Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

В тот вечер тетушка обо всем рассказала дяде Питу, но тот проявил удивительное спокойствие. Глаза тетушки были красными, по щекам текли слезы.

– Увидишь, он придет завтра, – говорила тетушка Салли. – Он сказал, что хочет встретиться с тобой и вновь попробовать адобо.

– Ты все еще дитя, Салли, – наконец промолвил дядюшка. – Тебе не следовало бы его впускать, не надо было и принимать этот кулон.

– Но это же был подарок, – возразила тетя. – Молодой человек казался таким симпатичным. Я не могла обидеть его отказом.

Разговор затянулся до глубокой ночи. Наверное, дядя с тетей вовсе не спали. Они сидели на кухне при свете, будто боялись, что к ним кто-то проникнет сквозь темную трещину в стене, и все говорили, говорили. В ту ночь дядя, видно, сильно недоспал.

На следующий день спозаранок тетя повела меня в церковь. Я был рад-радешенек: служба коротка, молитв почти никаких, а церковь пуста и прохладна. Были только одни старики да старухи.

По дороге домой тетя спросила, молился ли я за то, чтобы тот человек пришел вновь. Я ответил утвердительно. И я не врал.

Тетя крепко сжала мне левую руку:

– Ты добрый мальчик, Крис!

Около одиннадцати тетя принялась за адобо, начала варить рис и снова молиться, чтобы парень сдержал свое обещание. Я все время посматривал на часы – подарок отца перед моим отъездом из баррио.

Около 11.30 раздался стук в дверь. Это был полицейский с вежливым голосом.

– Я буду наверху. Как только он явится, стукните три раза ложкой по сковородке. Я буду знать, что он пришел. – И поднялся в квартиру миссис Картер.

– У меня такое чувство, что мы совершаем предательство, – сказала тетя.

Я промолчал. Из гостиной с воскресной газетой в руках вышел дядя.

– Ну что, твой приятель еще не появился?

– Заткнись! – огрызнулась тетя. – Если меня посадят, ни один человек не станет готовить тебе вкусные обеды.

– Я беспокоюсь не только о еде, – заметил дядя, голос его звучал озабоченно.

– Я думаю, придет. По тому, как он вчера уходил… Я уверена, что придет.

– Кстати, – выступил я, – в одном комиксе сказано, что преступник всегда возвращается к месту своего преступления.

– Великий сыщик, мастер дедукции, – усмехнулся дядя. – Я надеюсь, твое предсказание сбудется.

Дядя, как мне показалось, пытался шутить, но удавалось ему это неважно, он заметно нервничал. Он начал было подражать Чарли Чаплину, поклонился, как Чарли в своих знаменитых фильмах, собирался проделать то же самое перед тетушкой, как вновь раздался стук в дверь. Тетушка схватилась за горло.

Дверь пошел открывать дядя. То был Гарри Видер – он так представился. Увидев гостя, тетушка заплакала и совсем позабыла про совет полицейского: постучать по сковородке.

– Что произошло? – воскликнул Гарри Видер. – Уж не подгорело ли адобо?

– Нет… – простонала тетя, остальных ее слов вообще нельзя было разобрать из-за частых и бурных всхлипываний.

Дядя встал возле нее и представился гостю. Гарри же, выражая удовольствие от встречи, хлопал меня по плечу.

Прежде чем дядя успел захлопнуть дверь, появился полицейский. За его спиной маячила миссис Картер.

– Мы услышали стук в вашу дверь, – заявил полицейский.

Тетя Салли не смотрела на Гарри. Лицо ее было растерянным, будто преступником была она, а не Гарри.

Миссис Картер хранила молчание. Она была в широком домашнем платье из синего сатина. На голове во все стороны торчали папильотки.

– Где остальные драгоценности? – воскликнул полисмен, хватая Гарри за руку.

– О чем он толкует? – удивился наш гость.

– Они видели кулон, который вы подарили мне, – сказала тетушка. На глаза ее снова навернулись слезы. – Я им его показала… Вы так были любезны. Я не думала, что…

– А, понятно. Мне вообще-то не следовало возвращаться, боялся, что всякое может случиться. Но можете верить или нет, я ужасно хотел еще раз отведать адобо. Оно мне даже приснилось сегодня.

– Пошли, – сказал полисмен. На сей раз его голос звучал резко и жестко.

