Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Было странно, он вел речь о картежной игре не как об отвратительном занятии, а наоборот, убеждал, что я все время участвую в игре, не ведая об этом.

«Когда понадобится моя помощь, Томас, заходи. Мой дом легко найти – это единственный деревянный дом во всем Сан-Миге́ле…»

Отец переменил позу, сено зашуршало под ногами. Какое-то время он сидел молча, глаза его были устремлены вдаль. Свет наверху стал постепенно тускнеть, час был уже поздний. Отец глубоко и тяжело вздохнул, но видно было, что на душе у него стало полегче.

– Когда я вернулся домой в тот вечер, – продолжал отец свой рассказ, – я не застал маму дома. Она вернулась позднее. Мама разожгла огонь, а я спустился во двор нарубить бамбука. В тот вечер на ужин был рисовый суп, единственное, что мы могли себе позволить по нашим скромным средствам.

Я молча взглянул на маму, потом перевел взгляд на пустой суп. Я понимал: маме в ее положении нужно лучше питаться, нужен особый уход. Я глубоко вздохнул, вышел из-за стола и поставил недоеденный суп на поднос.

«Тебе не понравился суп, Томас?» – с тревогой спросила мама, тоже поднимаясь из-за стола.

«Да нет, я не очень голоден», – ответил я, но она понимала, в чем дело. Еще ни разу я не отказывался от пищи, которую она готовила собственными руками.

«Между прочим, – мягко начала она, – отец Кастрильо́ сказал, что у него есть на примете человек. Он хочет купить наш дом и землю и предлагает неплохие деньги. Давай продадим все и уедем в Сан-Мигель. Может, нам повезет?»

Я промолчал. Это был старый вопрос, для себя я уже давно на него ответил. Снова взялся за ложку. Покончив с супом, понес тарелку на кухню. Взглянул в окно – передо мной вновь открылось мертвое поле. Его покрывали погибшие рисовые стебли, и только кое-где виднелись ростки, стойко сопротивлявшиеся западному бризу. Не поле, а кладбище.

Всего несколько недель назад из этой кухни я любовался колосившимся рисом. Тот же ветерок гнал по полю золотистые волны. Я вспомнил, как радостно пели и танцевали женщины на деревенской фиесте, и среди них выделялась наша мама. Платья их развевались по ветру, переливаясь всеми цветами радуги…

Мне стало горько. Я ушел из кухни, снял рубашку и, чтобы не видеть поля, сел у другого окна. Перед ним торчало манговое дерево и виднелись грядки редиски. Мама опустилась на пол у моих ног. Она склонила голову мне на колени, и пальцы мои утонули в ее чудесных волосах.

«Что говорит повитуха, Тина?»

«Осталось ожидать несколько дней».

«У нас есть еще время, не надо спешить с продажей дома».

«Ты прав, Томас», – мягко сказала мама.

Мы сидели, прижавшись друг к другу.

«Завтра я повидаюсь с Хулио. Ты, должно быть, помнишь его? Это парень, который играл на мандолине в тот вечер, когда за мои серенады под окном твой грозный отец окатил нас ведром воды».

«Ну еще бы, – ответила мама, – как забыть Хулио, самого умного мальчика в вашем классе».

«Отлично. Я его встретил сегодня, вид у него был, что у твоего джентльмена. В штиблетах, в руках трость, а разодет – будто собрался на свидание со святым Петром».

Мама потерлась щекой о мое колено, и я снова стал ласкать ее волосы. Ночь была тихой, теплой. Ветерок овевал наши лица, как теплая вода во время купания вечером в сухой сезон.

«Хулио предлагал свою помощь, – продолжал я. – Не сходить ли к нему? Может, и дом продавать не придется».

«Может быть», – как эхо, откликнулась мама. Она встала и с лампой в руке спустилась к колодцу за водой. Она всегда мыла ноги на ночь. Я пошел за ней. Мама опустила ведро. Я перехватил веревку и поднял воду.

«Тебе не стоит браться за тяжелую работу, – сказал я, – иди наверх, отдыхай».

«Ты обращаешься со мной, как с ребенком», – улыбнулась мама, я улыбнулся ей в ответ.

Свет лампы заплясал по нашим лицам. Мы забыли о саранче, о погибшем урожае. Эта ночь показалась мне такой темной, такой нежной, как волосы твоей матери.

