Отец громко стукнул ладонью по столу, будто сделал неожиданное открытие; даже чайная ложка звякнула в стакане.

– Вот выход! – облегченно воскликнул он и направился ко мне.

Я прикорнул в уголке, прикрывшись старым маминым саронгом. Мама залатала в нем дыры, и получился отличный зеленый шерстяной плед. Я всегда укрывался им в холодные дождливые ночи.

– Криспин, – начал отец, – мы продаем твоего кара-бао^[12].

– Как! – воскликнул я, мне даже стало жарко. Перед глазами поплыли темные круги, как после яркой вспышки молнии. – Я прошу тебя, не надо, ведь Сильвер мой лучший друг!

– Знаю, ничего не поделаешь. На плантации он еще не работник, а нам нужны деньги. Это единственный выход.

Я не нашелся что ответить. Где взять слова, чтобы отец понял меня? Сильвер больше чем помощник в поле. Отец не представляет, что за радость в яркий солнечный день болтать с Сильвером под манговым деревом, поставив на его широкую спину тарелку с кокосовым печеньем. Как-то я пригласил полакомиться дыней Ме́льбу. Мне нравилась эта малышка с нежным голоском и сладкой, как сахарный тростник, улыбкой. Мы взгромоздились на широкую спину Сильвера и отправились на бахчу. Там я обнаружил, что не взял ножик, и под звонкий смех Мельбы стал просить карабао Сильвера расколоть копытом дыню. И он, дружелюбно помахивая хвостом, сделал это. Дыня развалилась на части, раскрыв нежную и сочную мякоть. Об этом отцу не расскажешь. Он убежден: раз буйволенок не может еще таскать повозку с кокосовыми орехами или плуг на рисовом поле, то и рассуждать нечего.

Я отбросил в сторону плед и с шумом помчался вниз к Сильверу. От внезапного грохота захлопали крыльями куры. Я прижался к могучей шее Сильвера, буйволенок вздрогнул. Мне так много хотелось ему сказать, но слова застряли в горле. Карабао скосил глаз, я прочел в нем ожидание – ожидание ребенка, когда тот ждет подарков от гостей, собравшихся на его день рождения.

– Сильвер, – прошептал я, – отец хочет тебя продать…

Буйволенок пошевелился и зацепил рогами сваю. Намереваясь подняться, он подогнул передние ноги, но я прижался к его шее, и он остался на месте. Через щели в полу на его спину упали полосы света. Послышались шаги – по лестнице спускался отец. Он подсел ко мне, и среди кур опять началась суматоха. Сильвер вздрогнул.

– Сынок, – начал отец, – я понимаю, как дорог тебе Сильвер. Ты любишь резвиться с ним в речке и в поле, но пойми, мама ждет ребенка…

Я уткнулся в Сильвера и вытер слезы о его теплую спину. После сегодняшнего купания спина его была гладкой и чистой.

– За Сильвера могут дать около ста песо, – продолжал отец, оглядывая буйволенка. – Этого вполне хватит, чтобы справиться со всеми нашими трудностями.

Голос отца звучал, как у падре Себастьяна на страстную пятницу.

– Ты же должен понимать, год был засушливый, неурожайный, не знаю, дотянем ли мы до следующего урожая или нет. Даже кокосы и те плохо уродились. Циновки Марии никто не покупает, а новый ребенок – новые расходы.

Глупо, конечно, но меня удивляло, зачем отцу нужен еще ребенок, ведь у него и так их четверо, а тут отдавай из-за этого Сильвера. Он же у меня один-единственный!

– Иногда людям ради благородных целей приходится приносить в жертву самое дорогое, – продолжал отец. – Христос отдал жизнь свою за нас…

Тут уж он перещеголял самого отца Себастьяна, и я возразил упрямо:

– Еще неизвестно, хороший ли он будет, этот ребенок, стоит ли он Сильвера?

– Когда ты вырастешь, Криспин, и станешь отцом, ты сам найдешь ответ, – очень серьезно сказал отец.

На его лицо падал сверху свет через щели бамбукового пола. Снова громко вздохнул карабао, но куры молчали, даже капли дождя, казалось, не стучали так громко.

– Я сам однажды принес такую жертву, – продолжал отец. – Никто не знает об этом, только твоя мама и я. Много раз мне хотелось рассказать вам, но как-то все не получалось: то вы были заняты, то у меня не хватало времени. Но сегодня настал день…

На мгновение мне захотелось, чтобы отец уже забрал Сильвера и оставил меня одного. Со мной так бывало, когда счастье отворачивалось от меня и несчастья сыпались одно за другим, я убегал от людей, забивался куда-нибудь подальше и давал волю слезам. Но отцу не терпелось рассказать о своей жертве. Он подгреб ногой сено и удобно устроился подле меня.

