Как настоящий мужчина

Текст добавлен: 26 июня 2025, 02:36

Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

Жанр:

Детская проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Я полетел наверх, перепрыгивая через ступеньки. Устроившись на диване в гостиной, я поспешно вскрыл письмо. Всей душой я чувствовал свою вину: долго собирался ответить дяде Сиано, да так и не собрался. Мне повсюду мерещилось лицо Эстреллиты, даже на чистых листах бумаги.

Дядя писал:

Дорогой племянник,

мы все время заняты работами на плотине. Работать трудно, дожди пришли рано, по дорогам не пройти – такая грязь.

Еще до муссонов мы успели перекрыть крышу, теперь хоть есть где спать, а то в доме не было бы ни одного сухого местечка.

Вчера мы долго разговаривали о тебе с твоим отцом, он считает, что тебе, наверное, неплохо в Америке: вот уже несколько недель ты нам совсем не пишешь. Не думай, что мы сердимся, нет, нам хотелось, чтобы ты был счастлив. Можешь даже позабыть про нас на какое-то время, но за это время постарайся как можно больше научиться от американцев. Очень важно знать побольше о жизни другого народа, можно сравнивать, что хорошо у нас, что у них. После этого ты лучше начнешь понимать свой собственный народ. Когда вернешься домой, может быть, тебе удастся привезти с собой этот опыт. Многие наши земляки, пожив в Америке, возвращаются на родину с деньгами, но никто из них не обретает их опыт, что дороже всех американских долларов.

Вот несколько недель назад вернулся Кула́с со своими американскими друзьями. Много лет назад он уехал в Калифорнию и стал работать на плантациях. Сейчас он джи-ай и разговаривает, как американец, даже сорит деньгами по-американски. Он раздражает всех нас бесконечными разглагольствованиями, будто в Америке нет бедняков, нет голодных, у всех есть работа, все раскатывают на автомобилях.

Я как-то подошел к нему и сказал прямо в глаза, что ты, мол, больше не филиппинец, ты перестал принадлежать нашему баррио, а стал пустым болтуном. Такое простительно только политикану или мужу, находящемуся под каблуком у жены. Кулас взбеленился и полез ко мне с кулаками. Тут меж нами возникла тетя Клара и закричала: «Ну, ударь меня, ударь вместо него!»

Она вела себя так бесстрашно и так громко кричала, что Кулас стушевался и спрятался за своих американских дружков. Он тут же исчез и даже забыл заплатить мангу Тасио за ламбаног, что они пили, и больше не появлялся. Я хотел было заплатить за него, да манг Тасио не согласился, сказал, что такое зрелище дороже ламбанога, который они выпили. Однако через несколько часов в тот же вечер Кулас прислал одного из своих друзей рассчитаться. Американец перед нами извинился и сказал, что Ник (так он назвал Куласа, хотя того и зовут Николас) тоже извиняется. Понимаешь, Криспин, дело в том, что Кулас когда-то ухаживал за тетей Кларой, но был такой трус, что когда встречался с ней, то терял дар речи. Когда же он наконец набрался мужества и сказал о своей любви, тетя Клара уже сказала мне «да». В отчаянии он покинул баррио и уехал в Америку. Я, кстати, тоже хотел уехать в Америку, но не из-за денег, как ты понимаешь. Мне нравятся люди, нравится учиться у них, передавать людям свои знания, учиться у них мудрости, опыту. Но к тому времени у меня в жизни кое-что произошло. Я об этом никому не рассказывал, боялся стать посмешищем, но тебе расскажу. Понимаешь, я так полюбил тетю Клару, что даже одна мысль о долгой разлуке вызывала у меня боль. Тете Кларе я об этом тоже не рассказывал, но думаю, она все же догадывалась.

Я пишу тебе об этом потому, что ты стал уже достаточно взрослым, чтобы все понять правильно. Мне так хочется, чтобы ты знал, как я верю в тебя и как люблю. Когда вернешься, мы вновь будем вместе. Словом, Криспин, надеюсь, ты привезешь домой тот опыт, который я имею в виду. Будь хорошим! Если бы я спросил тетю Клару, что она хотела бы передать тебе, она наверняка сказала бы: «Да благословит его господь».