Рано утром я умылся на речке, надел чистую рубашку и плетеные сандалии.

Хулио встретил меня у двери дома. Во рту у него торчала сигара, а на голове, несмотря на ранний час, надета шляпа.

«Я пришел к тебе за помощью, Хулио, – произнес я. – Моя жена Тина – ты знаешь ее – ждет ребенка».

«Тебе нужны деньги», – понял Хулио, стряхивая пальцем с сигары пепел.

«Да, сто песо, если можешь».

«Мне нужен помощник. Дело не сложное. Нужно наблюдать за карточными столами и после каждой партии собирать комиссионные. Как ты? Платить буду три песо в день».

«Да, но мне нужно сто песо сразу», – в замешательстве ответил я.

«Ты их получишь, а долг вернешь постепенно».

Лицо мое просветлело, я с облегчением улыбнулся, будто он сообщил мне, что саранча навеки исчезла с лица земли.

«Спасибо, Хулио, – взволнованно сказал я. – Можно, я начну уже сегодня?»

«Как знаешь!» – согласился он, и мы вошли в игорный зал. Там стояло семь столов – мое рабочее место.

Часов в десять утра за вторым столом раздался плач. Рыдала алинг Инга. Она проиграла десять песо, которые муж дал ей на хозяйство. В одиннадцать за четвертым столом бухнул кулачищем манг Индо и заорал: «Мошенники!»

Меня начала бить нервная дрожь. Примерно в половине двенадцатого, когда я подсчитывал выручку, ко мне подошел Хулио. Коснувшись плеча, он показал глазами на окно. В женщине, придерживавшей развязавшуюся юбку и поспешно пересекавшую улицу, я сразу узнал твою мать… Я поторопился к ней навстречу и встретил как раз, когда она, приподняв юбку, собиралась сделать первый шаг по лестнице. Лицо ее покрывала мертвенная бледность, я слышал ее тяжелое дыхание.

«Что случилось, Тина?» – с тревогой спросил я.

«Какой кошмар, Томас! Я рассказала отцу Кастрильо, что ты отправился за помощью к Хулио».

«Да, – я гордо выпятил грудь, – он дал мне работу».

«Но, Томас, – всхлипнула мама, – ты не ведаешь, что творишь. Отец Кастрильо сказал, что Хулио – картежник!»

«Ну и что? Каждый из нас игрок, только по-своему. Любой! Что священник, что политик, что фермер. Все они полагаются только на удачу. Или я не прав?»

«Что ты несешь, Томас!» – в необычайном волнении воскликнула мама.

«Бог помогает только тем, кто помогает сам себе, – убежденно сказал я. – Не так ли говорил тебе сам отец Кастрильо? Я решил помочь себе ради нас с тобой. Ты поняла?»

«Томас, – вскричала мама, – бог помогает только достойным! А чего достойны картежники?»

«Тина!» – остановил я ее.

«Томас, – дрогнувшим голосом сказала мама, – лучше продать дом, чем душу дьяволу!»

В этот момент в дверях игорного дома появилась алинг Инга. У нее был вид сумасшедшей.

«Что я натворила… – причитала она. – Теперь муж убьет меня!»

Мама, увидев Ингу, побелела. Я заботливо взял ее за руку.

«Пойдем домой, – закричала она, – умоляю, Томас!»

Я обнял ее и растерянно пробормотал: «Где же достать деньги, Тина?»

В игорном зале раздался грохот упавшего стула и яростный крик Индо: «Негодяи! На глазах обкрадывают!»

Из дома, вцепившись друг в друга, вывалились манг Xocé и манг Индо. В пылу схватки они даже не заметили, как у них свалились туфли. Вдруг Индо выхватил из кармана нож и полоснул им Хосе. Закричали женщины и тут же зажали рты ладошками. Ни один мужчина не сдвинулся с места. Рубашка на груди Хосе окрасилась кровью.

«Шулеры!» – вопил Индо, вновь замахиваясь ножом.

Дикий крик заставил всех обернуться. Кричала твоя мать. Она побелела, как облако в апреле, и потеряла сознание. Я подхватил ее на руки и понес в соседнюю с залом комнату. Там я уложил ее на кровать, покрытую банановыми листьями. Позабыв про обидчика, за нами поспешил Индо, а Хосе отправился на кухню отмывать кровь. С чашкой салабата в комнату влетел Хулио.

