Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

После визита к майору Джонсу мне приснился сон, будто в блестящей форме с длинным мечом приехал Дик. Он улыбнулся, все увидели, что вместо дырки у него появился новый зуб. Мы улыбнулись в ответ. Тетя Клара была так потрясена, что даже бросилась к нему на шею. Все рассмеялись, а Дик взъерошил мне волосы и сказал, чтобы я собирался: сегодня вечером мы отправляемся в Америку. Я вскрикнул и бросился к тете со словами: «Вот видишь! Что я говорил!» Она промолчала и отправилась на кухню. Судя по тому, как она напевала, у нее было отличное настроение. Тетя приготовила такой вкусный ужин, что Дик восхитился и заметил, что никогда в жизни не ел ничего вкуснее…

Я проснулся. Ставни были закрыты, в доме было темно. После такого красочного сна темнота показалась особенно невыносимой. С огорода доносился голос Марии. Я открыл окно, на дворе стоял яркий солнечный день. У порога я заметил американца, как ни странно, в штатском платье. Это был человек средних лет, в панаме, с тростью под мышкой и с коричневой коробкой в руках. Отец приказал мне быстро убрать матрац, а сам пошел открывать дверь.

– Заходите, – пригласил он американца.

– Я вас долго разыскиваю, – начал человек, заходя в самую большую комнату. – Я представитель американского консульства в Маниле.

– Чему обязан, сеньор? – спросил отец, принимая шляпу и вешая на гвоздь у дверей.

– Ваш адрес мне дал майор Джонс, – ответил американец. Он сел, поставил на пол коричневую коробку, а трость положил на стол. – Джонс сказал, что вы разыскивали Ричарда Купера.

– Yes^[18], – вмешалась мама, когда услышала имя Ричарда. «Yes» – было единственное английское слово, которое она знала.

– У меня для вас новость. Я получил из Бруклина в Нью-Йорке от его родителей письмо. Они просят разыскать мальчика по имени Криспин де ла Крус и человека по имени Сиано.

– Yes, yes, – повторила мама.

– Криспин – это я.

Из своей комнаты вышел дядя и представился американцу.

– Прекрасно, – сказал тот и вытащил из кармана пиджака письмо. – Вот письмо с инструкциями семейства Куперов.

Из кухни вышла тетя Клара и уставилась на человека, которого я принял поначалу за политического деятеля.

– Это по поводу Ричарда, – гордо заявила мама.

– Он приезжает?

– Подожди, – спокойно ответила мама, – послушаем, что скажет этот человек.

Американец открыл коробку и стал читать письмо:

– «Столярные инструменты предназначаются для Сиано. Томасу, его жене и детям – отрезы на платье. Томасу еще пиджак, а Кларе – светло-голубая блузка».

Сердце мое готово было выскочить из груди. Моего имени в письме не было. Ричард забыл обо мне. Но вот американец вытащил другое письмо.

– Здесь оплаченный билет в Нью-Йорк для мальчика по имени Криспин.

Голова моя пошла кру́гом. Казалось, будто я падаю с верхушки высокой пальмы. Затем пришла радость – радость подобно той, какую я испытывал, когда на рождество появлялся Са́нта-Кла́ус с подарками. Дедушка любил дарить нам разные игрушки и весело улыбался, когда его внуки бурно выражали свой восторг.

– А как с Диком? – спросил я.

– Господин Купер послал письмо родителям из Австралии. В нем он просил прислать все это.

– А где он сейчас? – задал вопрос дядя.

– В ноябре он был в группе бомбардировщиков обеспечения при возвращении американского командования на Филиппины.

– Так что же случилось? – настаивал дядя Сиано, все ближе подходя к американцу.

– Его самолет, к сожалению, был сбит.

– И он…

– Да, сеньор, – грустно подтвердил американец, – он погиб.

Мама зажала ладошкой рот, но не удержалась и заплакала. Я ухватился за руку дяди, она дрожала. Он не мог произнести ни слова.

– Я получил указания помочь Криспину в его поездке…

Человек продолжал говорить, но его уже никто не слушал. Сердце мое так стучало, что казалось, удары его разносились по всему дому. Расплакавшись, я выбежал из дому. На минуту показалось, что бомбоубежище все еще существовало, но куры захлопали крыльями, и я вернулся к печальной действительности. Я был потрясен.

