Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Скажи мне что-нибудь на прощанье, – стал умолять я, – скажи только для меня, чтоб я запомнил твои слова навсегда…

Губы ее вздрагивали, на глазах дрожали слезинки, лицо было прекрасно печальным. Лигая со мной, она любит меня!

Обнявшись, мы долго сидели молча. Голова ее склонилась мне на плечо, снова слезы хлынули, как из ручья. Плечо стало мокрым. Пусть мокнет моя новая рубашка, пусть, мне не жаль! Я даже решил никогда не стирать ее, чтобы сохранить эти следы слез. Рубашка станет символом нашей любви.

Я выпустил Лигаю из объятий, взглянул на нее и сказал, что люблю, что любовь моя никогда не умрет. Глаза наши встретились, и взгляд ее проник мне в самое сердце. И не было в мире ничего прекраснее этого взгляда, этих нежных мокрых щек.

Время летело. Я ненароком взглянул на часы – подарок отца, – стрелка приближалась к часу. Я вскочил как ужаленный, даже Лигая вздрогнула. Я снова нежно привлек ее к себе, и наконец она прошептала, что всем сердцем полюбила меня. За весь час это единственное, что она произнесла. Но я был счастлив. Ее голос, слова, взгляд заплаканных глаз – все это навсегда останется в моем сердце.

Подарок дяди Сиано был самым лучшим подарком в моей жизни!

– До свидания, – воскликнул я, – до свидания, любовь моя! Я буду любить тебя, где бы я ни был!

Я нежно поцеловал ее, она мило покраснела. На лице появилась застенчивая улыбка. Она улыбнулась вновь, уже смелее. Плеснула волна и отразила луч солнца. Он заиграл на лице Лигаи, я же кинулся назад, на площадь.

Там творилось что-то невообразимое. Люди почти обессилели. Поезд ожидался с минуты на минуту, а Терой говорил и говорил. Я напомнил дяде, что уже почти час дня. Тот вздрогнул и озадаченно оглянулся. Что делать? Как унять Тероя? Подойди он к Терою, тот взовьется, начнет спорить, потеряешь уйму времени. Но вот лицо его озарила улыбка – видимо, он нашел выход. Дядя достал листок бумаги, взял карандаш, что подарили мне подруги сестры, и что-то написал, потом попросил Марию передать записку Терою. Тот только-только добрался до самой патетической части своей речи, доказывая, как важно для нашего баррио построить новую церковь бо́льших размеров, чем нынешняя.

– Позор! – вопил он. – На площади для петушиных боев может вместиться пятьсот человек, а в церкви лишь триста!

Манг Терой прочел переданную записку и стал меняться на глазах, начал заикаться, суетиться, заметно нервничать. Голос его дрогнул, затряслись руки. Ослабевшим голосом он поблагодарил всех за внимание и затрусил в бамбуковую рощу.

Манг Терой скрылся, а мы поспешили на станцию. Люди, ошарашенные внезапным исчезновением манга Тероя, постепенно пришли в себя, подхватили и понесли мои вещи. Мы появились на станции буквально за минуту до того, как к ней подошел пыхтящий паровоз.

Расставание вышло суматошным. Братья и сестры кинулись ко мне, стали целовать, жать руки. Раздался предупредительный гудок паровоза; мама, папа, дядя Сиано и я поднялись в вагон. Поезд тронулся.

Вагон медленно плыл вдоль платформы, а я с интересом вглядывался в тех, кто пришел проводить меня. Вдруг я заметил манга Тероя. Он так махал руками, что едва ли желал мне доброго пути, скорее, грозил. На мой немой вопрос дядя загадочно улыбался.

Мама тоже обратила внимание на манга Тероя и спросила дядю:

– Что ты там написал, почему он так волнуется?

Дядя наклонил голову и тоном победителя невозмутимо произнес:

– Да так, ничего особенного. Просто написал, что у него расстегнулись штаны.

Мама смутилась, отец захохотал, а дядя обернулся в мою сторону. Взгляды наши встретились, и он хитро подмигнул.