– Адью, мадам, – произнес парень.

Он зашагал к двери. Когда полисмен двинулся за ним, тетушка закричала:

– Подождите! – Она кинулась на кухню, наполнила кувшин готовым адобо и сказала парню: – Возьмите хоть это с собой. Ведь оно было приготовлено действительно для вас!

– Возьмите, – разрешил полисмен. Несмотря на командирский тон, голос его смягчился. – Уж больно хорошо пахнет.

Гарри взял теплый кувшин, и они ушли. Ушли и соседи. Я закрыл дверь.

Тетя Салли села возле обеденного стола и закрыла лицо руками, будто невероятно устала. Дядя направился на кухню, посмотреть, что там на обед. Я сел возле тети Салли.

– Ты все же не стучала в сковородку, тетушка!

Она подняла глаза:

– Ты добрый мальчик, Крис!

Дядя Пит закрыл дверь и сказал:

– Салли, я сейчас подумал… Если тот человек просто помешался на твоем адобо, то, может быть, многим захочется его попробовать. Я имею в виду, что…

Тетушка вскочила с кресла и кинулась к дяде Питу. Я решил, что она рехнулась. Сердце часто забилось, мне приходилось слышать, что в критический момент женщины как бы надламываются, но на лице тетушки появилась улыбка, она обняла дядю.

– Спасибо, Пит. Я побегу к миссис Ахиллес завтра же утром.

Опять раздался стук в дверь. Я пошел к двери, потому что руки дяди Пита были заняты: он обнимал тетю Салли за плечи, и они медленно расхаживали по гостиной.

Снова появилась миссис Картер.

– Я вернулась, – начала она невероятно деликатно, – чтобы спросить твою тетю, не даст ли она рецепт того… того удивительного блюда.

– Вы имеете в виду адобо?

– Да, малыш.

– Тетушка сейчас занята. Я не очень уверен, что она может вам дать рецепт. Но если уж вам так хочется, я стяну для вас немного адобо сегодня вечером.

Она зыркнула на меня и обиженно вышла. Уже в тот миг я начал рассматривать миссис Картер как будущую посетительницу филиппинского панситерия на углу Амстердам-авеню и 64-й стрит. Как же я мог выдать профессиональный секрет тетушки Салли? Пусть миссис Картер обижается хоть сто раз!

ГЛАВА 16

ЭСТРЕЛЛИТА

Филиппинский панситерий открылся в среду, 15 мая. В этот день отмечался праздник цветов на Лейте, на родине тетушки Салли, он совпадал с ее днем рождения, и тетушка сочла это совпадение счастливым предзнаменованием для начала бизнеса.

День выдался теплый и солнечный. С реки Гудзон, с берега, где сгрудились железнодорожные депо и жилые кварталы Вест-Энда, ветер задувал к нам гарь и пыль.

Тетушка надела традиционный филиппинский наряд: ками́су – вышитую блузку с рукавами, как крылья бабочки, и свободную, до пола юбку из пи́ньи – ткани из волокна ананаса. Выглядела она в этом наряде весьма эффектно.

Дядя красовался в баронг-тагалоге – праздничной рубашке филиппинских мужчин, из той же пиньи, с искусно вышитыми цветами и бамбуковыми листьями. Несмотря на это, он чувствовал себя весьма свободно, был по-домашнему приветлив, скромен и в то же время изящен.

Я, само собой, был тоже в баронг-тагалоге.

Все блюда тетушка приготовила накануне и рано утром в день открытия. Когда часов в 11 начали собираться гости, тетушка стала разогревать обед: синиганг^[48] из креветок, который заправила лимонным соком вместо зеленого тамаринда, что обычно кладут у нас в Ремедиосе; зажарила двадцать цыплят, вынув из них косточки и нафаршировав печеными яйцами; нарезала ветчину, приготовила мясной салат, изюм и соленья. Гвоздем торжественного открытия были, конечно, знаменитые тетушкины цыплята и свинина адобо, приготовленные по рецепту ее родного города – с лавровым листом и гавайским уксусом, его специально к открытию прислала сестра тетушки, живущая на островах. На видном месте красовался котел белоснежного риса, сваренного по всем канонам филиппинской кухни. Мы, филиппинцы, едим рис в любое время дня.

