Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Annotation

Роман виднейшего современного филиппинского писателя о жизни бедной, но очень дружной крестьянской семьи. Книга проникнута уважением к людям труда. Герой романа подросток Криспин, пробывший около года в США, возвращается на родину с твердым убеждением, что не деньги составляют главную ценность жизни.

СЕЛЬСО АЛ. КАРУНУНГАН

Филиппины и филиппинцы

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

СЕЛЬСО АЛ. КАРУНУНГАН

КАК НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА

РОМАН

Филиппины и филиппинцы

«Земля любви и ласкового солнца,

Как радостно в твоих объятьях жить,

Но повелишь – и за твою свободу

Мы все готовы голову сложить».

Так поется в филиппинском национальном гимне, строфа которого приводится на последней странице романа «Как настоящий мужчина». Что же за страна Филиппины и кто такие филиппинцы, «коричневые люди», как они сами себя называют?

Филиппинский архипелаг – «Жемчужина Южных морей», «Страна семи тысяч островов» – расположен у самого края Юго-Восточной Азии, недалеко от экватора. У филиппинцев есть легенда, объясняющая происхождение их островов.

Когда-то, давным-давно, в незапамятные времена, были только небо и море. И вот однажды над морем пролетала птица. Она очень устала и хотела отдохнуть, но сесть было не на что – ведь земли еще не было. Тогда птица решила поссорить небо и море. Это ей удалось: море начало волноваться, стараясь достать до неба, а небо нахмурилось и потемнело. Волны вздымались всё круче, всё выше и уже почти доставали до неба. Тогда небо испугалось и швырнуло в море камни, которые и стали Филиппинскими островами. Волны, разбиваясь о берега островов, уже не достигали прежней высоты. Небо победило, а догадливая птица уселась отдохнуть.

Такова легенда. Но интересно отметить, что когда европейцы в 1521 году открыли для себя Филиппины, они обнаружили, что многие племена поклонялись птице. Первым европейцем, ступившим на землю архипелага, был Фердина́нд Магелла́н. Он и погиб здесь, на островке Макта́н, ввязавшись в междоусобицы местных вождей. Убил его мактанский вождь Ла́пу-Ла́пу, и сейчас на Мактане сооружены два памятника: Лапу-Лапу – первому борцу против колонизаторов, и Магеллану – первому европейцу, принесшему на архипелаг христианство. В камне увековечены победитель и побежденный, два непримиримых врага, и это говорит о том, что в отношении филиппинцев к своей истории не все просто.

Только через 44 года после гибели Магеллана, в 1565 году, испанцы окончательно покорили острова. «Сделать это было тем легче, что на Филиппинах не было крупных государств – филиппинцы жили небольшими общинами, которые лишь изредка объединялись в недолговечные племенные союзы. Они осознавали себя не филиппинцами, а членами этих общин, внутри которых все были тесно связаны родственными узами. Поэтому испанцы могли захватывать такие общины одну за другой, не встречая организованного отпора. Но это не значит, что филиппинцы безропотно подчинились пришельцам. На протяжении всего испанского господства, продолжавшегося 333 года, филиппинцы вели неравную борьбу с поработителями. Но восстания (их было свыше 100) были, как правило, разрозненными, и испанцы относительно легко их подавляли, натравливая одно племя на другое. Им была выгодна разобщенность филиппинцев, и они всячески поддерживали ее. Они препятствовали даже изучению испанского языка, который мог бы стать объединяющим фактором (на Филиппинах и сейчас говорят на 135 языках и диалектах). И все же вопреки воле колонизаторов в ходе борьбы с ними филиппинцы, страдавшие от общего гнета, постепенно начали осознавать свою принадлежность не только к маленькой общине, но и к более высокому единству, к филиппинской нации. Борьба нарастала, и в 1896 году вспыхнула антииспанская национально-освободительная революция. К 1898 году повстанцы изгнали испанцев почти со всего архипелага, в руках колонизаторов оставалась только Манила, осажденная революционной армией. 12 июня 1898 года была провозглашена независимая Республика Филиппины.

Но не филиппинцам достались плоды победы. На мировой арене появился молодой империалистический хищник – США. Капитализм вступал в свою последнюю стадию – империализм, один из характерных признаков которого – война между империалистическими державами за передел мира. В 1898 году началась испано-американская война, по определению В. И. Ленина, первая империалистическая война за передел мира. Она шла и на Тихом океане, в филиппинских водах. Американская эскадра потопила испанский флот в Манильской бухте. Прикинувшись на первых порах «освободителями» филиппинцев от испанского гнета, американцы, дождавшись подхода своих сухопутных сил, начали военные действия против филиппинских революционеров.