Мама наконец пришла в себя, и я повел ее домой. По дороге я не проронил ни слова, мучительно размышляя над случившимся. У нашей калитки я шепнул, что хочу повидаться с человеком, про которого говорил отец Кастрильо. Мама улыбнулась.

«Если уж уезжать, – сказал я, – то подальше от этого места. Поедем в Сан-Пабло, это за горной грядой Балайха́нгин. Там, говорят, земля побогаче и кокосовые орехи покрупнее…»

Голос отца приобрел значительность и торжественность. Дождь кончился, и лягушки на заднем дворе умолкли. Иногда слышалось поскрипывание бамбука, гнувшегося под порывами ветра, да изредка доносились глухие удары кокосовых орехов, падавших на землю.

– Через два дня, – продолжал отец, – я продал дом и устроился на плантацию к испанцу, здесь в баррио. Через неделю мама родила мальчика, первого в нашей семье. Крепкого, здорового мальчугана. – Отец хлопнул меня по плечу и взъерошил волосы. – Это родился ты, Криспин, – улыбнулся он.

Я не нашелся что ответить. У меня было такое чувство, будто мне вырвали больной зуб. Боль прошла, но обезболивающий укол все еще продолжал свое действие, во рту все онемело.

Полосы света, падавшие сверху на лицо отца, стали ярче, темнота еще гуще. За спиной я почувствовал, как замахал хвостом буйволенок, – Сильвер проснулся. У меня снова навернулись на глаза слезы.

На лестнице появилась мама. В руках она держала яркий плед, служивший мне одеялом. Было видно, как тяжело ей дается каждый шаг. Я бросился к ней, слезы с новой силой хлынули из моих глаз. Она укутала меня одеялом, и я замер в ее ласковых объятиях. С вороха сена поднялся отец. Я поспешно отер слезы и решительно произнес:

– Теперь… Теперь настала моя очередь принести жертву!

Громко и протяжно вздохнул Сильвер. Снова захлопали крыльями всполошившиеся куры. Закукарекал петух.

ГЛАВА 4

ОБЕЩАНИЕ

Одно время дядя Сиано и тетя Клара жили в Санта-Крус, там дядя работал в промышленном училище. В первые же дни войны при воздушном налете японских самолетов дом их был разрушен, а сын погиб в битве за Батаан^[15]. Они бросили Санта-Крус, вернулись в баррио Ремедиос и стали жить вместе с нами.

Дядя был хороший столяр и скучал по своей работе в училище. От нечего делать он частенько вырезал для меня острым кухонным ножиком маленькие кораблики.

После того как мы вместе со взрослыми вырыли щель для укрытия от воздушных налетов, делать в доме стало нечего, и дядя с утра уходил на соседние фермы в поисках работы. Возвращался он вечером и обычно всегда приносил то дыню, то батанасские апельсины, то печенье из касавы^[16]. Это печенье всегда продавали женщины у дороги. В войну, особенно в последние годы, мы часто ходили голодными, поэтому всегда с нетерпением ждали возвращения дядюшки домой.

Как-то он задержался допоздна и вернулся только часов в двенадцать ночи. Все спали. Мама решила, что дядя сегодня вообще не придет, с ним это иногда случалось. Когда ночь заставала дядю в пути, он предпочитал ночевать у кого-нибудь из друзей, чтобы избежать встречи с японскими патрулями. Японские патрули расхаживали по дорогам, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками, и любили задавать бесконечные вопросы.

Среди ночи я проснулся. Слышу шепот – значит, вернулся дядя.

Что это он шепчет, да еще по-английски? Странно! Много лет я уже не слышал, как он говорит на английском языке, а тут вдруг заговорил среди ночи.

Я протер глаза. Из комнаты отца раздавался громоподобный храп. Послышались легкие шаги дяди. Он налил кокосового масла и зажег на кухне светильник. Откинув москитную сетку, под которой я спал, я увидел дядю с каким-то незнакомцем. Недолго поколебавшись, идти ли на кухню или опять нырнуть под сетку, я все же решил подняться. Мое появление дядя встретил улыбкой. Лицо его было в грязи, даже волосы посерели от дорожной пыли. Незнакомец, сидевший на скамейке, встал и улыбнулся. Он был грязный, как и дядя, особенно одежда, на которой проступали какие-то бурые масляные пятна.