Дядя с тетей пригласили на открытие всех своих друзей. В крохотном зале стоял разноязыкий гомон, стук ложек и ножей о тарелки. Пришел Эдди с родителями, миссис Паскуа с дочкой, дядюшкины американские друзья из отеля, где он раньше работал, и несколько филиппинских туристов, не преминувших отведать национальных блюд в Нью-Йорке.

Отец Эдди стоял с респектабельным господином из Манилы по фамилии Ло́пес. Я подслушал, как они рассуждали о ценах на филиппинский сахар на мировом рынке. Лопес появился у нас с женой и дочкой – девушкой примерно моего возраста в розовом платье с оборками. Мне все никак не удавалось разглядеть ее зубы, даже когда она улыбалась. Девушка была очень мила, и мне захотелось заговорить с ней. Эдди предупредил, чтобы я не делал этого: ее мать очень строга и внимательно следит за поведением дочки в обществе.

– У старухи отжившие понятия, – заметил Эдди, – ты даже не имеешь права коснуться руки девушки, пока тебя ей не представят. Единственное, что она сможет сделать, – так это взглядом дать понять, что заметила тебя.

– Как твой папа познакомился с ее отцом? – спросил я, прожевывая кусочек цыпленка.

– Они вчера познакомились в парикмахерской в Ча́йна-тауне^[49], и отец пригласил их сюда.

Я вновь взглянул на дочку мистера Лопеса. Она уже закончила обедать и легонько обмахивалась карточкой-приглашением на церемонию открытия; эти приглашения дядя рассылал всем своим друзьям и будущим клиентам. Я взял со стойки веер тети Салли и предложил девушке:

– Можете воспользоваться веером, мисс.

Ее мать сразу впилась в меня взглядом. Она, как и дочь, улыбалась одними губами. Она улыбнулась с набитым ртом, и щеки ее надулись; я улыбнулся в ответ, отнюдь не из вежливости – уж больно смешно она выглядела, я просто не удержался.

Девушка бросила взгляд на мать, та милостиво кивнула, и тетушкин веер был принят. Девушка тоже улыбнулась, на сей раз по-настоящему, в улыбке сверкнули белые зубы. У меня заколотилось сердце, будто я без передышки взлетел на третий этаж у себя на 67-й стрит.

– Как вас зовут, мисс? – спросил я, кажется, весьма невнятно.

– Эстрелли́та, – услышал я довольно холодный ответ, за ним последовала вновь искусственная, одними губами, улыбка.

– И давно вы здесь?

– Только два месяца.

– А я уже чуть ли не год.

Несмотря на охватившее меня смущение, хотелось поговорить с девушкой побольше, но ее мать тут же передала мне тарелку с недоеденным рисом, и я вынужден был отправиться на кухню. Вернувшись, я обнаружил, что Эдди занимал разговором Эстреллиту. Меня схватила зависть, но Эдди тут же заявил:

– А мы тут разговариваем о тебе.

Я покраснел.

– Почему?

– Она спросила, что ты здесь делаешь.

Щеки мои стали пунцовыми.

– Мой дядя и тетя – хозяева панситерия, – смущенно произнес я.

– То же самое сказал и Эдди, – заметила Эстреллита. – Мне понравилось, как у вас кормят, почти как в Маниле.

Эдди бросил нас и направился к блюду с рисом. Голос девушки зазвучал более оживленно, мы продолжали разговаривать по-английски. Где бы филиппинцы ни встречались, они всегда начинают говорить по-английски, а все из-за того, что у нас много языков и наречий и если хочешь быть уверенным, что тебе ответят, говори по-английски, его знают многие. Эстреллита произносила слова правильно и очень мило, я мог бы слушать ее часами…

– Нам пора уходить, – вмешалась в разговор мать.

Сказала она это тихо, но голос ее оглушил меня. Вместо того чтобы сказать какую-нибудь любезность, я растерянно улыбнулся, так я был огорчен. Я собрался было поблагодарить их за внимание к нашему ресторану, но они уже прощались с тетей Салли. Крылатые рукава тетушки смялись и поникли. Я заметил, как мистер Лопес подзывает такси, и вернулся к Эдди. Его тарелка была вновь пустой.

– Как же с ней увидеться? – взволнованно спросил я. Можно было подумать, что я только что сбежал с третьего этажа нашего дома.