Вернувшись, я увидел, что американец беседует с отцом и дядей. Тетя Клара была в своей комнате, и я пошел к ней. Мне захотелось сказать ей что-нибудь резкое за ее жестокость к Дику. Я застал ее молящейся. Увидев меня, она прервала молитву и нежно привлекла к себе.

– Он погиб на войне, как мой Мануэль. – И глаза ее увлажнились. – Да благословит его бог…

ГЛАВА 5

ПИЧУГА НА МАНГОВОМ ДЕРЕВЕ

В конце сентября вечера́ стали прохладнее, посветлели облака, и дожди стучали по крыше все реже и реже. Штормовые ветры, дувшие в августе с гор за озером Сампа́лок, растеряли свою злость и ярость, дни стали мягче, нежнее и приятнее. На манговых деревьях напротив дома на месте цветов появились яркие желтые плоды. Сезон дождей подходил к концу.

Я закончил полоть помидорные грядки, уселся на верхней ступеньке лестницы и принялся уплетать сочное манго. Солнце медленно катилось за верхушки пальм на горной гряде. От нечего делать я играл мячиком на резинке.

Из темной комнаты появилась мама. Шла она медленно, по выражению ее лица я понял, что она хочет сказать что-то очень важное. Я засунул мячик в карман, где уже лежала рогатка, и бодро заявил, что помидоры прополоты. Мне показалось, мама на мои слова не обратила внимания.

Она села на старую бамбуковую скамью и глубоко вздохнула.

– Криспин, для твоего отъезда почти все готово, осталось лишь сшить штаны, – сказала она, подгибая ногу и натягивая на нее юбку. – Полгода вся наша семья трудилась, чтобы собрать тебя в дорогу…

В ее голосе с хрипотцой звучала нежная грусть. Она тяжело дышала, будто после трудной и долгой работы. Я взглянул на нее и улыбнулся, улыбка вышла не очень веселой.

– Ты выглядишь очень усталой, мамочка.

– Нет, сынок, я не устала. Сядь поближе. – Она сняла ногу со скамейки, освобождая мне место, и обняла меня.

Я прижался к ее теплому телу и почувствовал, как дрожат ее руки.

– Ты должен всегда и во всем оставаться добрым мальчиком, – мягко начала она. – Запомни, сынок: совершать добро всегда легче, чем вершить зло. Добрые дела облагораживают человека.

Я замер; только прерывистое дыхание выдавало мое внутреннее волнение. Сумерки, ее голос, руки, обнимавшие меня, скорая разлука, неотвратимая, как наступление ночи, бередили мне душу.

Мама, бывало, и кричала, и наказывала меня за разные шалости, но меня это мало трогало. Сейчас же я внимал каждому ее слову – так они были чисты и полны любви. В каждом слове открывался новый, особый смысл.

– Помни, сынок: каждый день, каждый час мы думаем о тебе. Не забывай и ты о нас, – она перевела дыхание, – и главное, знай: ты всегда можешь рассчитывать на нашу привязанность и любовь.

Одинокая пичуга вспорхнула на ветку манго и запела немудреную песенку. Под впечатлением маминых слов песенка мне показалась тоскливой. Случись это вчера, я тут же выхватил бы рогатку и показал, какой я стрелок. Что делать потом с убитой птицей, я наверняка не знал бы, но мне необходимо было почувствовать себя победителем, отличным и метким стрелком. Мне и в голову не пришло бы, что я лишаю жизни это крохотное создание, но с сегодняшнего вечера во мне все переменилось. Стало жаль загубленных ради забавы птиц, захотелось прижаться к маме и выплакать на груди горечь, переполнившую сердце. Я почувствовал, будто постарел на сто лет.

– Я навсегда запомню твои слова, мама.

– Когда будешь там, за океаном, – снова с грустью произнесла она, – не забывай писать нам. Если вдруг ты усомнишься в чем-то, помни: мы здесь ждем твоих писем, ждем твоих вопросов.

– Конечно, мама, – ответил я уже бодрее.

Деревья превратились в огромные тени. Яркие плоды манго растворились в густой тьме. Солнце скрылось за вершины гор и покинуло нашу деревню, на землю спустилась ночь.