ЧАСТЬ 2

РЕБЕНОК БУДЕТ ИДТИ ВПЕРЕД ВСЮ ЖИЗНЬ

Торопливые, юркие волны, бурые проворные валы, шум и

       плеск воды,

Пласты разноцветных туч, одинокая длинная полоса рыжей

       охры – неподвижная полоса среди чистого пространства,

Кайма горизонта, чайка, запах соляной топи и водорослей,

       выброшенных на берег, —

Все это стало частью того ребенка, который шел вперед,

       и сейчас идет, и будет идти вперед всю жизнь.

Уолт Уитмен

ГЛАВА 7

ПЕРЕЛЕТ

Поначалу Америка была для меня мечтой, яркой, далекой и неосуществимой мечтой, фантастической, как сказки дяди Сиано, которые он рассказывал нам во время войны, в тревожные темные вечера. После его рассказов мы долго не могли уснуть от страха. Мое воображение особенно поразил один рассказ про удивительное королевство жемчужин на дне озера Сампалок. Им правила прелестная, но одинокая русалка. Один раз в год выходила она из вод озера и своими чарами увлекала в подводводный замок кого-нибудь из юношей. Но то были сказки. Действительностью же были страдания тети Клары, убивавшейся по погибшему сыну, захваченная японцами деревня, грубые окрики солдат, удивительной красоты циновки Марии.

И вот я в самолете, ревущем над Тихим океаном. За стеклом иллюминатора вода, серебристые крылья самолета и облака. Крылья сверкают на солнце, как мамины парадные кастрюли. Мы их видели только по большим праздникам или в исключительных случаях, например, в день счастливого спасения нашего дома от страшного тайфуна, или по воскресеньям, когда отец давал торжественную клятву никогда не делать больше ставок на петушиных боях.

Ночь в самолете показалась удивительно короткой. Я не мог сообразить, что происходит со временем и часами. Мы летели навстречу солнцу.

В мягком удобном кресле я вспоминал дом, мечтал об Америке. В голове была полная путаница, не разберешь, где грезы, где реальная жизнь. Вот море побелело, стали видны барашки на гребнях волн, а когда самолет прорезал слой облаков, оно засверкало, как в сказке, ослепительной голубизной.

Кто-то легонько тронул меня за плечо. Передо мной стояла высокая стройная девушка в голубой форме. Она мило улыбнулась, сверкая белоснежными зубами.

– Советую привести в порядок бумаги. В Гонолу́лу будет проверка документов иммиграционными властями, – и отошла с той же приятной улыбкой.

Я снял с верхней полки сумку, положил на соседнее свободное кресло и принялся вытаскивать паспорт, визу и другие бумаги. Переложив их в карман пальто, я вновь приник к иллюминатору. Под крылом стали появляться маленькие зеленые островки. Они всплывали будто из глубины ярко-голубого океана. Через минуту раздался усталый, но приятный голос стюардессы, усиленный микрофоном:

– Прошу пристегнуть ремни. Самолет идет на посадку в Гонолулу.

Оторвавшись от иллюминатора, я взялся за ремни. Вдруг со мной стало твориться что-то невообразимое. Казалось, все содержимое желудка подступает к горлу, хотя из-за треволнений в пути я почти ничего не ел. Я попробовал сесть прямее и закрыл глаза. Самолет резко устремился вниз; ощущение было ужасное, будто я летел в черную бездну с верхушки высокой пальмы.

После резкого толчка рев моторов стал стихать. Я открыл глаза, потряс головой, стало легче. Мимо прошла стюардесса:

– Готов?

Я кивнул головой и начал надевать пальто. Открылась дверь, и в самолет ворвался гул аэродрома. Придерживая рукой разбухший от документов карман, я двинулся к выходу.

На трапе я с удовольствием вдохнул мягкий прохладный воздух Гавайских островов.

– В вашем распоряжении два часа, – заметила стюардесса, стоявшая у борта.

– А который сейчас час?

Она взглянула на часы, пошевелила губами, будто что-то подсчитывала в уме, и ответила:

– Десять сорок утра, время гонолулское.

Я завел часы, потому что остановил их вчера, запутавшись в чехарде поясного времени.

Озираясь по сторонам, я медленно зашагал к аэропорту и чуть не налетел на мужчину средних лет в коричневом пальто. В руках у него был небольшой радиоприемник, из которого, к моему удивлению, лилась музыка, проводов же нигде видно не было. Мужской голос исполнял гавайскую песню под аккомпанемент укулеле^[21].