– Они живут в отеле «Лэ́нгуелл» на 44-й стрит, неподалеку от Бродвея. Можем сходить, если хочешь.

– Обещаешь?

Тут раздался тетушкин голос: она просила помочь убрать грязные тарелки. Эдди двинулся за мной и тоже начал убирать посуду.

Панситерий опустел часам к четырем. Наступила тишина. Я огляделся. Вокруг стояли цветы: на окне – от булочной Ро́кси, на главной стойке – от мясного магазина, на боковой – от зеленщика Энтони. Как и рукава блузки тети Салли, они поникли.

– Итак, – заявил дядюшка, потирая руки, – мы начали заниматься бизнесом. Будем надеяться, что с завтрашнего дня к нам потекут денежки.

На его баронг-тагалоге виднелось огромное пятно от соевого соуса, но это, должно быть, его не трогало. В тот вечер мои опекуны не стали слушать свою любимую радиопередачу, а завалились спать. Они так умаялись в своем заведении, что храпеть начала даже тетушка, чего за ней не водилось. Я же вертелся в постели и не переставал думать об Эстреллите. Ее прелестное личико стояло у меня перед глазами. Наконец я не выдержал, включил настольную лампу, вытащил лист бумаги и принялся сочинять ей послание.

Сегодня мне не уснуть, – с чувством начал я. – Ваше лицо даже во тьме все время передо мной, сердце готово рыдать от любви…

Я зачеркнул «от любви» и написал «от чувств» и продолжал:

…от чувств к вам. Поверьте, Эстреллита, дорогая, я еще ни разу не встречал такой удивительной девушки, как вы. И сердце мое готово рыдать от любви…

Здесь я заметил, что об этом уже писал, зачеркнул. Перечитав письмо, я почувствовал всю свою беспомощность, нервно скомкал лист и бросил под стол. Веки мои отяжелели, сон начал брать свое, я выключил свет и вернулся в постель.

Уснул я мгновенно. Мне приснился праздник цветов в родном баррио… Королева цветов Эстреллита шла впереди процессии в белой мантии из хуси, в руках у нее был букет из белых и пурпурных орхидей, горных лилий и веток с крошечными благоухающими цветами сампаги́ты. В полночь я вновь проснулся и не сомкнул глаз уже до утра. Я беспокойно метался в постели, пока тетя не пошла готовить завтрак. Я поплелся за ней на кухню, чем необыкновенно удивил тетушку.

– Проголодался, – соврал я, протирая глаза, хотя следовало бы сказать «влюбился». Заговори я в такую рань о любви, тетушка наверняка решила б, что я рехнулся или пребываю в лунатическом сне.

Но это была правда. Я был влюблен в девушку с единственной в мире удивительно милой улыбкой.

В школе во время контрольной работы по английской литературе вместо вопросов на классной доске мне все время мерещилось лицо Эстреллиты. Все сорок пять минут я пялил глаза на доску, но так и не ответил ни на один вопрос. Я был в таком состоянии отрешенности, что подписал свою контрольную работу именем Эстреллиты. На следующий день миссис Хокс сурово спросила, у кого это появился псевдоним «Эстреллита Лопес». Я вынужден был подойти к ней после урока и признаться, что бланк контрольной был мой. Учительница оглядела меня с ног до головы и наконец спросила:

– Кто она?

– Друг, – ответил я поспешно.

– О да, – заметила миссис Хокс, поправляя на носу очки. – Так вот, пока я буду в учительской на совещании, ты испишешь ее именем все доски в классе, я вернусь и посмотрю, как ты будешь все стирать. Это тебе в наказание!

Я чуть не подпрыгнул от радости. Я готов был писать имя Эстреллиты миллион – нет, миллион миллионов раз, но наказание оказалось поистине жестоким. Появилась миссис Хокс, и на ее глазах я начал стирать любимое имя, которое вырисовывал с таким тщанием и усердием.

Эдди, конечно, меня не дождался. Вечером я стал названивать ему по телефону и упрашивать пойти в пятницу после уроков в отель «Лэнгуелл». Он вдоволь поиздевался надо мной, но все же согласился.

Эстреллита оказалась одна, ее родители ушли на коктейль в гостиницу «Пенсильва́ния» к какому-то филиппинскому чиновнику из Вашингтона. В тот вечер она показалась мне еще красивее в яркой юбке с рисунком из корзиночек с цветами. Я завел разговор, а Эдди углубился в комиксы, валявшиеся возле невысокого телефонного столика.