– Уже стемнело, сынок, – поднимаясь, сказала мама, – пора зажигать свет.

– Сейчас, мама. – И я зажег лампу от огня в очаге, на котором варился рис.

– Скоро отец придет, – заметила мама, поднимая крышку и пробуя, готов ли рис. – Пора накрывать на стол. Сходи за Марией, она у Сусанны, пришивает пуговицы к твоей рубашке.

Я отправился к соседям. Вновь раздалась песня запоздалой пичуги. Руки мои потянулись за рогаткой. Я прицелился. Да, прицелился, но это был жест расставания с прошлым. В рогатке не было камня. Она была пуста. Я бросил рогатку в кусты и зашагал к Сусанне. На душе стало так легко, что захотелось петь, вторя немудреной мелодии пичуги.

Мама… Снова образ ее возник передо мной, ее голос, ее нежные слова. Всем своим существом я понял: ничто, никакие тысячи километров не смогут никогда отдалить нас друг от друга. Маму и меня.

ГЛАВА 6

ПРОЩАЛЬНЫЙ ПОДАРОК ДЯДИ СИАНО

Утром, перед отъездом в Манилу, где мне предстояло сесть в самолет, на носу у меня выскочил прыщ. Прыщ, как насморк или смущение, скрыть невозможно. Все, конечно, за завтраком его заметили.

– Ты что, плохо спал, сынок? – заботливо спросила мама, наливая мне чашку какао.

– Подействовала жара да волнения перед отъездом, – высказал предположение отец.

– Нет, – возразила тетя Клара, она всегда должна была вмешаться в любое дело, – все это от несварения желудка.

Дядя Сиано, который всегда знал все на свете и мог ответить на любой вопрос, на сей раз не проронил ни слова.

После завтрака я пошел во двор на птичник. Я знал, туда придет дядя. Там были его бойцовые петухи. Он вычеркивал из жизни день, если не видел своих петухов, не знал, как они там, не простудились ли в дождливую ночь, не притупились ли их шпоры, не пропало ли желание вырваться из клетки и рыться в земле. Словом, завтрак ему шел не впрок, пока он не убеждался, что петухи в хорошей боевой форме.

– Мне кажется утро прекрасным только тогда, – говаривал он, – когда, встав с постели, я вижу, что жена по-прежнему хочет мне нравиться, а петухи хотят драться.

Дядя был философ. Одно время он даже работал в баррио учителем в младших классах, но бросил: не смог совместить учительство и философствование. Он утверждал:

– Проще научить петухов драться, чем удержать мальчишек от драки.

Тетя Клара потеряла всякую надежду отвадить его от петушиных боев. Что только она не делала! Каждый день она ставила свечку перед святым Петром, покровителем нашего баррио, умоляла, чтобы тот избавил дядю от этого порока, но все было напрасно.

– Ты обращаешься не к тому святому, – заметил как-то отец, – разве ты не знаешь, что святой Петр сам страстный любитель петушиных боев?

Тетя прямо почернела, а потом ходила несколько часов подряд, как воды в рот набрала. Мама побранила отца за непочтительные высказывания в адрес святого. Но он только улыбался в ответ. Отец рассказал обо всем этом дяде, тот просто катался от смеха. Он продолжал хохотать и когда остался один…

Выйдя во двор, я увидел, что дядя сидит на корточках и обкуривает сигаретным дымом белого петуха. Среди петушатников ходит поверье, будто от сигаретного дыма петухи звереют. Дядя был другого мнения. К петухам он подходил тоже с философской точки зрения. На этот счет у него была своя теория. Он как-то объяснял мне: от дыма голова у петуха слабеет, он начинает меньше думать и, как человек, становится жестоким, ему хочется драться.

Дядя привязал один конец веревки к ноге петуха, а другой к палке и воткнул ее в рыхлую землю, чтобы петух не сбежал. Я присел возле дяди. Он улыбнулся. Трудно было понять, то ли он рад моему приходу, то ли бодрому настроению петухов.

Я было собрался открыть рот и поведать о возникшей у меня проблеме, как он опередил меня:

– Помолчи. Я все знаю. У тебя появилась проблема. Так?