Твой любящий дядя Сиано.

Р. S. Если ты еще не купил ботинок, не волнуйся, время есть.

Я чуть не подавился слюной, что скопилась во рту, пока я читал письмо… Никогда дядя Сиано еще не писал таких длинных писем, да и вообще это было самое длинное письмо, какое я получил из дома со дня приезда в Америку. Из-за этих ботинок я почувствовал себя отвратительно и решил, что, как только скоплю денег, куплю дяде самые лучшие ботинки, какие только найду в Нью-Йорке.

Дядя Пит и тетя Салли застали меня пишущим ответ на письмо дяди Сиано. Я был под таким впечатлением, что выводил весьма высокопарно:

Я привезу опыт, какой ты ждешь от меня, дядюшка. Я сделаю все, чтобы не разочаровать тебя. Я многому учусь у американцев, но главное, открываю все больше и больше в нас самих. Ты сможешь мною гордиться.

За ужином я рассказал, что получил от дяди Сиано письмо. Тетя Салли поинтересовалась, что он пишет.

– Да так, ничего особенного. Пишет о каком-то человеке по имени Кулас, который много лет назад уехал из Ремедиос в Штаты.

– Что с ним стало? – заинтересовался дядя Пит.

– Судя по письму, он вернулся в Ремедиос со своими американскими дружками и затеял драку с дядей Сиано.

Я постарался изложить письмо в нескольких словах.

– Ну и как? – уже проявила интерес тетушка.

– Чтобы Кулас затеял драку, это что-то значит! – воскликнул дядя. – Он был всегда таким тихоней, мы его даже прозвали девчонкой.

Я предпочел не распространяться на эту тему и молча принялся за ужин. Помыв тарелки, я ушел к себе, переоделся и уже в постели перечитывал свое письмо. Мне показалось, что я уж больно расхвалил себя. Я выглядел в письме этаким «красавчиком», как называют в Америке подобных людей, мне стало стыдно, подумалось, что дядя Сиано мог бы и меня назвать болтуном!

Я в клочья порвал письмо и решил написать завтра другое, но на следующий день проспал, на меня навалилась куча всяких дел, пришлось поехать с Эдди и Энни за город, вернулись мы вечером очень поздно. Я все никак не мог понять, отчего это Эдди не может поехать с Энни вдвоем. Но ни разу не спросил его об этом.

Дни шли, я забыл про свое намерение. Каждый день что-нибудь происходило: то открылись пляжи на Джо́уне-Бич и другие на Кони-Айленд, то зоопарк в Бронксе, то ботанические сады и парки. Было так интересно убегать из дому просто поглазеть на девчонок в летних платьицах с открытыми плечами и юбками, развевающимися на влажном ветерке.

1 июля я снова получил письмо из дома, на сей раз от отца. Он писал, что льют проливные дожди, на несколько дней пришлось прервать работы на плотине, нет сил сражаться с ливнями. Отца очень беспокоила плотина. Дядя Сиано во время работы сильно простудился и пролежал несколько дней с высокой температурой, но сейчас поправился. Он собирается ехать в Манилу, приближается 4 июля 1946 года – очень важный день для всех филиппинцев, день провозглашения независимости нашей страны и создания Филиппинской республики^[52]. Дядя не хочет пропускать такого события, поэтому перестал ходить на работу, чтобы побыстрее поправиться от простуды.

Мне трудно без помощника, – писал отец. – Когда дядя Сиано слег, я остался один. Почти все опытные работники ушли из баррио к американцам на военную базу. Там работать легче и платят больше. Грустно смотреть, как уходят к американцам за большими деньгами люди! Землю обрабатывать некому, и поля стоят сжигаемые солнцем и заливаемые дождями… Жаль земли.

Отец рассказывал, как живет семья, как тетя Клара помогает маме по хозяйству и больше не торгует на базаре – не хочет оставлять больного дядю Сиано одного.

С письмом отца случилось то, что и с письмом от дяди Сиано: я не успел на него ответить. 4 июля состоялся пикник в честь независимости Филиппин – Дня независимости нашей собственной страны.