О неважном самочувствии я мгновенно забыл. Музыкальный ящик был моей постоянной мечтой с тех пор, как я себя помню. От нахлынувших воспоминаний защемило сердце, захотелось домой. Человек с радиоприемником неожиданно обратился ко мне, видимо заметив мое любопытство.

– Артур Го́дфри, – весело произнес он.

Мама всегда мне внушала, чтобы я был вежлив с незнакомыми людьми, и я тоже представился:

– Меня зовут Криспин де ла Крус, сэр.

– Рад познакомиться, молодой человек.

Он взял приемник в левую руку, правую протянул:

– Га́рри Ба́нтон.

Я пожал протянутую руку, про себя удивляясь, как это у человека два имени. Правда, я тут же вспомнил комиксы, которые мы с Ричардом читали, там у американских гангстеров тоже было по нескольку имен. Ричард объяснял: это, мол, им нужно, чтобы скрываться от закона.

Хорошенькое дельце! Я натянуто улыбнулся и заторопился к паспортному контролю. Представитель иммиграционных властей просмотрел мои документы и остался явно недоволен: ему не нравилась причина, по которой я ехал в Америку. Он забросал меня вопросами. Мне он тоже не очень-то понравился. Еще в раннем детстве, если я не переставал реветь, меня всегда пугали полицейским: заберет, мол, полицейский и посадит в тюрьму, а там москиты, тараканы и крысы.

В растерянности я робко заметил, что в Америку еду из-за Ричарда Купера.

– Может, вы знавали его, сэр? Он во время войны был героем.

Чиновник уставился на меня немигающим взором:

– Где живет Ричард Купер?

– Не знаю, сэр, – у меня тревожно забилось сердце, – он уже умер.

Человек воззрился на меня, потом грубо захохотал.

– Послушай, Гарри, – позвал он человека, стоявшего за моей спиной у другой стойки. – Я слышал сотни причин, по которым люди стремились в Америку, но этот парень превзошел всех.

Я обернулся и сразу узнал в человеке своего знакомца с приемником и двойным именем. Чиновник вновь захохотал, а мой знакомец Гарри-Артур, оставив приемник на стойке, направился к нам. Выслушав от чиновника мою историю, он взглянул на меня.

– Ба, да это же мой приятель Криспин!

– Вы знакомы? – озадаченно спросил чиновник.

– Конечно!

– Вот это промашка, – протянул чиновник. – Так ты, парень, знаешь моего босса?

Потрясенный, я молчал. Я был готов разреветься, пока Гарри-Артур и иммиграционный чиновник рассматривали мои бумаги. Лицо у меня горело от страха и смущения. Это было похуже резкого снижения самолета.

Чиновники все еще разглядывали визу. Из приемника вновь полилась музыка. Тот же голос исполнял новую песню, ему вторила гавайская гитара. Музыка кончилась, раздались аплодисменты, диктор объявил:

«Вы слушали Артура Годфри и его знаменитый оркестр…»

Слова диктора отрезвили меня. Какой же я дурак со своими страхами! Рукавом я вытер слезы и уже смелее посмотрел на чиновника:

– Я еду в Америку, чтобы повидать родину моего друга Ричарда Купера.

Грубиян чиновник ухмыльнулся, улыбнулся и Гарри. Наконец-то я почувствовал облегчение.

– Превосходно, мой мальчик, – сказал Гарри и шлепнул печатью по бумагам. – Теперь порядок, – произнес он и протянул руку: – Ты в Америке.

Я пожал протянутую руку и поспешно начал прятать в карман документы. Страх исчез, но я все еще не мог выдавить ни слова.

– Добро пожаловать в США, – сказал Гарри, все еще улыбаясь.

– Спасибо, – ответил я неуверенно и двинулся в зал. Там стоял неимоверный гул человеческих голосов.

По радио вновь зазвучала гавайская мелодия, на сей раз пела девушка. Я весело начал расхаживать по залу. У меня появилось ощущение, будто я принял освежающий душ после жаркого и пыльного дня.

В животе заурчало. Только теперь я понял, какой я голодный.

ГЛАВА 8

ТРУДНЫЙ ВЫБОР

В Гонолулу в самолет сели два новых пассажира: мальчик и высокая худая женщина с золотисто-каштановыми волосами. Видно, ветер растрепал ее волосы, и рыжеватые пряди небрежно спадали ей на лоб.