Я был сражен.

– Да, – подтвердил я.

– Любовь? Так, что ли?

Он опять выдохнул на петуха густую струю дыма. Тот как бешеный мотнул головой.

– Да, дядя, – вздохнул я.

По тому, как он хитро подмигнул мне за завтраком, было ясно: он обо всем догадался. Ведь подмигивают обычно, Когда дело касается любви.

– Ну расскажи, – поддержал он меня, – я люблю любовные истории. Все, что мне осталось теперь, это только слушать о любви.

Я снял деревянные башмаки, поставил их друг возле друга на мягкой земле и уселся на них. Дядя изловчился и поймал за хвост красного петуха. Тот начал яростно сопротивляться и царапать когтями землю. Это тоже входило в систему дяди. Когда петух царапает землю, он оттачивает когти. Тем временем я начал свою историю.

– Ты помнишь фиесту после сбора урожая? – спросил я больше для того, чтобы убедиться, слушает ли меня дядя. Мне казалось, он весь ушел в созерцание того, как петух буквально пашет землю острыми когтями.

– Как же не помнить, – со вздохом ответил он. – Там было так много очаровательных девушек! Мне стало горько, что я уже старик.

– Так вот, на фиесте я познакомился с младшей дочкой манга Теро́я.

Дядя даже не взглянул в мою сторону.

Я вновь спросил:

– Ты помнишь Лига́ю?

– Что за вопрос, конечно. Это та симпатичная девушка с красными пятками. У нее застенчивая улыбка и нежное, как манго, личико. (Мне показалось, дядя как-то погрустнел.) Я повторяю: я уже старик, но все же расскажи подробнее о себе и о ней.

Теперь он держал в руках своего любимца – белого петуха и гладил его перья.

– Я полюбил ее, – еле слышно произнес я. – Никого и никогда я еще так не любил. Это моя первая любовь, дядя.

– Первая? – взглянул он на меня. – А Роза? А другие?

– То была не любовь. Ты отлично знаешь. Это было… увлечение.

– Ладно, – легко согласился он. – Теперь это уже не столь важно. Так в чем же твоя проблема?

Солнце поднялось довольно высоко, а я все еще не полил помидоры. Нужно было, конечно, полить их раньше, но ничего, подождут. Сердце не ждало.

– Продолжай, – улыбнулся дядя.

– Лигая меня тоже любит, – с чувством сказал я.

– Так в чем же дело? – Дядя встал и направился за водой к колодцу.

Я поплелся за ним.

– Проблема не в Лигае, а в ее отце.

Дядя шел не оборачиваясь.

– А что отец? Ты что, не нравишься ему, что ли?

– Не совсем так. Он считает меня маленьким; потом, я уезжаю, а главное… он говорит, что достаточно хорошо знает ТЕБЯ. Он утверждает, что птицы из одной стаи…

Дядя остановился как вкопанный, глаза его сверкнули.

– Что! – воскликнул он. – Что он говорит обо мне?

– Он называет тебя повесой и говорит, что мы с тобой одной породы.

– Он прав, – вдруг спокойным тоном произнес дядя. – Я повеса, ты это знаешь, но он глубоко ошибается, если думает, что птицы только одной породы сбиваются в одну стаю. Пусть взглянет на моих петухов, белых, красных – словом, всех мастей, как они дружно и счастливо живут вместе, хоть и разной породы.

Я расстроился: разговор явно принимал не тот оборот, мы всё больше и больше удалялись от темы. Я заговорил решительнее:

– Дядя, единственное, что я хочу перед отъездом, – это встретиться с Лигаей. Мне надо ее увидеть, ведь ты всегда понимал меня!

– А Терой не хочет вашей встречи, что ли?

– Ну конечно! Младший ее братишка говорил, что, кроме как в церковь, манг Терой вообще ее никуда не выпускает. Он побаивается, как бы мы не натворили глупостей.

– А ты что, собираешься, что ли?

– Ну что ты! – поспешил я с ответом. – Я так ее люблю!

Дядя вновь двинулся к колодцу, в раздумье покачивая головой, точь-в-точь как его петухи, которые расхаживали меж томатных грядок и раздумывали, клюнуть помидор или не клюнуть. На минутку я ужаснулся: мне показалось, что петухи слишком сильно повлияли на своего хозяина.