– Как долго вы намереваетесь пробыть в Америке? – начал я.

– Не знаю; наверное, пока не кончу школу в Маунт Сант-Ви́нсенте.

Я глубоко вздохнул, но почувствовал себя лучше.

– Как вы думаете, ваши родители были бы против, если бы я пригласил вас куда-нибудь? Сегодня такой чудный вечер!

– Не знаю; очевидно, нет. Они не ждут меня так рано из школы.

– Прекрасно, – обрадовался я.

– Я только накину жакет.

Эстреллита вышла в спальню, а Эдди что-то начал шептать мне, но был далеко, я его не слышал. По тому, как он подмигнул и заржал, я догадался, что́ он имеет в виду. Но вот появилась Эстреллита со светло-голубым жакетом в руках. Мы стали спускаться по лестнице, Эстреллита была очень довольна, что мальчик-лифтер не видит нас. Так лучше.

Солнце медленно тонуло за Гудзоном. В лучах заходившего солнца все предметы на улице окрасились в темно-оранжевый цвет.

– Куда вы хотите пойти? – спросила Эстреллита.

– Куда угодно, – храбро ответил я, – хоть в Эмпайр Стейт-билдинг^[50].

К чему я похвастался, ведь я там ни разу не бывал! Эдди дернул меня за руку и дал понять, что исчезает. Он еще разок подмигнул мне и смешался с толпой на Таймс-сквере. До 34-й стрит мы добрались на подземке и зашагали мимо универмага Мэ́йси, пересекли улицу на углу 7-й авеню у отеля и вышли прямо к небоскребу.

У входа случилось нечто ужасное: оказывается, за подъем на крышу надо было платить деньги, у меня же в кармане был только доллар. Я обмер. На свое счастье, я вспомнил, что только сегодня получил десять долларов по переводу от дяди Сиано, он просил купить ему хорошие недорогие рабочие ботинки, и деньги лежали у меня в кармане. Без долгих раздумий я вытащил бумажник, позаимствовал два доллара из дядюшкиных денег и купил два билета на самый верхний (сто второй) этаж, где, как выяснилось, была смотровая площадка. Лифт начал набирать скорость, стало резко меняться давление, уши заложило.

– Вы знаете, кто вас там будет встречать? – спросил Эстреллиту лифтер, плечистый верзила в очках.

Она промолчала, лишь улыбнулась одними губами.

– Сам святой Петр, – значительно произнес лифтер и шумно захохотал, словно произнес что-то в высшей мере остроумное.

Мне стало неловко, но Эстреллита от резкого толчка вдруг ухватилась за меня, и уж тут изменилось давление в моем сердце. Лифт достиг смотровой площадки.

– Вот и мы, – провозгласил лифтер. – К сожалению, уже полшестого, и святой Петр удалился.

Он разговаривал с нами в какой-то сюсюкающей манере. Мы с Эстреллитой посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись – он нас принял за китайцев. Перед нами открылась удивительная панорама.

– В ясный день, – рассказывал своим слушателям какой-то человек, – отсюда можно увидеть четыре штата.

Я взял Эстреллиту за руку. По площадке гулял холодный ветер, но меня мгновенно обдало жаром. Эстреллита не проронила ни звука, глаза ее были прикованы к городу, распластавшемуся у наших ног. Люди казались муравьями, а по мостовым сновали машины, как яркие жучки. Мы посмотрели на запад. Солнце прочертило по воде Гудзона темно-красные полосы.

– Я хочу, – начал я, – чтобы все звезды и солнце услышали…

Эстреллита стояла как завороженная. Она не спускала глаз с медленно заходившего солнца, провожая его за Гудзон.

– Вы слушаете меня, Эстреллита?

– Да.

– Я полюбил вас, – храбро начал я звенящим голосом, стараясь перекричать ветер, от которого все свистело вокруг.

Эстреллита отодвинулась от меня: на нас пялил глаза какой-то незнакомец.

– Уже поздно, – сказала она, – родители наверняка беспокоятся.

– Я хотел, чтобы вы узнали об этом, больше ничего! – воскликнул я, испытывая блаженство: ее рука все еще покоилась в моей.