Она сразу напомнила мне тетю Клару, когда та, целый день простояв на базаре с угрями и другой рыбной мелочью, возвращалась усталая домой…

Женщина медленно шла по проходу; казалось, что каждый взмах тонкими, худыми руками дается ей с трудом. Поражали ее густые брови и большие глаза, которыми она очень часто моргала, будто в глаз ей попала соринка. Она походила на киноактрис, игравших тяжелобольных женщин, так бледны были ее щеки и губы без кровинки.

Вряд ли кто-нибудь мог назвать ее красивой, но в скуластом ее лице с крупным носом и в грустной улыбке, не сходившей с тонких губ, было какое-то обаяние. Мне она показалась усталой и очень одинокой.

Двух свободных мест рядом не оказалось, и мать с сыном разлучились. Мальчик сел возле меня, а мать – наискосок в другом ряду. Мальчик был бледен и худ, как мама, но костюмчик был тщательно отутюжен, каштановые волосы аккуратно причесаны. Глаза, большие, как у матери, были чуточку влажными, словно он только что вышел из кинотеатра, посмотрев фильм «Какой зеленой была моя долина!» или что-либо в этом роде. Мы с Марией смотрели этот фильм о великой любви и страшной гибели шахтеров под землей и горько плакали. Главный герой был очень похож на нашего Мануэля.

Мальчик дружелюбно улыбнулся.

– Ты китаец? – спросил он.

– Нет, филиппинец.

– А я – Дэ́нни. – И он снова улыбнулся, будто произнес хорошую шутку.

– Рад познакомиться с тобой, Дэнни, – ответил я, не решив еще, улыбаться мне или нет. Все же я решил улыбнуться.

– Ты летишь один?

– Да, – гордо ответил я, – от самой Манилы.

– Ты смелый. Я тоже должен был лететь один, да мама не пустила, ведь мне всего десять лет. Она решила ехать со мной.

– А куда вы едете?

– В Голливуд.

Я уставился на него и тут же начал припоминать всех мальчиков-артистов, что видел в голливудских фильмах. Лицо его мне ни о чем не говорило. Конечно, я не мог поручиться, что видел все картины, которые шли у нас, даже хозяин единственного в Сан-Пабло кинотеатра не мог бы похвастаться этим, и я спросил:

– Ты киноартист?

Разглядывая его красивый отутюженный костюм, я испытывал легкую зависть.

– Нет, – отрывисто сказал мальчик, – в Голливуде живет мой отец. Он писатель.

– Интересно, – протянул я, несколько разочарованный.

– Не очень, – задумчиво признес Дэнни. – У меня теперь появилась новая мать.

– Кто-кто?! – изумился я, хотя совершенно ясно расслышал, что он сказал.

– Моя мама – вон она сидит – разошлась в прошлом году с отцом, – сказал мальчик. – Все это время я жил с мамой, а в прошлом месяце отец взял и опять женился.

Голос мальчика звучал грустно. Все, что он говорил, никак не укладывалось у меня в голове.

– Зачем же ты едешь к отцу?

– Судья решил, что я должен время от времени навещать его.

– А мама?

– Она говорит, что уважает закон.

Он помолчал, но, чувствуя мой неослабевающий интерес, продолжал:

– Мама довезет меня до Сан-Франциско – там меня встретит отец, – а сама поедет к дедушке. Дед живет в другом городе, у него удивительный магазин: можно купить что хочешь, даже голову акулы. Я очень люблю бывать у него в магазине.

Магазин меня совершенно не интересовал, куда интереснее отношения между его родителями. Все это было так неожиданно и совершенно непонятно. У нас в деревне у мальчиков не могло быть второй матери, пусть даже отец овдовеет и женится вновь. Но в книжках я читал, что в Америке всего много, – стоит ли удивляться, что у американского мальчика две живые матери. Беседа прервалась.

Дэнни смотрел на мать. Та, поглядывая в зеркальце, поправляла прическу. Ей, видимо, было неудобно, зеркальце было совсем малюсеньким. Я перестал обращать на нее внимание, зевнул и закрыл глаза.

Но вот опять раздался голос Дэнни, и я открыл глаза. Он, видно, чувствовал неловкость положения и хотел что-то объяснить.