– Криспин, это наш новый друг, Ри́чард Ку́пер, – сказал дядя по-английски. – Он американец.

Увидеть в те дни в нашей деревне американца было все равно что встретиться с марсианином. Я протер глаза – уж не сон ли это?! И все равно не верилось.

– Здравствуйте, мистер американец, – сказал я на самом лучшем своем английском языке.

– Здравствуй, – ответил он, протягивая руку, как взрослому.

Да, это был не сон.

– Я наткнулся на него, когда возвращался домой, – просто сказал дядя, разжигая огонь в очаге.

На столе валялся его мешок. Он был пуст. Значит, сегодня, кроме американца с грязным лицом и масляными пятнами, дядя ничего не припас. Американец дружелюбной улыбкой все больше располагал к себе. Пока дядя возился с очагом, я стал внимательно разглядывать Купера. При тусклом свете было заметно, как пот заливает его лицо и стекает на шею, хотя он и утирается все время рукавом рубашки. Было так интересно, что я даже забыл про пустой мешок дяди Сиано.

Я вытащил из комода чистое полотенце и подал американцу.

– Спасибо, – поблагодарил тот.

Я заметил, что у него не хватает переднего зуба, а на лбу шрам. И все же он был очень симпатичным малым.

Дядя оторвался от очага и попросил принести чашки для салабата.

– Это наш любимый напиток, – сказал он, разливая салабат по чашкам. – Салабат приготовляют из кусочков имбиря, а потом добавляют к нему тростниковый сахар.

Американец поднял чашку и осторожно попробовал. Он перевел дух, и по глазам его я понял, что салабат ему понравился.

– Хей, – воскликнул он, – вкусно, черт возьми!

– Я рад, – сказал дядя, – но это, к сожалению, все, что мы сегодня можем предложить вам выпить!

Он обнял меня и, показав на мою постель, спросил:

– Ты не будешь возражать, если Ричард поспит на твоем месте? Можешь лечь со мной, я расскажу, как нашел его.

Дядя знал мою слабость ко всяким историям. Я, само собой, согласился без звука.

Я во все глаза смотрел, как американец устраивается на моем месте. Он не знал, что делать с ногами: они вылезали из-под противомоскитной сетки, образующей полог, да и матрац был для него короток. Но все же через несколько минут он уже храпел, правда, не так сильно, как отец. Это было спокойное и мягкое похрапывание, будто шум ветра, который проникал сквозь щели в бамбуковой стене. Захотелось спать, я зевнул, но все же продолжал с нетерпением ждать дядюшкиного рассказа. Он потушил свет и улегся. Как только я почувствовал, что он рядом, я понял, что дядя уже спит. Меня надули, но я не обиделся: видно, дядя жутко устал. Я знал, что он любит рассказывать всякие истории и удержать его могут только голод или невероятная усталость. Ничего, узнаю все завтра.

Наутро нас разбудил крик. Мы с дядей выскочили из-под сетки. Мы совсем забыли, что мама каждое утро будит меня раньше всех. Я приношу дрова и хожу кормить кур. Вероятно, как обычно, мама откинула сетку и, к своему ужасу, наткнулась на незнакомого человека.

Проворнее всех оказался отец. За ним выскочила тетя Клара, младшие сестренка и братишка. Они уставились на американца, а тот, в свою очередь, разглядывал их из-под москитной сетки. Дети хихикали, мама была бледна и взволнована, а тетя Клара с растрепанными волосами от удивления даже зажала ладошкой рот. Вид у всех был комичный, и я расхохотался.

Заметив меня и дядю Сиано, Ричард вылез из-под сетки. Дядя подошел к нему, а мы вытянулись перед ними, как в школе, когда учитель представлял нам нового директора.

– Позвольте представить вам Ричарда Купера, – начал дядя, – он американец.

Отец протянул ему руку, а младший братишка Педро – ему было семь лет – спросил у дяди Сиано, принес ли он хлеба или фруктов.

– Нет, – ответил дядя, – зато я принес вам американского летчика, – и гордо выпятил грудь.

– Было бы лучше, если бы ты принес поесть, – сердито вмешалась тетя Клара.