Мы направились к лифту. Кабина помчалась вниз, вновь закололо в ушах. Я не мог не помянуть добрым словом дядю Сиано. Не ведая того, он вновь помог мне, дал ощутить прекрасное и незабываемое мгновение. Я поднялся на вершину мироздания всего лишь за два доллара.

Когда мы добрались до отеля, родители Эстреллиты все еще не возвращались, и из ее груди вырвался вздох облегчения. Я распростился у дверей их номера и помчался вниз, минуя лифт. Я чувствовал, будто лечу по воздуху, даже в вагоне подземки меня не покидало это чувство, и я проехал свою станцию. Пришлось шагать пешком назад несколько кварталов. Дома я появился, когда совсем стемнело, дядя с тетей уже вернулись из панситерия.

Я намеревался купить ботинки для дяди Сиано в субботу, но, поскольку уже истратил его два доллара, пришлось отложить покупку до понедельника. Я решил выклянчить деньги у дяди Пита по случаю воскресенья.

В субботу неожиданно позвонил Эдди и поинтересовался, не хотел бы я прогуляться на Ко́ни-Айленд в воскресенье. Словом, получив два доллара от дяди на воскресный день, я попросил разрешения сходить с друзьями на Кони-Айленд. Разрешение было дано.

На всякий случай я прихватил дядюшкины деньги. Эдди пришел с Энни, я – с Эстреллитой. Мать Эстреллиты не очень возражала против того, чтобы Эстреллита пошла с нами, – конечно, мы пригласили ее тоже, и миссис Лопес пошла, так как никогда не бывала на этом острове развлечений. Мы летали на качелях, а она наблюдала за нами снизу. Правда, когда мы направились к «чертову колесу», она полезла с нами. Мы не переставали жевать сладкие кукурузные хлопья, кукурузу в початках, разные сласти. Миссис Лопес все время беспокоилась, как бы мы не набрали лишних калорий, но в конце концов не удержалась сама и начала жевать все подряд. Так было покончено с дядюшкиными деньгами, но я не жалел, я был уверен, что дядя Сиано поймет меня, а рабочие ботинки я ему все равно куплю.

Лето для меня было золотым времечком. Солнце появлялось каждый день, а ночное небо светилось мириадами ярких звезд… Мы с Эстреллитой встречались чуть ли не каждый день, где только можно, даже в пяти– и десятицентовом магазине^[51] за углом гостиницы на Бродвее. Нам нравилось рассматривать разные товары, особо нас прельщало, что в магазине по дешевке продавалась содовая вода.

Я перестал волноваться о деньгах дяди Сиано, решив, что куплю ему ботинки к рождеству, а сейчас был только июнь. К тому времени мне удастся скопить денег: были каникулы, и я каждый день работал в панситерии. По временам дядя Пит давал мне кое-какую мелочь, но ее, конечно, не хватало. Эстреллита была особенной девушкой, не мог же я водить ее куда попало, да и родители ее были не простые люди: в Маниле они принадлежали к высшему обществу.

Как-то раз, уже на исходе лета, позвонил Эдди и сказал, что отец хотел бы поговорить со мной.

– О чем?

– Не знаю. Хочет, чтобы ты зашел к нам вечером.

Я сказал тете, что со мной хочет повидаться мистер Рубио. Она, конечно, не поверила, решив, что я собираюсь улизнуть к Эстреллите. Вообще тетя уже несколько раз ловила меня на вранье. Она не хотела, чтобы я часто встречался с Эстреллитой. Во-первых, это было накладно, а во-вторых… самолюбие было уязвлено обращением Лопесов, когда те заходили в панситерий пообедать.

– Они люди не нашего круга, – говорила тетушка.

– Этого не может быть, – возражал я, – мы все филиппинцы.

– Они совершенно другие.

– Здесь Америка, – упорствовал я, – а не Филиппины.

Тетя Салли качала головой, но прекращала спор. Все же, когда я стал ходить к Эстреллите, я начал врать тетушке. Иногда говорил, что иду к Эдди. Она звонила туда и, конечно, узнавала от матери Эдди, что я вообще к ним не заходил.

На сей раз я сказал, что она может позвонить и убедиться, говорю я правду или нет. Тетя улыбнулась и дала доллар на дорогу. Я помог ей дотащить сумку до дому и помчался к Эдди. Я весь сгорал от нетерпения. Отец Эдди впервые захотел встретиться со мной. Я уже начал подумывать, не вызывает ли он меня, потому что я часто приглашаю к себе Эдди, а может, опять что-нибудь с Эдди и его мамой?