– Бедная мамочка, – говорил он, не сводя с нее глаз, – она так волновалась из-за поездки, так спешила привести в порядок мои вещи, что ничего не успела сделать для себя.

Я промолчал. Дэнни повернулся ко мне:

– У тебя есть мама?

– Да, но только одна.

– Она такая же красивая, как у меня?

– Да, – не без колебания ответил я; у меня чуть не сорвалось, что моя мама красивее.

– Погляди, она приводит себя в порядок.

Мать Дэнни подкрашивала щеки. Как только она накрасила губы, Дэнни окликнул ее:

– Мамуль, познакомься с моим новым другом, он – филиппинец.

Сердито поджав губы, она обернулась, но вот губы дрогнули, и на них вновь появилась грустная улыбка.

– Здравствуй, – сказала она, положив зеркальце на колени. – Как дела?

– Хорошо. – И я учтиво поклонился. – Рад с вами познакомиться.

Она вновь взяла зеркальце, и Дэнни спросил, что она так старается.

– Хочу сделать себя покрасивее, сынок, – ответила она, часто моргая глазами.

Дэнни подмигнул мне. Я засмеялся. Интересно, шутит она или нет. Я подумал об алинг Петре. Эта старая дева жила у нас в деревне и пела в церкви. Дядя Сиано утверждал, что в мире не нашлось ни одного мужчины, который отважился бы побыть с ней наедине, даже в темноте. И все из-за ее лица. Она, наверное, ничего не слыхивала про магическое действие пудры и помады.

– Ну, как я теперь, сынок? – услышал я громкий голос. Она сложила краски и убрала в сумочку.

Дэнни вновь подмигнул мне и внимательно посмотрел на маму.

– Нет, мамуль, не помогло, – и засмеялся, будто произнес веселую шутку.

Я не поддержал его. То, что он говорил, казалось мне правдой.

– Ты злой, – засмеялась женщина, принимая шутку сына.

– Повторяю, мамуль, не помогло, – сказал он настойчиво. – Скажи ей, дружище, – обратился он ко мне, – ведь она такая же красивая, как и была, не так ли? Ведь она самая красивая на свете!

– Просто злодей! – вновь рассмеялась женщина.

Я не знал, что делать. Я разбирал все слова, что они произносили, но смысл их мне был совершенно непонятен. Я оказался в затруднительном положении и не ведал, как из него выбраться. Ясно было одно: они счастливы друг с другом, этого было достаточно.

Я взял Дэнни за руку и спросил, не будет ли возражать его мама, если ей предложить поменяться местами.

– Спасибо, дружок! Ты очень любезен.

Я поднялся. Дэнни окликнул маму, и мы поменялись местами. Через минуту голова Дэнни уже покоилась на ее руках, он спал. Я взглянул на его маму. Щеки и губы ее уже не были такими бледными, но красивее она не стала. Я опять подумал об алинг Петре, но мысли мои смешались, напала дремота, и я вскоре тоже уснул.

Меня разбудила стюардесса и попросила пристегнуть ремни. Я бросил взгляд на Дэнни, он все еще спал, и мама пристегивала его ремнями. Опять начиналось противное снижение, я ждал его с ненавистью. Самолет стал проваливаться; каждый раз у меня внутри все обрывалось. Ощущение было преотвратительное.

Самолет вновь нырнул вниз, моторы взревели, и Дэнни проснулся.

– Эй, – окликнул он меня, – мы ныряем! – и стал подражать звуку самолета.

Через минуту мы были над Сан-Франциско. Меня захватил вид ночного города, и я забыл про Дэнни. Подо мной была настоящая Америка. Здесь, по словам Ричарда, были самые длинные в мире мосты. Я спросил стюардессу, можно ли выйти из самолета. Та ответила, что самолет будет стоять пять часов. Была глубокая ночь, в городе я, конечно, никого не знал, мне ничего не оставалось, как ждать в аэровокзале, пока подготовят самолет к перелету в Нью-Йорк.

– Ты здесь выйдешь? – крикнул Дэнни.

– Собираюсь.

– Давай вместе?

– Ладно.

Он обернулся к матери, и глаза его вновь увлажнились.

– Мамуль, а она будет?

– Да, сынок. Думаю, что придет вместе с твоим отцом.

– Лучше бы мне остаться с тобой.