Громкоговоритель разносил коротковолновую передачу о торжествах в Маниле. Мы жадно ждали момента, когда оркестр грянет филиппинский национальный гимн, означающий, что в Луне́те^[53] спущен американский флаг и вместо него поднят наш, филиппинский. Для нас здесь, в американском парке, в 12 тысячах миль от Манилы, это был поистине драматический момент. Когда отзвучал гимн, мы бешено хлопали в ладоши, будто сами находились в Лунете.

Все кричали «мабу́хай!». Это удивительно емкое филиппинское выражение может означать «да здравствует», но вместе с тем употребляется как «привет», «до свидания», «спасибо», «ура», «за ваше здоровье» и в других случаях, означающих радость и дружеские чувства. Это удивительное слово, подобного в английском языке нет.

Во время пикника мы не раз кричали «мабухай!».

Накануне Дня труда^[54], когда город охватило какое-то грустное настроение, я получил еще одно письмо из дома. Письмо было от тети Клары. Сердце мое запрыгало, будто детский мячик, – до этого тетя Клара никогда не писала. Я буквально растерзал конверт, стараясь побыстрее добраться до письма. Оно было написано по-тагальски.

Дорогой Криспин, твой дядя Сиано умер. Мы его сегодня похоронили…

Слова запрыгали перед глазами, читать дальше было невозможно. Хотелось кричать, кататься по полу, биться головой о стену. Я разрыдался.

…Дядя поехал в Манилу на провозглашение республики, когда же вернулся в Ремедиос, у него вновь поднялась температура. Он так и не поправился. Доктор сказал, что это воспаление легких. Перед смертью он звал тебя, просил напомнить о той вещи, которую он хотел, чтобы ты привез с собой в Ремедиос. Я не знаю, о чем идет речь, но думаю, что это очень важно. После того как он напомнил об этом, он взял меня за руку и сказал, что очень меня любит…

Слезы вновь залили глаза. Вдруг на мое плечо легла теплая рука. Это была тетя Салли. Я отдал ей письмо.

Через минуту она молча обняла меня.

– Я позвоню дяде в панситерий, – почти шепотом сказала она. – Он должен немедленно узнать об этом.

Тетя ушла, а я остался в кровати и продолжал плакать, вытирая слезы руками. Наконец я поднялся и пошел к окошку. Небо было в тучах, но они не несли с собой дождь. Дул мягкий ветер, с Гудзона доносились гудки пароходов.

Я закрыл глаза и почувствовал прохладу речного ветерка. В памяти возникло лицо дяди Сиано. Он говорил: «Не забудь о том, что я просил привезти с собой в Ремедиос опыт, который дороже всех американских денег».

Я открыл глаза и отошел от окна. Тетя Салли только что закончила разговор с дядей. Руки ее нервно вздрагивали, она даже чуть не уронила телефонную трубку.

– О чем тебя просил дядя Сиано, Крис?

Я глубоко вздохнул и сказал четко и торжественно:

– О самой важной вещи в Америке, тетушка.

Тетя Салли выглядела осунувшейся, на лбу резко выступили морщины, глаза смотрели как-то туманно, помада на губах почти вся стерлась.

– Если для этого тебе нужны деньги, – она нежно тронула меня за руку, – не стесняйся, скажи.

Я попытался улыбнуться и покачал головой. Я отвернулся от тети Салли и вновь горько расплакался.

ГЛАВА 18

МАБУХАЙ, РОДИНА!

Письмо от отца пришло спустя несколько дней после тетушкиного. Он писал:

Сынок, ты мне очень нужен сейчас. Я потерял помощника, а работать одному очень тяжело. Постарайся приехать как можно скорее.

В этот момент в доме я оказался один. Тетя Салли и дядя Пит были заняты в панситерии. Неожиданно по комнате пронесся холодный порыв ветра, я вздрогнул, мне почудилось, будто кто-то крикнул: «А вот и я!»

Стояла удивительная тишина, даже звуков радио не было слышно. Дети итальянцев, что жили под нами, видимо, уснули, а необычайно крупная девушка-негритянка, мывшая лестницу и всегда напевавшая «Греми, Джордан, греми», ушла уже домой.

От нового порыва ветра мне стало зябко; я пошел закрыть окно поплотнее и до отказа открутил кран батареи, однако она не стала теплее. Я понял: дело не в погоде. Действительно, вскоре я покрылся потом, холодным потом.