Наконец мы приблизились к колодцу, и только здесь дядя заговорил:

– Ты знаешь сам, денег у меня нет, ни купить, ни подарить тебе на память мне нечего. Я, конечно, мог бы взять у тети Клары немного денег и купить, к примеру, свитер, но я глубоко убежден, что ворованный подарок – это… все равно что вместо своей любви я подсунул бы тебе любовь другого.

Дядю опять потянуло к философствованию. Он присел на сруб колодца и совсем забыл, что петухи страдают от жажды. Он даже отставил ведро в сторону. Солнце пекло немилосердно; наверное, было уже часов десять. Я всей душой разделял чувства дяди. Денег действительно у него никогда не было, но он никогда не переживал от этого, и я любил его за бескорыстие. Он рассуждал так: «У тебя нет денег? Пустяки! Это еще не значит, что ты бедняк. Просто тебе сейчас не повезло».

Примерно месяц назад над городом пронесся тайфун. Он с корнем вырвал много пальм и унес даже одну хижину. Вся деревня так или иначе пострадала от страшного урагана, но больше всех пострадал дядя. Тайфун разметал клетки с петухами, и они погибли. По мнению дяди, у него еще никогда не было таких отличных петухов. Все решили, что от такого несчастья он падет духом. Не тут-то было! Ни одной жалобы. Больше того, назавтра он начал подшучивать над тетей Кларой и клянчить в долг денег, чтобы начать все сначала. Тетя Клара, конечно, сердилась невероятно.

«Господь бог, – мрачно выговаривала она, – ниспослал на нас тайфун, чтобы наказать тебя за глупость, ты же хочешь, чтобы я способствовала твоей пагубной забаве? Никогда! Кто угодно, только не я!»

Дядя засмеялся. Это был лучший ответ тете Кларе. Она просто пришла в ярость. Тут уж мы не удержались от улыбки. В сердцах тетя выскочила из-за стола и выпила залпом стакан воды на кухне.

Дядя никогда не унывал и не терял надежды. Он в таком бодром настроении и чудесном расположении духа явился к своим друзьям, что те сами предложили деньги в долг на обзаведение петухами. Приди он к отцу Себастьяну, и тот ссудил бы ему денег, правда в хорошем настроении, если бы оно, конечно, когда-нибудь у него было.

Дядя был неисправимым оптимистом. Этот оптимизм и сделал дядю страстным поклонником петушиных боев.

«Сиано никогда не откажется от своей страсти, – как-то заметил отец, – он глубоко верит, что всегда окажется в выигрыше».

Но дядя выигрывал редко. Когда же с ним это случалось, он тут же накупал кучу всяких лакомств: фруктов, печенья, сластей, однажды даже принес большую бутылку американского виски. И так всегда. Дороже всех денег для него была радость, которую он видел в наших глазах. В тех случаях, когда он проигрывал – утешался: авось своим проигрышем доставил небольшую радость победителю…

Мои мысли прервал его голос:

– Криспин, ты меня совсем не слушаешь!

Я смутился. Дядя встал и вытащил из колодца ведро.

– Петухи заждались воды, пора их поить.

Мы вернулись к курятнику.

– Ты начал рассуждать, что подарок не может быть ворованным, – напомнил я, – продолжай, я буду внимательнее.

Дядя присел возле плошек и налил в них воду, потом встал, вытер руку и глубоко вздохнул. Он снова сел на корточки, а я устроился рядом на деревянных босоножках.

– Да, Криспин, нет у меня ничего ценного, чтобы подарить тебе на прощанье. Я страшно переживаю все эти дни, но ты подал мне колоссальную идею.

Я впился в него взглядом, я даже не моргал, чтобы не пропустить ни слова, ни жеста.

– Я нашел выход. Мой тебе подарок – час времени, я дарю его на встречу с Лигаей. И я подарю этот час, хочет этого Терой или нет!

Я задохнулся от радости. Мне хотелось прыгать и кричать, но губы мои только беззвучно шевелились. Я кинулся дяде на шею и стал его целовать.

– Хватит, – прервал он мои нежности, – тебе пора поливать помидоры, а мне надо побыть одному с петухами. Завтра перед отъездом ты получишь свой час.