– Успокойся. – В голосе ее звучала нежность. – Мы ведь будем вместе даже раньше, чем ты думаешь. Как бы там ни было, твой отец хороший человек. Он будет добр с тобой.

– О нем я не беспокоюсь. Я боюсь… ее.

– Ничего! Я думаю, она достойная женщина. Она очень красивая.

– Красивее тебя?

– Да, сынок.

– Не верю! – твердо сказал Дэнни. – Совершенно не верю!

Она нежно шлепнула его по щеке:

– Ты настоящий изверг! Пошли, пора выходить.

Дверь открылась, и они встали со своих мест. Я двинулся за ними. Дэнни оглянулся.

– Не отставай, – попросил он, – будь с нами.

– Хорошо.

На летном поле чувствовался прохладный октябрьский бриз. Небо все было усеяно звездами. Я старался не отставать от Дэнни; он крепко держал мать за руку, будто не собирался отпускать ее от себя.

Мне очень хотелось увидеть отца Дэнни. Ведь он был из Голливуда, а в американских кинофильмах все в Голливуде были как на подбор красавцами. Поэтому хотелось увидеть живого голливудца, да и новая мать Дэнни очень интересовала меня.

Думаю, все это происходило из-за моего невероятного любопытства. Я любил смотреть на пожары, драки, разглядывать незнакомых людей – словом, все, что было новым и неожиданным.

Как-то отец застал меня, когда я подглядывал, как наш деревенский кузнец манг Бе́рто бил свою жену. Отец всю дорогу до дому тащил меня за ухо, и, хоть дом был рядом, дорога показалась мне бесконечной. В тот вечер я слышал, как он кричал маме, что я унаследовал этот порок от ее сестры. По словам отца, тетя Клара была ходячей газетой. Из-за этого замечания мама не разговаривала с отцом до самого утра.

Аэровокзал сверкал всеми огнями и был полон народу. Громкоговорители не затихали ни на минуту. Окажись здесь дядя Сиано, он сразу вспомнил бы о тете Кларе. Мы зашли в зал ожидания. Мать Дэнни начала крутить головой и подниматься на цыпочки, а мы с Дэнни сели на длинную скамейку, на ней можно было даже спать.

Вдруг лицо матери Дэнни изменилось, мягкая улыбка мгновенно слетела с губ, глаза стали колючими.

– Они здесь, Дэнни!

Тот сразу вскочил.

Я смотрел, как они приближаются к нам. Он был человеком гигантского роста, в черном костюме. Шел он энергично, и, не будь у него очков, я принял бы его за ковбоя, приехавшего из прерии в город. По мере их приближения Дэнни все крепче сжимал руку матери, лицо его становилось все печальнее.

Наконец я увидел ее и от удивления вытаращил глаза. Это со мной однажды уже случалось, когда дядя Сиано притащил в дом огромную, как лодка, рыбину.

Вторая мать Дэнни оказалась стройной и прелестной, как кинозвезда. Она даже была красивее девушек на обложках журналов, рекламировавших туалетное мыло. Затаив дыхание я замер. В жизни еще я не встречал такой красавицы. Сам Голливуд предстал предо мной в обличье этой молодой женщины. Единственное, что показалось мне странным, так это то, что она зачем-то обернула шею пушистым мехом, как шарфом.

– Как поживаешь, Дэнни? – спросил отец.

Красавица улыбнулась полными, яркими губами, но Дэнни на нее не взглянул. Он все еще цеплялся за руку матери.

– Не молчи, Дэнни, отвечай отцу, – сказала мать.

– Все нормально, папа.

Лица Дэнни я не видел, он стоял ко мне спиной.

– А как ты, Мэри?

– Ничего, так, по крайней мере, мне кажется. Устала немножко от полета.

– Представляю! – Отец повернулся к Дэнни: – Ну что, молодой человек, поехали?

– Шагай, Дэнни, – подтолкнула его мать.

– Нет!

– Будь умным мальчиком, – настаивала мать.

Я не спускал глаз с новой матери Дэнни. Как мне хотелось, чтобы здесь оказался дядя Сиано, уж он нашел бы нужные слова, чтобы описать ее прелесть; не зря он каждый год читал свои стихи в честь избранной королевы фиесты в нашем баррио.

Дэнни отпустил руку. Мама наклонилась к нему и поцеловала. Он кинулся к ней в объятия, из ее огромных глаз хлынули слезы.