Я сразу оделся и ушел к Эдди. Дверь он открыл сам и повел к себе в комнату. Из гостиной неслись нежные звуки гитары, словно из приглушенного радио, но вот раздался женский голос. Я догадался, что это мама Эдди.

– У тебя что-нибудь произошло? – спросил Эдди.

– Да.

– Садись.

Я присел на кровать, а он на стул возле письменного стола. Комнату освещал мягкий свет бра. Около лампы виднелся календарь с портретом девушки.

– Бросаю школу и возвращаюсь в баррио, – начал я, затем рассказал о смерти дяди Сиано, о плотине, о земле, о том, как отцу стало трудно одному.

– Печальные вести, – произнес Эдди. – Я буду скучать без тебя, очень скучать.

Мы помолчали. Из гостиной продолжало доноситься пение. Эдди поднялся, чтобы прикрыть дверь, но я перехватил его на полдороге:

– Не надо, мне нравится песня, кажется, будто я уже дома.

Эдди кивнул:

– Опять отец…

– Понимаю.

– Вчера его уволили с работы. Он пришел рано и заявил, что уезжает во Флориду; считает, что скоро туда соберутся все миллионеры, потом он вернется домой, привезет кучу денег, и мы вновь заживем счастливо.

– Эдди! – сказал я, вспомнив о дяде Сиано и его совете. – Неужели ты действительно уверен, что счастье могут дать только деньги?

– Не знаю, – ответил Эдди и положил ноги на коричневый стул перед собой, – но так было всегда, всю жизнь. Когда я был еще маленьким, отец всегда говорил: «Эдди, будь послушным, дам тебе доллар», или: «Пойдешь с мамой на мессу – получишь четверть доллара». А вот еще: «Поцелуй меня, Эдди, и получишь десять центов!» Так было всегда, Крис. Всегда.

– Понимаешь, – тихонько, почти шепотом начал я, – дядя Сиано умер бедняком, но он в жизни дал мне столько, что сейчас об этом я вспоминаю, как о самых счастливых мгновениях своей жизни. Он дал мне то, чего не купишь ни за какие деньги: внимание, привязанность и понимание. Когда я бывал с ним, я становился счастлив просто оттого, что он рядом.

Я вытащил бумажник и достал последнее письмо дяди Сиано.

– Прочти, – сказал я, передавая письмо, – я считаю это его завещанием.

Эдди жадно впился в письмо. Он пододвинул и включил настольную лампу. Я с интересом наблюдал за выражением его лица; он дважды облизнул пересыхавшие губы, на глаза навернулись слезы, потом покатились по щекам, наконец он отодвинул лампу, выключил свет и вернул письмо.

– Мне жаль отца, – грустно сказал он, – отец красивый человек, но никогда не станет мудрым.

– Прости, что я коснулся этой темы, – сказал я, – мне показалось, что, может быть, тебе будет интересно узнать, что за люди все мои близкие, ну хотя бы перед тем, как я уеду.

– Когда ты отправляешься?

– Постараюсь как можно скорее, надо еще со многими попрощаться, они были так добры ко мне. Куперы, миссис Паскуа да и другие.

Я вздохнул, поднялся с кровати и заправил рубашку в брюки. Эдди тоже встал. Мама Эдди кончила петь, и в доме воцарилась тишина. Мы перешли в гостиную. Миссис Рубио сидела к нам спиной и, казалось, внимательно вглядывалась прямо перед собой в темное окно.

– Я хотел бы попрощаться с твоей мамой, Эдди.

– Конечно.

Мы подошли, и я уже было хотел сказать «прощайте», как заметил, что хозяйка дома спит. Эдди осторожно забрал гитару, наклонился к маме и нежно ее поцеловал.

Она открыла глаза и стала искать гитару.

– Она у меня, – сказал Эдди, показывая на гитару.

Мать подняла голову, улыбнулась, потом заметила меня:

– А, это ты, Крис.

– Я возвращаюсь на Филиппины, миссис Рубио, отцу нужна моя помощь.

– О, ты вернешься на родину сразу после посадки риса, не так ли? – спросила она. Глаза ее все еще были словно в тумане.