– Не сердитесь, – обернулся дядя к Ричарду, – жена никак не может забыть нашего сына Мануэ́ля. Его убили на Батаане. Когда она видит человека в военной форме, то делается сама не своя.

Американец промолчал. Мама подошла к нему и внимательно оглядела с головы до ног.

– Вам надо помыться, Ричард, – сказала она по-тагальски^[17], английского она не знала.

Ричард вопросительно взглянул на меня, и я перевел, что она сказала.

Ричард поморщился, видно от боли, но, взглянув на грязные руки и ноги, ответил:

– Да, мадам, вы правы.

Он поклонился, и мы засмеялись, решив, что он шутит, а он просто осмотрел свои грязные брюки. Нам понравились его улыбка и голос. По его взгляду я понял, что мы ему тоже понравились.

Вечером отец и дядя заявили, что какое-то время Дик будет жить у нас.

– Наш долг укрыть друга, – торжественно произнес дядя.

– Он нам не друг, – возразила тетя Клара. – Не будь американцев, у нас не было бы войны, наш Мануэль…

– Клара, – заметил дядя, – ты никак не можешь забыть о своем сыне!

– Послушайте его, – вскричала тетя, – «о своем сыне»! Может быть, о нашем сыне?

– Ты права, Клара, но сейчас не время ссориться.

– Он мне показался симпатичным парнем, – поддержала мама. – Я люблю людей с ясными глазами и приятным голосом.

– Он может спать в бомбоубежище, – продолжал дядя, так он называл щель, которую мы отрыли под домом. – Там удобно да и безопасно.

– Ты прав, – поддержал отец, – лучше не придумаешь.

– А я не хочу… – опять вступила тетя Клара, но внезапно осеклась: со двора по лестнице поднимался Ричард.

После мытья вид у него был куда лучше и свежее.

– Добрый вечер, – мягко сказал он.

– Добрый вечер, – ответил дядя.

– Добрый вечер, – отозвалась мама по-тагальски.

За ужином дядя рассказал, как нашел Ричарда на берегу реки Маламиг. Американец сидел в растерянности у водопада и не знал, что делать. Ричард добавил, что неделю назад во время налета на японский аэродром около Манилы его самолет был подбит. Он выпрыгнул с парашютом и приземлился возле каких-то гор.

– Несколько дней, – рассказывал Ричард, – я шел наугад, ел те фрукты, которые удавалось собрать. Однажды я поймал и съел дикого цыпленка.

Пока он говорил, мама не спускала с него глаз. Она не понимала ни слова, но ей нравилась его манера речи, его мягкое и грустное лицо.

– Из-за дозоров и патрулей я избегал больших дорог и шел через глухие места в надежде повстречать добрых людей вроде вас и молился про себя.

– Спроси его, он католик? – подтолкнула мама отца.

– Нет, я протестант, – ответил Ричард на вопрос отца.

– Он тоже верит в бога, – вывернулся отец, – и наш брат.

Мама улыбнулась, будто вкусила сладчайшего манго.

– Он славный, – заметила она.

Однако тетя Клара демонстративно встала из-за стола, ушла в свою комнату и проплакала весь вечер. Ужин ее остался нетронутым. Я потихоньку стянул с ее тарелки куриный желудок, который любил больше всего. Ричард заметил и улыбнулся. Я почувствовал превосходство над своим братом и сестрами. Кто первым его увидел? На чьем матраце провел он первую ночь?

После ужина мы с Ричардом спустились в укрытие, и он стал рассказывать про Америку, про огромные небоскребы́ и длинные мосты. Я начал расспрашивать его о Ло́уне Рэ́нджере – Одиноком Скитальце, своем любимом книжном герое. Мы проболтали до полуночи, и Ричард разрешил называть себя Диком, как зовут его друзья дома.

Мама кликнула меня наверх. Пора было спать, да и Дику не мешало отдохнуть. При расставании Дик опять пожал мне руку, как взрослому.

Ночью мне снилось, будто я плыву в огромной лодке. Откуда-то льется музыка. Мы проплываем под высоким мостом, с лодки его не достать. Потом я вижу Одинокого Скитальца на коне. Конь поклонился, и я захохотал как безумный.

Наутро дядя Сиано заметил, что этой ночью я храпел куда сильнее, чем отец. Не иначе как из-за сновидения, подумал я.