– Иди, сынок, – сказала она, не открывая глаз.

– Хорошо, мама! Хорошо!

– Какое самообладание! – заметил отец.

– Я рада была повидать тебя снова, Джордж, – сказала мать, смахивая слезы.

– Я тоже, Мэри… Кстати, это Вера.

– Здравствуйте, – сказала мать Дэнни.

– Привет, – ответила красавица.

Мать Дэнни отвернулась и пошла к выходу.

В душе у меня что-то дрогнуло. Мы были вместе всего несколько часов, но мне казалось, что я знаю Дэнни много лет. Я переживал за него всей душой. Вдруг раздался крик:

– Мамочка! Не оставляй меня с ними! Мамуля!

Мать оглянулась. Дэнни кинулся к ней. Отца это, видно, расстроило, красавица начала нервно поправлять на шее свой мех.

Мать прижала к себе Дэнни, он вновь расплакался.

– Мамочка, – рыдал Дэнни, – мамуля… она не такая, как ты.

– Полно, Дэнни, ты уже совсем взрослый, – попыталась она превратить все в шутку, но, видно, давалось это ей с трудом. – Иди, тебя ждут!

Она нежно поцеловала сына, потом еще и слегка оттолкнула от себя. Дэнни медленно двинулся к отцу, а мама быстро вышла из здания.

Я опустился на скамью; сердце бешено колотилось, слезы застилали глаза. Меня вдруг пронзила одна мысль: Дэнни оказался прав – его мать была действительно красивым человеком.

ГЛАВА 9

МОИ ОПЕКУНЫ

Когда мое семейство обсуждало, где мне остановиться в Нью-Йорке, у кого жить, в доме поднимался шум и гам, еще почище, чем в день выборов у нас на главной площади. Правда, с той разницей, что никто из нас не обижался, однако обвинений и колкостей хватало.

Упоминалось несколько имен знакомых и родственников в Нью-Йорке. Первого назвала мама: Пе́дро Ало́нсо, ее троюродный брат. Он уехал из деревни двадцать лет назад, когда умер его отец, оставив ему кое-какие деньги. Он направился в Америку с твердым убеждением, что «деньги рождают деньги». Нам он не писал, но всегда к каждому рождеству присылал визитные карточки; однажды прислал даже фотографию с женой. Ее звали Са́лли. По-американски его имя было Пит.

У отца нашлась своя кандидатура: его двоюродный брат Мартиниа́но де Са́нтос. Он сбежал из дому, узнав, что родители хотят его женить на богатой, но некрасивой невесте. «Если мне понадобятся деньги, – заявил он, – я их спокойно заработаю в Америке». И уехал. Там он так и не женился. Узнав о бедствиях, постигших Филиппины во время войны, он тут же прислал кучу одежды, но мы так ее и не надели – одежда была рассчитана на холодные, вроде Америки, страны, а мы жили в тропиках. Посмотрев на эти толстые шерстяные вещи, мама заявила, что отцовский родственник слишком давно уехал из родной страны. Отец, прочитав имя покровителя, согласился с мамой: вместо Мартиниано де Сантос его родственник стал теперь Мартин д’Сант.

Дядя Сиано тоже назвал одного человека – он одно время дружил с ним в школе. Когда тот был еще подростком, его выгнали из школы. Молоденькая учительница, очаровательное создание, спросила его, что, мол, он собирается делать с нулем^[22] за контрольную работу, а тот встал и поцеловал ее. Один миссионер-американец увез его в Америку с надеждой исправить его, а сам взял да и умер, и остался дядин приятель один-одинешенек. Как-то дядя получил от него посылку с одними журналами, а в них полно фотографий женщин, причем все они были одеты так, будто в Америке перестали продавать верхнее дамское платье. К посылке была приложена записка: «Настанет день, и когда-нибудь я женюсь на одной из этих девчонок». Его имя было Реститу́то Фру́то, но, став американцем, он поменял его на Ту́тти-Фру́тти^[23].

Кандидатура дяди была единодушно отвергнута не только из-за весьма сомнительной репутации, но и из-за нового имени. Мама не поняла его значения, но все же не могла сдержать улыбки; когда же дядя разъяснил ей смысл этих двух слов, она весело рассмеялась.