Всю ночь я не сомкнул глаз, все думал о дяде, этом удивительном человеке. Я никак не мог понять, отчего он не богат, ведь он такой умный. Я как-то спросил его об этом, а он ответил, что, мол, богатые люди – все очень некрасивые. Я удивился и пошел за ответом к отцу.

«Красота не во внешности, – ответил отец, – а в сердце».

Я еще больше был озадачен, но промолчал, решил, что вырасту – пойму.

Я стал думать об отце Лигаи. Он был богат, но это не делало его счастливым. Я чувствовал, что между богатством и счастьем есть какая-то обратная связь, но думать об этом не хотелось. Все же в памяти всплыл случай, как манг Терой однажды вылез произносить речь. Дело было во время фиесты, вся деревня веселилась на празднике урожая. Он говорил так долго, будто в речи своей видел единственную отраду в жизни. Он не желал замечать, что безмерно всем надоел. Люди посматривали на часы, даже трясли их, зевали, потом стали выбираться из толпы. Только тогда Терой опомнился и стал гневно выговаривать собравшимся. Когда же хотел уйти я, он так заорал, что я даже присел от страха. Наверняка он невзлюбил меня с того случая.

В баррио все боялись не угодить мангу Терою. Он был самым богатым, и к нему частенько ходили занимать деньги, особенно перед урожаем, в самое трудное время для крестьян. Манг Терой был жестоким и бездушным ростовщиком, все это знали. В тот день люди вынуждены были терпеть его болтовню, хотя всем надоели его разглагольствования о политике и других бесполезных вещах, вроде как важно по науке ухаживать за буйволами, чтобы те давали больше удобрения, и прочее и прочее.

И все же, когда он проговорил час, потом другой, третий, всех охватил охотничий азарт: сколько же он может вот так молоть чепуху!..

Так размышляя о Лигае и ее отце, я прислушивался к разговору дяди Сиано с папой и мамой на кухне. Час был поздний, керосин в лампе кончался. Меня отправили спать пораньше: завтра предстоял трудный день; но пережитые за день волнения мешали уснуть. Я вертелся в постели, размышляя об одном и том же: завтра целый час я буду с Лигаей. Как дядя это устроит, я не знал, он не делился своими планами, но я был уверен: уж если дядя обещал, никто не сможет помешать ему – ни тайфун, ни пожар, ни даже тетя Клара.

– Я должен сделать это! – громко воскликнул дядя. – Это единственное, что останется у него на память обо мне.

Я навострил уши.

– Пойми, это бессмысленно, – мягко заметила мать, – они же дети. Криспин уезжает, она остается здесь. Кто знает, когда он вернется, да и будет ли помнить о ней. Ты же знаешь Криспина.

У меня начало зудеть правое ухо, и я яростно стал чесать его.

– Тина, нет ничего прекраснее, чем любовь в юности, – отвечал, вздыхая, дядя. – В такой любви самое очаровательное – миг расставания.

– Каким был, таким и остаешься, – заметил отец; я представил смеющиеся глаза отца. – Любовь… Только одна любовь, Сиано.

– Помнишь, Томас, ты еще тогда ухаживал за Тиной, а твой отец вдруг решил, чтобы ты ехал на Минданао^[19]. Помнишь? – обратился дядя к отцу. – Тина так рыдала, что слышно было на другом конце баррио. Тот день вы запомнили на всю жизнь. Или я не прав? Это был чудный миг, вы вдруг поняли, что страстно любите друг друга. Вы не думали тогда, увидитесь ли вы еще когда-нибудь или нет, вы просто любили друг друга. Разве тот день не был самым великим днем в вашей жизни? Только одно воспоминание об этом…

– Перестань, – взволнованно прервала его мама, – ты заставишь меня разреветься снова.

– Он прав. То было прекрасное время, – мягко заметил отец.

– Чудный день! – согласилась мама.

– Вот видишь, Тина, – подхватил дядя. – Что я хочу? Я хочу, чтобы Криспин увез в своей душе подобные чувства и хранил эти воспоминания вдали от дома.

– Но как это сделать? – спросил отец. – Уж кто-кто, а я-то знаю Тероя. Он блюдет свою дочь почище, чем мать-настоятельница женского монастыря своих послушниц.