Я рассказал Дику о своем сне, и он решил, что Америка мне должна понравиться.

– Как только вернусь домой, – сказал он, – я постараюсь, чтобы ты побывал в Америке и все увидел собственными глазами.

У меня запершило в горле от радости, я не мог вымолвить ни слова. Уже под вечер я поведал отцу об обещании Дика. Тот только улыбнулся в ответ – видимо, решил, что Дик пошутил. Я же верил Дику, верил, что когда-нибудь встречусь с Одиноким Скитальцем, увижу длинные мосты и небоскребы Америки.

– До Америки десять тысяч километров, – сказал отец.

Я промолчал.

Как-то вечером дядя Сиано пришел с Никола́сом, нашим соседом. Тот был в партизанском отряде в горах. На боку у него болтался нож, говорил он шепотом и быстро-быстро. Я тихонько сел возле двери в комнату тети Клары: отец выгонял нас, если мы мешали вести серьезный, как сегодня, разговор.

– Сиано рассказал мне об американце, – приглушенным голосом сказал Николас.

– Ему нужно помочь, – ответил отец. – Он внизу, в укрытии. Хочешь с ним увидеться?

– Да.

– Я позову его, – вскочил я.

– Хорошо, – согласился отец.

Я помчался вниз. Дик сидел и читал старый комикс. Он уже перечитал все, что было в доме, даже мои школьные учебники. Стыдно признаться, но в нашем доме он не нашел ни одной интересной книжки. Отец никогда особо не увлекался чтением, а дядя предпочитал столярничать. Все книги, что были в доме, – это учебники или старые комиксы: я выменивал их на помидоры. Ради этого я их и выращивал.

Когда я сказал Дику о Николасе, он мгновенно вскочил и чуть не проломил головой настил над укрытием – такой он был высоченный – и помчался наверх, перепрыгивая через ступеньки. Я еле поспевал за ним. Когда я вошел в комнату, он уже беседовал с Николасом.

– У нас в лагере в горах Сан-Кристобаль, – говорил Николас, – есть радиопередатчик. Мы можем послать нужную информацию.

– Мне необходимо как можно скорее вернуться в часть! – взволнованно воскликнул Дик. – Я не могу сидеть на шее у этих добрых людей. Если японцы меня обнаружат, им придется плохо.

– Понимаю, – ответил Николас. – На прошлой неделе японцы шарили по всем домам в районе горы Макили́нг. Ходят слухи, что вы приземлились именно там.

– Если вы назовете ему свою фамилию и номер части, – вмешался дядя Сиано, – Николас попробует связаться с американцами в Австралии. Может, в очередной заход подводной лодки в залив Бата́нгас они заберут вас. Это километров сто отсюда.

– Отлично, – ответил Дик и передал Николасу листок бумаги с нужными сведениями.

Николас ушел, а мы все спустились к Дику в убежище. Он снова стал говорить, как он нам обязан за приют и заботу.

– Вы хороший человек, – сказала по-тагальски мама, – мы вас все полюбили.

По выражению лица, по ее тону Дик почувствовал, что она говорит что-то хорошее, и поблагодарил ее. Но тут к нам спустилась тетя Клара. Она была очень взволнована, глаза красные, щеки покрылись пятнами – наверное, опять плакала. В руках она держала фотографию моего двоюродного брата Мануэля.

Она подошла к Дику и в упор посмотрела на него, затем поднесла к самому его лицу фотографию.

– Вот мой сын. Взгляните! Он был красивым мальчиком и хорошим сыном. Теперь его нет. Это единственное, что было у нас. Он мертв, и все из-за того, что…

Дядя кинулся к ней и схватил за руки:

– Ты с ума сошла, Клара, неужели ты не понимаешь, что Ричард тоже настрадался. Ведь он теперь воюет и за нас.

– Но он… он жив, – рыдала тетя, – а мое единственное дитя, мой сын убит!..

Дядя Сиано повел ее наверх, и из их комнаты понесся свистящий шепот дяди и приглушенные рыдания тети Клары, будто она уткнулась лицом в подушку.

– Мне жаль ее, – сказал Дик, когда все ушли.