Когда мистер Рубио отослал Эдди в его комнату, меня прошиб холодный пот.

– Успокойся, малыш, – начал мистер Рубио, – речь пойдет отнюдь не о жизни и смерти, всего лишь об Эстреллите!

Если бы он только знал: ведь все, что касается Эстреллиты, и есть вопрос моей жизни и смерти! Но мистер Рубио начал без долгих вступлений:

– Меня просил поговорить с тобой мистер Лопес. Кажется, вы частенько исчезаете вместе с Эстреллитой; Ты любишь ее, она – тебя. Родители узнали об этом, она сама им в этом призналась.

– Неужели? – обрадовался я. Эстреллита никогда не говорила, что любит меня. Я не мог спокойно сидеть и начал вертеться, будто подо мной был улей с пчелами.

– Да, малыш.

Мне не нравилось, что мистер Рубио называет меня малышом, но я держал язык за зубами: может, он так привык называть Эдди.

– Мистер Лопес считает, что Эстреллита слишком мала для таких дел. Ты, кажется, тоже невелик.

Тут я не усидел на месте и поднялся с софы.

– Успокойся, малыш!

Я вновь сел. Сердце закипало от злости, я ждал самого худшего.

– Они не хотят, чтобы ты с ней больше встречался, – продолжал мистер Рубио. – Она должна прилежно заниматься и успешно кончить школу. Они хотят, чтобы Эстреллита вернулась в Манилу… как у вас говорят учителя, «с отличием».

Я перевел дыхание, стараясь сдержать ярость, меня била дрожь. Внезапно на память пришли слова тети Салли: «Они не нашего круга».

– Это все, что мешает мне с ней встречаться? – произнес я, запинаясь.

– Да, – сказал мистер Рубио. – Правда… меж вами лежит непроходимая пропасть. Все это трудно объяснить, Крис, ужасно трудно.

– Я понимаю, сэр, – как можно спокойнее сказал я. Ярость во мне клокотала с новой силой. Я встал, чтобы перевести дыхание и не закричать во весь голос. Я весь горел.

– Я рад, что ты все понимаешь, – продолжал мистер Рубио, – это так трудно объяснить.

– Понимаю. Я могу идти, сэр?

– Да, Крис. Надеюсь, что вы по-прежнему останетесь друзьями с Эдди?

– Да, сэр. Он мой самый близкий друг.

Я направился к двери. Мистер Рубио обнял меня за плечи:

– Не переживай так, Крис! Все скоро забудется.

Когда тетя Салли спросила, что от меня хотел мистер Рубио, я вновь соврал ей:

– Он просто интересовался моими планами на новый учебный год, хочет решить, что делать с Эдди.

– Ты снова говоришь неправду, Крис, – вздохнула тетя.

Я убежал в свою комнату и ничком повалился на кровать. Вошла тетя, я почувствовал, как ее рука легла мне на спину. Она нежно погладила меня и спросила, что же все-таки произошло.

Тетушка включила настольную лампу, я оторвал от подушки голову и с горечью сказал:

– Ты была права, тетя, ты была права!

На ее повторный вопрос я вынужден был рассказать всю свою историю. Я не успел добраться до конца, как в глазах ее сверкнули слезы.

– Я хочу сходить к ним в гостиницу, тетушка, и попрощаться с Эстреллитой. Она замечательная девушка!

Тетя Салли ничего не ответила и молча направилась к двери. Я последовал за ней. Только у выхода она заметила:

– Приведи хоть в порядок волосы, Крис!

Я на минутку задержался у зеркала возле двери и побежал по ступенькам, три этажа вниз. На улице было полно ребятишек с родителями. Дети играли, а взрослые без умолку болтали. Над городом висела серебряная луна. Я с ненавистью взглянул на нее. Ее сверкающая красота только для тех, чье сердце полно любви, меня же душила злость, я даже обрадовался, что спустился в подземку и не видел больше луну.

Дверь открыл сам мистер Лопес и пригласил войти. Миссис Лопес и Эстреллита сидели в гостиной и слушали радио. При моем появлении они встали. Губы матери Эстреллиты нервно дернулись, но она не проронила ни звука.