– Ничего нет проще, – улыбнулся дядя. – Перед отъездом в Манилу мы устроим что-то вроде небольшой прощальной встречи, так сказать, прощальный обед. Пригласим людей, пригласим и Тероя.

– Так он просто к тебе и пойдет! – усомнилась мама.

– Ты пригласишь всю деревню. Придут все, да еще прихватят с собой что-нибудь. Тероя я беру на себя. Я ему просто скажу, что он окажет нам честь, если согласится быть главным гостем. Я попрошу его произнести от имени всего баррио напутственное слово. Посмотрим, откажет он или нет.

– Гениальная идея! – развеселился отец.

– Тебе бы, Сиано, заниматься политикой, – улыбнулась мама.

Из комнаты тети Клары раздался голос:

– Не пора ли тебе спать, Сиано?

– И то верно, – поддержала мама.

Отец рассмеялся.

– Ты права, Тина, – согласился дядя.

Свет на кухне погас, дом погрузился в темноту. Вскоре раздался храп отца; я же все продолжал думать о Лигае, о плане дяди Сиано, о том, что ждет меня завтра. Спать не хотелось, мысли вертелись вокруг предстоящей встречи. Я был необычайно возбужден, счастье распирало меня. Хотелось, чтобы утро пришло как можно скорее.

Закукарекали дядины петухи, возвещая, что первые лучи солнца показались из-за вершин Сан-Кристобальских гор и упали на озеро Сампалок.

Всю ночь я не сомкнул глаз, но усталости не чувствовал, так, небольшую вялость, будто выпил ламбанога^[20]. Это была приятная слабость.

Я пошел умываться. Мама уже хлопотала на кухне. Мария с тетей на огороде рвали зелень к завтраку. Багаж был уложен и ждал отправки на станцию. Мой дорожный костюм и ботинки лежали в маминой комнате на кровати. Все решили, что в Манилу со мной поедут только мама, отец и дядя Сиано. Остальные останутся дома. Нас было так много, что поездка в город просто разорила бы семью. Я был готов к путешествию за океан.

За завтраком дяди на месте не оказалось. Тетя стала выглядывать в окошко – уж не задержался ли он у своих петухов, но его и там не было.

– Бьюсь об заклад на свою юбку, не иначе как он отправился занимать деньги на воскресные петушиные бои, – заявила она.

– Должен заметить тебе, Клара, – засмеялся отец, – прими я твой заклад, пришлось бы тебе щеголять по базару без юбки.

Мама едва сдержала смех, я тоже. Мы все знали, почему дяди нет за столом: он ушел приглашать на прощальную встречу манга Тероя. Мы ни слова не говорили тете, предпочитали, чтобы она ничего не знала до последнего момента. Тетя Клара была из тех, кто, как манг Терой, не мог держать язык за зубами.

Дядя как-то заявил:

– Во всем мире еще не изобрели таких средств связи, которые действовали бы быстрее, чем язык Клары.

Мы не обмолвились ни словом о Сиано и приступили к завтраку. Дядя появился часов в десять. Я был уже одет и ждал сигнала. Он сказал, что поезд в час дня, поэтому Тероя он пригласил к одиннадцати. Тот наверняка будет в двенадцать. Это его обычная манера – опаздывать, он любит, чтобы его ждали.

Мы вышли из дома около одиннадцати. Все, конечно, придут к назначенному часу, но времени оставалось в обрез. Я не ошибся. Люди пришли точно, больше того, натащили всяческой еды и напитков, получился отличный пикник. Уж так у нас в Сан-Пабло было заведено: праздник одного был праздником для всех.

Нас сердечно приветствовали, дядя беспрерывно улыбался. Таким я его видел только на петушиных боях, когда вся арена радостными воплями приветствовала его петухов. Я шарил глазами, но ни Тероя, ни Лигаи не видел.

Дядя с добровольными помощниками поставил в тени развесистого мангового дерева несколько стульев – они предназначались для особо важных гостей. Солнце приближалось к зениту, припекало основательно.

Манг Терой появился часов в двенадцать. Началась суматоха. Все наперебой предлагали ему выпить, закусить, удобно посидеть под деревом, но он отверг все предложения и, встав, как монумент, решил, видимо, непременно начать речь.