Вдруг над головой мы услышали стук сапог. Неприятный звук. Так стучат только сапоги оккупантов. Их можно узнать по своеобразному шлепанью сапог, будто они велики и сваливаются с ног. Через минуту раздался стук в дверь.

– Кэмпэйта́й! – заорал кто-то. – Военная полиция! Открывайте!

Дверь открыли. Я молил бога, чтобы это была не тетя Клара. Раздался отцовский голос, и мне стало легче. Все же я очень волновался, представляя, что может наговорить тетя Клара, если ее вдруг спросят.

– А, сеньор Ямамо́то, – произнес отец, – рады вас видеть!

Ямамото до войны владел кондитерской фабрикой в Сан-Пабло и обычно покупал у нас кокосовые орехи.

– Сеньора Ямамото борьше не существует, Томас, – произнес он, – есть торко капитан Ямамото!

– Прошу извинить, капитан Ямамото. Чем могу быть полезен?

– Нескорько дней назад здесь спустирся американский парашютист, мы осматриваем все дома.

Голос Ямамото узнать было невозможно, так он переменился за войну. Он утратил всю свою слащавую любезность.

– Здесь никого нет, – ответил отец, – в доме живут только моя семья и родственники. При теперешних ценах лишнего человека и не прокормишь.

– Я борше не экономист, Томас. Я верный сруга императора и готов умереть, выпорняя свой дорг!

– Я имел в виду, что в доме, кроме семьи и родственников, больше никого нет. Вы же знаете меня, капитан Ямамото. Я никогда не надувал вас.

– Знаю, – сказал Ямамото, – вы всегда хорошо считари свои кокосы. Но… Впрочем, радио. Думаю, здесь все в порядке.

Он ушел, и стук шаркающих сапог замер вдали. Я помчался наверх. На маме не было лица, малыши попрятались за стулья. Интересно, как там тетя Клара… Я открыл дверь в ее комнату. Она лежала на кровати, а дядя Сиано зажимал ей рот руками. Лицо ее все покраснело и покрылось по́том, блузка разорвана – видно, она отчаянно сопротивлялась. Увидев, что вошел я, дядя отпустил ее, и она мгновенно вскочила.

– Дьявол! – сердито закричала она, поправляя юбку и разорванную кофточку. – Я же ничего не собиралась делать! Что ты кинулся на меня как бешеный?

– Никогда нельзя положиться на разгневанную женщину, – буркнул дядя и, повернувшись, спросил, ушел ли Ямамото.

Мы вместе вышли из комнаты. Оглянувшись, я заметил, что тетя Клара стала перебирать четки перед святым Антонием, заступником всех потерявшихся.

Через несколько дней за ужином дядя сказал, что следующей ночью должна прийти подводная лодка. Она подойдет к пустынному берегу залива Батангас со стороны Южно-Китайского моря. В это время года море обычно штормит. Я помчался к Дику. После того как к нам неожиданно пожаловал Ямамото, Дик больше не садился с нами за стол. Я носил ему еду вниз. За мной спустился дядя.

– Уходить надо пораньше, – сказал он, – и быть на реке до восхода солнца. Лодка с Николасом будет ждать у каменного моста. В залив Батангас необходимо попасть не позже одиннадцати часов вечера, к этому времени ожидается приход подводной лодки.

Дику, видно, было трудно говорить. Когда дядя ушел, я подсел к нему. Меня тревожило его молчание, но и мне самому разговаривать не хотелось. На душе было муторно, хотелось плакать.

– Не горюй, Криспин, – наконец заговорил Дик. – Как только я попаду на родину, я тут же пошлю тебе билет. Ты приедешь, станешь учиться, я же обещал тебе. Познакомишься с моими стариками. Они живут в Бру́клине, неподалеку от знаменитых бейсбольных площадок, это в Нью-Йорке.

Я словно оцепенел.

– Я непременно напишу о тебе старикам из Австралии, расскажу, как вы спасли мне жизнь.

– Вы уезжаете… Мне будет скучно без вас.

– Разве не об этом мы мечтали с тобой, Криспин? Согласись, ведь это единственный шанс выбраться отсюда!

– Да, – грустно ответил я.

Я поднялся. Под ногами валялись комиксы, один был разорван. Я пнул его ногой, страницы разлетелись в разные стороны. Дик улыбнулся, но видно было, что ему нелегко.

– Я сдержу свое слово, Криспин, не волнуйся.