Конечно, тетя Клара всегда поддерживала маму. В тех случаях, когда в доме разгорался спор, женщины выступали единым фронтом. Видя, что отец остался в меньшинстве, дядя присоединил свой голос к его кандидатуре.

Однажды за ужином отец начал восхвалять достоинства своего двоюродного брата. Мама тут же распалилась.

– Криспину не подходит твой родственник, – безапелляционно заявила она, – он холостяк. Холостяки не могут быть хорошими опекунами для детей.

– Ты не права, – не согласился отец, вытаскивая кусок мяса из горшка. – Я знаю многих холостяков, они преотличные отцы.

– Что?! – завопила тетя Клара, широко раскрыв глаза.

Отец понял, что дал маху, и даже уронил на стол мясо.

– Я не это имел в виду, – сказал он, – просто я хотел сказать, что есть одинокие мужчины, которые очень любят детей.

– Как, например, Иисус Христос, – тут же поддержал отца дядя. В спорах дядя всегда прибегал к веским аргументам.

– Молчи, безбожник! – ужаснулась тетя Клара.

Отец сердито взглянул на тетю:

– Сиано прав! – взял со стола мясо руками и принялся жевать.

– Конечно, для тебя Сиано всегда прав, – отрезала мама, – птицы из одной стаи…

– …никогда не бросаются друг на друга, – отпарировал дядя и положил конец философствованиям мамы. С его точки зрения, для одной семьи вполне хватало одного философа.

Спор за столом становился все жарче, а ужин все холоднее. Мама встала из-за стола и удалилась на кухню, утирая разгоряченное лицо подолом юбки. Тетя Клара тут же последовала за ней. Они перешли в мамину комнату и начали молиться у домашнего алтаря. Так мама всегда успокаивала расходившиеся нервы. На отца это действовало.

Женщины уступили поле боя, и мужчины принялись за ужин; присоединился к ним и я. За столом царило молчание, даже отец ел суп без своего обычного прихлебывания. Дядя покачивал головой, будто сожалел о вспыхнувшей ссоре.

Из комнаты появились мама и тетя Клара. Отец посоветовал им все же доесть ужин, пока тот совсем не остыл, но они, игнорируя его заявление, молча проследовали к ведру с водой и выпили по стакану воды. Дядя жестом позвал за собой отца, и они спустились вниз, где отец когда-то сделал для себя бамбуковую лежанку. Только тогда за столом появились тетя Клара с мамой, поужинали они весьма плотно.

Вскоре снизу послышался смех. Я понял: отец и дядя пьют баси. Когда отец бывал не в духе, смеяться его могло заставить только вино.

Несколько дней в нашем доме стояла напряженная тишина. Мама не разговаривала с отцом, а тетя с дядей Сиано. Если одна сторона хотела спросить что-то другую, прибегали к моему посредничеству. Дело было не из легких, и я пожаловался дяде.

– И ты еще стонешь? – воскликнул дядя. – Ты что, забыл, что ли, что этот пожар разгорелся из-за тебя? Не будь этого проклятого скандала, я наверняка занял бы у тети Клары пять песо и сделал бы завтра ставку.

Разговор шел в субботу, а по воскресным дням в баррио устраивались петушиные бои.

– Поставь я завтра на белого петуха Та́сио, – продолжал дядя, – наверняка выиграл бы. Грех не поставить на такого отличного петуха! Это все равно что собственными руками положить свой выигрыш в карман отцу Себастьяну.

Огорчение дяди было понятно. Он невероятно переживал, когда бывал уверен в выигрыше, а ставить было нечего. И во всем виноват я!

Отец вечером попробовал заговорить с матерью, но она не ответила. Как только он приближался к ней, она начинала топать ногами. После ужина она так зло топнула, что сломала бамбуковую планку и занозила ногу. Отец хотел было склониться и посмотреть, где заноза, но она мгновенно исчезла в своей комнате. В тот вечер посуду пришлось мыть мне с отцом и дядей.

В воскресенье, чтобы наладить отношения, отец и дядя Сиано решили пойти с матерью и тетей Кларой в церковь. Они шагали в полном молчании через всю деревню. Это было так странно, что все встречные оборачивались и удивленно глядели им вслед. В церкви отец так старался угодить матери, что даже не заснул во время проповеди отца Себастьяна.