Я кивнул.

– Скоро стебли подрастут, пожелтеют, и крестьяне начнут все вместе убирать урожай. Сколько будет песен, смеха!

Голос миссис Рубио звучал так мелодично, что казалось, будто она поет.

– Никто не будет говорить о деньгах, о трудностях, о своих болезнях. Будет рис, и этого достаточно. У простых людей все ясно и просто. Как бы мало они ни имели, этого им всегда хватает. Я скучаю об этом, Крис. Вспоминаю, как отец мой говаривал: «Секрет радости и покоя – делать трудную работу с легким сердцем».

– Мне пора уходить, миссис Рубио, – сказал я и поцеловал ее.

– Прощай, Крис. Ты счастливый мальчик.

– Прощайте, спасибо вам за все.

Мы вышли в переднюю, а миссис Рубио вновь коснулась струн. Эдди посмотрел на меня.

– Ты тоже счастливый, Эдди. У тебя такая мама. Она очень мудрый человек. Я уверен, даже дядя Сиано восхищался бы ею.

– Знаю, Крис, спасибо.

В переднюю понесся голос миссис Рубио, она пела песню «Сажать рис». У нас ее обычно поют крестьяне, чтобы музыкой разогнать усталость.

– До свидания, Эдди.

– Мы еще встретимся, Крис, перед отлетом.

– Хорошо. – И я побежал по лестнице.

Все последующие дни были полны хлопот. На сей раз я не обращал внимания на меланхолию, которой были полны дни уходящего лета и приближающейся осени. Во вторник мы с тетей Салли покупали подарки, а в субботу отправились в Бруклин к Куперам.

Там мы застали Мэри-Энн и ее мужа Дона. Я заметил, что проволока на зубах Крисси исчезла. В своем белом платье с кружевным воротником она выглядела весьма серьезной, а за столом села возле меня.

Мэри-Энн казалась счастливой. Дон подмигнул мне:

– Обрати внимание, как она хорошо ест!

Я улыбнулся.

– Знаешь, почему?

Я промолчал, изобразив, будто занят вилкой и ветчиной.

– Она ест за двоих, – гордо продолжал Дон. – В январе мы ждем ребенка.

– Поздравляю! – воскликнула тетя Салли. Она взглянула на дядю Пита, тот же, абсолютно не обращая внимания ни на кого, самозабвенно продолжал жевать.

Тетушка его подтолкнула:

– Разве это не чудо, Пит?

– Конечно, ветчина просто чудо.

Все рассмеялись, и Дон громче всех.

Я из Нью-Йорка улетал во вторник, в ветреное утро. Моросил мелкий дождь. Проводить меня приехали Эдди с мамой, миссис Паскуа с дочкой Терри, мистер и миссис Купер. Когда громкоговоритель объявил номер моего рейса, тетя Салли начала всхлипывать. Она вытащила из сумки маленький носовой платок и стала вытирать нос, затем поцеловала меня и сказала, что очень будет тосковать по мне. Я поцеловал ее тоже, но произнести в ответ ничего не мог, боялся разреветься.

Дядя Пит крепко пожал мне руку и воскликнул:

– Держись, Крис!

Миссис Паскуа и Куперы по очереди пожали мне руку. Эдди подошел, обнял и крепко сжал плечо:

– Будь здоров, малыш!

Затем подошла Терри и легонько поцеловала меня в щеку.

Самолет был над Нью-Йорком, но города я не видел, закрывали облака. Все к лучшему. Город какое-то время был моим домом, огромным, шумным и удивительным домом. Не так-то просто подобрать слова, чтобы выразить все свои чувства.

Грохот двигателей бил в уши. Я вспомнил 4 июля, наш пикник в честь рождения Филиппинской республики, как мы кричали от радости, когда услышали, что в небо взвился филиппинский флаг. Мне показалось, будто вновь я слышу слова нашего гимна:

Земля любви и ласкового солнца,

Как радостно в твоих объятьях жить,

Но повелишь – и за твою свободу

Мы все готовы голову сложить.

Вспомнилось, как мы кричали «мабухай!», наш приветственный клич, и обращали взоры в сторону родных островов с надеждой и уверенностью…

■

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

notes

Примечания

Саро́нг(тага́льск.) – здесь: женская одежда, представляющая собой кусок материи, оборачиваемой вокруг бедер.