Но я не думал о его обещании.

– Прощайте, – ответил я, закрывая лицо руками.

– До свидания, дружище.

Я убежал в комнату, упал на матрац и залился слезами.

На следующий день, когда я проснулся, ни Дика, ни дяди уже не было. Мама после них домывала на кухне посуду. Стояло чудесное утро. Под лучами солнца золотились рисовые поля, над головой порхали птицы. Бывало, мне нравилось взять камень и метнуть его в живую цель; случалось, что я и попадал, но сегодня я безучастно наблюдал за их полетом. Подошел отец. Мы долго сидели молча, наблюдая за птицами.

Дядя вернулся только на следующий день вечером. Он был с ног до головы в грязи, на левом плече ярко выступал след запекшейся крови. Тетя Клара, увидев кровь, припала к его широкой груди и разрыдалась. Отец, вернувшийся со двора, куда ходил за водой, широко открыл глаза:

– Что случилось, Сиано?

– Неподалеку от города Бауа́на лодку обстреляли японцы, но нам удалось оторваться от них. Меня зацепило, но это пустяки.

– А Ричард? – спросила мама.

Тетя Клара бросила на нее гневный взгляд:

– Я не понимаю, Тина, ты ни о чем не хочешь думать, кроме этого американца. Тебя даже не трогает, что Сиано ранен. Посмотри, он истекает кровью.

– По-моему, ты преувеличиваешь, – заметила мама.

– У меня действительно все в порядке, – согласился дядя.

– А что с Ричардом? – спросил отец. – Он…

– С ним тоже все в порядке. Я видел, как его взяла подводная лодка. Теперь он в безопасности.

– Слава богу, – обрадовалась мама.

Дядя подошел к тазу. Тетя Клара вместе с мамой промыли рану. Она оказалась просто глубокой царапиной, но тетя Клара, начав бинтовать плечо, расплакалась.

В ту ночь вновь разразился ливень. Дождевые капли опять стали пробивать пальмовую крышу, но все спали как убитые.

Через несколько месяцев – это было в феврале – наш баррио освободили американцы. Мы все выбежали на улицу, надеясь увидеть среди них Дика, но его не было…

Однажды всей семьей мы направились к майору Джонсу, командиру американцев в Сан-Пабло, разузнать о Ричарде Купере. Тот долго копался в бумагах, выдвигал один за другим ящики стола и под конец заявил, что Ричард Купер в его бумагах не значится.

– Если я что-либо о нем разузнаю, – сказал он, – я дам вам знать. Оставьте ваш адрес и имя. Посмотрим, может быть, и найдем его.

– Ричард был чудесным человеком, – сказала мама. – Мы все его полюбили.

Майор улыбнулся, но ничего не понял. Мама, как всегда, говорила по-тагальски. Когда мы вернулись домой, тетя Клара хозяйничала на кухне.

– Есть какие-нибудь новости о вашем друге?

– Нет, – вздохнула мама, – ничего.

– Так я и знала, – усмехнулась тетя. За много месяцев я впервые увидел на ее лице улыбку. – Они всегда так делают, – убежденно продолжала тетя Клара, – ты им помогаешь, а они потом всё забывают.

– Ричард не такой, – твердо сказала мама.

– Он не забудет нас, – вмешался я, – я верю ему.

– Я не верю ни одному его слову, – возразила тетя. – Он сейчас в безопасности и ни о чем не хочет думать.

Пришел дядя Сиано и принес сласти. Теперь он работал в американском военном лагере и уже не приносил больше фруктов. Иногда, правда, в его мешке мы находили яблоки или виноград, но очень редко. Он вошел в кухню, и тетя Клара с победным видом заявила:

– Эти люди все еще верят, будто их друг помнит о них. – Она презрительно махнула рукой: – Если бы он был настоящим другом, то хоть весточку какую-нибудь прислал. Могу поспорить на новые босоножки, он больше никогда не объявится.

– Не так-то скоро идут письма, – робко заметил я.

– А может, он занят, – вмешался отец, – сама понимаешь, война!

– Он забыл вас, – безапелляционно отрезала тетя Клара.

Ужин прошел в молчании. После ужина отец с дядей спустились вниз к курам. Бомбоубежища как не бывало. Мы засыпали щель и поставили там новые клетки с курами.