Воспользовавшись суетой, я спросил дядю, не знает ли он, почему не пришла Лигая.

– А он и не собирался ее брать с собою, – спокойно ответил тот. – Не ты ли рассказывал мне, что он запретил ей с тобой встречаться? Поскольку пикник в твою честь…

Я должен был, к сожалению, согласиться с доводами дяди и сразу сник. Дядя это понял.

– Не робей, Криспин, моим планом это тоже предусмотрено.

– Дядюшка, не тяни, скажи, что делать, ведь времени осталось так мало!

– Иди за мной.

Он повел меня в бамбуковые заросли, где никто не мог нас услышать, и изложил план действий.

– Иди под дерево и садись на стул. Перед тобой встанет Терой и начнет свою болтовню. Как только он разойдется, вставай потихоньку и беги к Лигае. Она дома. Не бойся, тебя никто не увидит. Всю родню я пригласил на пикник, даже ее брат здесь – вон играет в прятки с ребятами. Терой уверен, что его отпрыск приглядывает за Лигаей; посмотри, он готовится начинать речь.

Я повеселел. Хотелось, чтобы манг Терой скорее заговорил. Я сел на стул, а дядя Сиано предоставил слово мангу Терою. Речь началась. Когда манг Терой увлекся так, что перестал замечать меня, я незаметно покинул пикник и помчался к Лигае. Дядя смотрел мне вслед. Я оглянулся. Взгляды наши встретились, и он вновь ободряюще подмигнул мне. В душе моей все запело.

У дома Лигаи я остановился под пальмой перевести дыхание. В окошке была Лигая. Сердце бешено заколотилось. Но тут я обнаружил, что она не одна, возле нее был отец Себастьян. У меня все оборвалось, последняя надежда рухнула. Я было хотел повернуть назад, как из-за другой пальмы послышалось:

– Псс…

Я оглянулся. Там был дядя.

– Отец Себастьян… – упавшим голосом начал я.

– Знаю. Потому-то я и здесь. Твоя тетка устроила мне грандиозный скандал, начала кричать, что я безбожник, мол, всех пригласил, а про отца Себастьяна забыл. По правде говоря, твоя мать приглашала отца Себастьяна, да он отказался. Я подумал: не иначе как Терой уговорил его посидеть в доме. И оказался прав.

– Что же теперь делать?

– Стой здесь. Попробую с ним потолковать. Смотри, как только он уйдет, беги со всех ног к Лигае и не теряй времени даром.

Дядя направился к дому. Не прошло и минуты, как они со священником появились на улице. Интересно, что такое сказал дядя отцу Себастьяну, что тот кинулся из дома как на пожар?

Лигая увидела меня, хотела что-то сказать, но заплакала, и слов ее я не разобрал. Глаза ее были так печальны, будто она неожиданно узнала горькую весть.

– Только что здесь был твой дядя. Он сказал, что в баррио Сан-Исидо́ро умирает его дедушка и нуждается в последнем причастии. Отец Себастьян поспешил, дабы застать его в живых. Должно быть, это последняя просьба дедушки.

Я чуть не подавился, стремясь сдержать смех. Дедушка дяди умер лет десять назад!

– Не огорчайся, любимая!

Лигая продолжала ронять слезы.

– Я обо всем расскажу позднее. Пойдем к озеру. У нас почти нет времени.

Она накинула на плечи шарф, и мы, взявшись за руки, побежали. На озере было удивительно тихо и покойно, вода отражала голубизну неба, солнце стояло прямо над головой. В церкви ударил колокол: наступил полдень. Руки Лигаи были ледяными, в глазах стояли слезы. Я сам был готов расплакаться. Вспомнилось, как много лет назад отец должен был ехать на Минданао, как рыдала тогда мама. Лигая любит меня, решил я, любит по-настоящему.

– Я никогда не забуду тебя, – сказал я, робко касаясь ее щеки, – буду всегда писать, и ты будешь приходить ко мне в моих снах, там, за океаном…

Послышалось частое дыхание, но она не произнесла в ответ ни слова. Мы сели под бамбуком. Озеро было так близко, что я чувствовал тепло его воды, нагревшейся за день.