Пéсо – денежная единица Республики Филиппины; во времена, описываемые в романе, два песо равнялись одному доллару.

Салаба́т(тагальск.) – тонизирующий напиток из имбиря с горячей водой.

Фиéста(исп.) – праздник.

Манг(тагальск.) – дядюшка: почтительное обращение.

Камачили́(ацте́кск.) – тропическое дерево, дающее съедобные стручки.

Ба́ррио(исп.) – мелкая административная единица на Филиппинах, деревня или район города.

Мани́ла – самый крупный город Филиппин, столица Республики Филиппины.

Па́паг – кровать. На деревянный каркас натягивается сетка, сплетенная из лиан.

Бéтель – жвачка из ореха ареновой пальмы, извести и пряностей. От бетеля краснеют десны и губы.

Али́нг(тагальск.) – тетушка.

Караба́о – филиппинский буйвол.

Конфирма́ция – у католиков религиозный обряд, приобщающий детей к церкви, совершается в 7—12 лет.

Дюйм – мера длины (2,5 см).

Батаáн – полуостров, на котором происходили ожесточенные бои против японцев.

Каса́ва, или тапио́ка, – крахмалистый клубень тропического корнеплода манио́ки.

Тагальский язык – самый распространенный язык Филиппинского архипелага.

Да (англ.).

Миндана́о – большой остров на юге Филиппинского архипелага.

Ламбано́г – пальмовая водка.

Укулéле – маленькая гитара.

Самая низкая оценка, вроде единицы в нашей школе.

Тутти-фрутти(итал.) – фруктовая смесь.

Адо́бо – филиппинское национальное блюдо (мясо в соусе с уксусом и приправами).

Спаге́тти – итальянские макароны, самое популярное блюдо из итальянской кухни.

Ле́йте – остров в центральной части Филиппинского архипелага.

«Да», «нет» (англ.).

Ко́ка-ко́ла – освежающий напиток.

Больше 160 км в час.

Балисо́нг – складной нож.

Баро́нг-тагало́г – расшитая филиппинская рубашка.

Ху́си – ткань из волокна ананаса и шелка.

Ро́ли-по́ли по-английски значит «пудинг».

Первый парикмахер (итал.).

Маджо́нг – азартная игра китайского происхождения, напоминающая домино и по́кер (нужно набрать определенную комбинацию костей).

Суперма́ркет – универмаг самообслуживания.

В последний четверг ноября американцы празднуют День благодарения – в честь первых переселенцев в Америку.

Ка́рнеги-холл – концертный зал в Нью-Йорке.

Джи-ай – здесь: прозвище американских солдат.

Лусо́н – самый большой остров Филиппинского архипелага.

Тост – подсушенный в тостере хлеб.

Уо́лл-стрит – улица в Нью-Йорке, на которой расположены банки и правления корпораций.

«Она все будет лететь и лететь, пока не отыщет друга, что ушел и не возвратился…»

«Счастливой она упадет на землю, хоть так и не встретила любовь свою…»

Пансите́рий – небольшой ресторанчик, где обязанности повара, официанта и пр. выполняет хозяин или члены его семьи. Панситерии широко распространены на Филиппинах.

Издевательская песенка, которую сложили о филиппинцах американские оккупанты в начале века. Замбоа́нга – город на юге Филиппин.

Так американцы презрительно называют филиппинцев.

Синига́нг – мясной или рыбный бульон с приправами.

Китайский район в Нью-Йорке.

Эмпáйр Стейт-би́лдинг – до недавнего времени самое высокое здание Нью-Йорка.

Магазин, в котором продают товары ценой в пять и десять центов (имеются в виду цены 1946 года).

Теперь филиппинцы празднуют День независимости 12 июня – в память о первой Филиппинской республике, задушенной американскими колонизаторами.

Огромный парк у Манильской бухты, где испанцами был расстрелян филиппинский герой Хосе Рисаль, отдавший жизнь за освобождение своего народа. (Прим. автора.)

День труда отмечается в сентябре.

Назад к карточке книги "Как настоящий мужчина"