– Много лет назад, – начал он, – мы с мамой жили в Алами́носе. У нас был дом – его к свадьбе подарил мой отец – и рисовое поле, платившее добром за нашу заботу. В тот год, о котором мой рассказ, вид полей особенно радовал глаз. Стояли последние дни октября. Рис под лучами солнца отливал золотом, а когда набегал легкий ветерок, он начинал тяжело клониться и волноваться, как море. Все мы радовались богатому урожаю. В Аламиносе у нас родились твои сестры Анто́ния и Мария…

Низкий голос отца доносился будто издалека, слушать не хотелось, было просто скучно.

– Твоя мать ждала ребенка, – продолжал отец. – Но вот в последний день октября небо вдруг потемнело, над рисовыми полями появились тучи саранчи. Первыми услышали ее отвратительный треск женщины, направлявшиеся в церковь. Как безумные они кинулись назад. Твоя мать разрыдалась, плач ее подхватили другие. Видя, как эти чудовища пожирали золотистые зерна риса, люди в ярости топали деревянными башмаками. Но большинство из нас молча уселось на землю, утирая полотенцами катившийся пот. Сделать мы ничего не могли.

Много дней тучи саранчи сменяли одна другую. Крестьяне пытались отпугивать ее огромными манговыми ветками, поджигали поля, женщины не выходили из церкви, но все было напрасно…

Голос отца звучал устало и грустно, но я уже внимательно его слушал.

– Всходившее по утрам солнце, – продолжал он свой рассказ, – казалось бледным, безжизненным, а к вечеру оно приобретало какой-то жуткий оттенок. Каждый день на рассвете я уходил из дому и возвращался поздно вечером. Мама не спрашивала, зачем я ухожу и куда. Я же ходил в город и продавал вещи. Первым было продано кольцо в форме змеи из китайского золота, потом пряжка с жемчужинами. За ними пошли карманные часы – подарок к конфирмации^[13]. Я не говорил маме, что продаю и закладываю вещи. С нее хватало своего бремени, от недоедания она бледнела и таяла на глазах.

Все, что можно было продать, было продано. Оставался только буйвол, мой единственный помощник в поле… Вскоре и он пошел по дешевке. Я видел, как человек из Биньа́на торговал его мясом на базаре…

В одну из безлунных и беззвездных ночей, когда нежный западный ветерок наконец разогнал раскаленную пыль, висевшую в небе, твоя мать пришла ко мне и без долгих слов попросила продать дом, разоренное поле и уехать отсюда.

«Но я не могу этого сделать, – сказал я. – Это отцовский дом, он дорог и мне и тебе».

Я боготворил наш дом, как храм. Его построил своими руками отец незадолго до того, как умер от укуса змеи. Моя мать, твоя бабушка, тоже помогала отцу. Она нареза́ла для пола бамбуковые планки и сама укладывала их, оставляя полудюймовые^[14] промежутки между ними. Когда пол был готов, она тщательно натерла его соком из банановых листьев.

«Нет, Тина, – сказал я твердо, – я не могу расстаться с домом».

Мама не стала спорить. По моему тону она поняла, что это бесполезно. Она просто подошла к окну и уставилась в темноту ночи. Я последовал за ее взглядом: окно показалось мне бесконечным черным тоннелем…

Интонация голоса отца все время менялась. В темноте я видел, как во время рассказа он помогал себе руками.

– Как-то в поисках работы я забрел в соседнюю деревню на другом берегу реки и там неожиданно встретил закадычного школьного друга Ху́лио. Дела его, видно, шли неплохо. На нем была новая белая шляпа с широкими полями, надежно укрывавшая от палящего солнца, на ногах, несмотря на будний день, штиблеты, а в руках трость. Я обрадовался встрече. После всех передряг приятно было видеть бодрого, преуспевающего человека.

«Уж не занялся ли ты политикой? – спросил я Хулио с улыбкой. – Ты выглядишь, как городской казначей».

«Нет, Томас, – важно ответствовал он, – я не люблю политику и всегда повторяю: если кого-нибудь ненавидишь, посоветуй жене врага своего втянуть его в политику; удастся – ты выиграл. Я ненавижу политические махинации. Часто политика – грязная игра».

«Чем же ты занимаешься?» – спросил я, втайне надеясь извлечь хоть какую-нибудь выгоду.

«У меня хорошее дело», – гордо сказал он.

«Открыл предприятие?»

«Да, игорный дом».

«Игорный дом?!» – вытаращил я глаза. На миг мне показалось, что я услышал не голос Хулио, а отвратительный треск крыльев саранчи.

Хулио остановился возле гигантской акации, оперся о ее толстый ствол, снял шляпу и стал ею обмахиваться.

«А что тут предосудительного? – сказал он. – Что бы мы ни делали в жизни, это сплошная игра со всеми ее законами. Возьми, например, фермерство. Ты вкладываешь деньги и начинаешь ждать. Если тебе повезет, ты снимаешь богатый урожай, не повезет – налетит саранча и сожрет весь твой рис. Ты знаешь, о чем я говорю».