– Я пришел сказать последнее прости Эстреллите, – начал я. – Несколько часов назад у меня состоялся разговор с мистером Рубио…

– Присаживайтесь, – прервал меня мистер Лопес с натянутой улыбкой и показал на софу у окна, где стояла Эстреллита. Из небольшого приемника на камине лилась классическая музыка.

– Благодарю вас.

– Я надеюсь, вы понимаете нас, – произнес мистер Лопес.

– Да, сэр, – ответил я, не принимая приглашения.

– Пожалуйста, присядьте, – пригласила миссис Лопес.

– Спасибо. – Я направился к Эстреллите, затем повернулся к миссис Лопес: – Могу я с ней попрощаться?

Та не ответила. Мистер Лопес взглянул на супругу. Молчание нарушила Эстреллита:

– Мама, почему ты не хочешь ничего рассказать? Почему не расскажешь об Эрне́сто, простом служащем с сахарного завода, который любил меня? Почему не скажешь, что увезла меня в Америку, чтобы я забыла его, ведь он работал на нас… и не стоил моей любви!

– Эстреллита! – вскричала миссис Лопес.

– Пожалуйста, Эстреллита, продолжай, – сказал я.

– Я люблю тебя, Крис, – сказала она.

Я впервые услышал от нее это признание. Вся ярость моя исчезла. В комнату заглянула луна и осветила нас всех. Я любил Эстреллиту.

– Но…

– Постарайся нас понять, – вмешалась миссис Лопес. – Мы хотим дочери только хорошего. Она наше единственное дитя, она для нас – все. Вот почему мы в Америке. Что скажут наши друзья, когда мы вернемся в Манилу, а наша дочь…

– Я понимаю, что вас беспокоит, миссис, – ответил я. Мне захотелось, чтобы свет внезапно погас и никто меня не видел.

– Мы станем всеобщим посмешищем! – вскричал мистер Лопес.

Я повернулся к Эстреллите. Она вытерла носовым платком слезы и тихо проговорила:

– Когда мы уезжали из Манилы, мне говорили: может, в Америке я найду человека своего круга… Здесь столько сыновей богатых филиппинцев…

– Не надо, Эстреллита, – сказал я, протягивая руку. – Прощай.

Она сжала мои пальцы и посмотрела прямо в глаза.

– Прощай, Крис! – Руки ее упали.

Так мы расстались.

Я бросился к двери. За мной последовал мистер Лопес. Возле двери он еще раз произнес:

– Крис, я надеюсь, вы поняли меня!

– Очень хорошо понял, сэр!

На сей раз я направился к лифту. Через минуту я вышел на шумную Таймс-сквер и растворился в огромной толпе. В небе продолжала висеть полная луна. Она, как и я, будто затерялась в сбесившихся миллионах огней ночного Бродвея.

ГЛАВА 17

ЧТО ВАЖНЕЕ ВСЕГО В АМЕРИКЕ

Больше с семьей Лопесов я не встречался. Неделю спустя после этого злополучного вечера они уехали в Европу. Весть эту принес мистер Рубио, когда зашел как-то пообедать к нам в панситерий.

– Перед отъездом мне звонил мистер Лопес, – начал Рубио, поливая соусом кусочки ветчины, окропленные лимонным соком, – и сказал, что какое-то время они поживут в Лондоне. Их к себе пригласил управляющий филиппинскими золотыми приисками, его сын учится в Оксфорде.

В тот момент я протирал мокрой тряпкой стойку и сделал вид, будто все, что говорит мистер Рубио, меня не касается. Однако дядя Пит навострил уши, хотя и накладывал порцию свежего риса какому-то посетителю. От слов Рубио у меня екнуло сердце, и я опрокинул стакан. Мало того, что вода залила стойку, она еще замочила мне всю рубашку. Мистер Рубио взглянул на меня и не произнес больше ни слова.

Направляясь к кофеварке, тетя шепнула:

– Ты переутомился, Крис. Когда схлынут посетители, иди домой, отдохни.

Тетушка, конечно, догадалась, отчего я вдруг стал таким неловким. Часа через два после ухода Рубио мы с дядей собрали в кучу тарелки, вытерли столы, и я ушел. По дороге я забрал из ящика почту – два письма: одно на имя дяди, наверняка счет за телефон, другое мне – авиаписьмо от дяди Сиано.