Борьба была неравной: случалось, филиппинцы сражались луками и копьями против карабинов и пушек. И все же они героически боролись несколько лет. В конце концов предательство местных помещиков и буржуазии, испугавшихся активности широких народных масс, и военное превосходство американцев привели к поражению национально-освободительных сил.

Но идея борьбы за независимость не угасла в сознании филиппинского народа, борьба эта вступила в новую фазу.

Новые колонизаторы, в отличие от старых, старались выдать себя за «бескорыстных друзей и партнеров». Если испанцы не разрешили филиппинцам учить испанский язык, то американцы, наоборот, заставляли их учить английский язык, старались посеять в сознании филиппинцев мысль о том, что Америка – настоящий «старший брат», который якобы бескорыстно помогает «младшему брату», филиппинцам, и готовит их к независимости. На самом же деле только упорная борьба филиппинского народа за независимость вынудила американцев в 1946 году предоставить филиппинцам независимость, правда ограниченную, поскольку они связали страну неравноправными экономическими, политическими и военными соглашениями.

Борьба за освобождение страны от американского диктата еще не завершена, но уже достигнуты немалые успехи. Филиппинцы не считают, что они получили независимость из рук американцев, они отлично помнят, что фактически завоевали свободу в конце прошлого века. Поэтому теперь они празднуют День Независимости не 4 июля, как это описано в романе (американцы не случайно провели церемонию предоставления независимости 4 июля, в день американской Независимости, – они хотели подчеркнуть, что филиппинцы получили свободу из рук американцев), а 12 июня, в память о первой Филиппинской республике, задушенной американским империализмом.

Такова нелегкая история Филиппин на протяжении последних 400 лет. Естественно, она наложила отпечаток на филиппинцев, и это нетрудно проследить на страницах романа «Как настоящий мужчина». Это же, впрочем, можно увидеть и в любом другом произведении филиппинской литературы. Потому что подлинная литература никогда не остается равнодушной к историческим судьбам своего народа; она не всегда описывает исторические события, но всегда показывает, как эти события повлияли на духовный склад народа.

В характере современных филиппинцев сохранилось немало от доиспанских времен. По-прежнему младшие безоговорочно подчиняются старшим, по-прежнему все готовы прийти на помощь попавшему – и даже не попавшему – в беду родичу. Эта древняя привязанность сохранилась почти неприкосновенной. И не мудрено: ведь на протяжении всей филиппинской истории всякая власть выступала как чужая, насильственно навязанная колонизаторами – сначала испанскими, а потом американскими. Колониальное общество не гарантировало филиппинцам простого физического выживания, а потому они еще крепче держались испытанных временем обычаев, держались «своих». Семья была – да и осталась – не ячейкой общества, а скорлупой, защитой от него. И сейчас филиппинцы готовы приютить самого отдаленного родственника. Вот почему в романе, когда Криспи́н едет в Америку, ему готовы оказать гостеприимство троюродные и четвероюродные дядья и тетки. Главное для филиппинца – сохранить доброе расположение родичей, которое не покупается ни за какие деньги. Не случайно мать напутствует Криспина словами: «Помни, сынок: каждый день, каждый час мы думаем о тебе. Не забывай и ты о нас и, главное, знай: ты всегда можешь рассчитывать на нашу привязанность и любовь».

На Филиппинах прекрасно знают, что Америка – это страна, где для многих достоинство человека определяется деньгами, где стремятся к наживе и в погоне за долларами забывают обо всем. Характерно, что бедная филиппинка, отправляя сына в богатую Америку, не желает ему богатства – она хочет только, чтобы он не забывал о семье, о своей стране. А «если вдруг ты усомнишься в чем-то, помни, что мы здесь ждем твоих писем, ждем твоих вопросов». И читатель уверен: простые и не очень образованные филиппинцы могут дать правильный ответ на самый сложный вопрос: как человеку жить. Не в богатстве счастье – это они хорошо знают. Мудро сказал дядя Криспина: «…богатые люди – все очень некрасивые», нет у них главной, внутренней красоты.

Филиппинцы отличаются гордым характером, но при всем том они не подвержены национальному высокомерию и готовы поучиться у других, если наука не во вред человеку и его стране. «Очень важно знать побольше о жизни другого народа, можно сравнить, что хорошо у нас, что у них», – пишет Криспину дядя, добрый весельчак Сиа́но. Но как не любят они тех, кто забывает о своей родине! «Вот несколько недель назад вернулся Кула́с (это филиппинское уменьшительное имя от Никола́с – Николай, что-то вроде нашего Коли. – И. П.) со своими американскими друзьями… он… разговаривает, как американец, даже сорит деньгами по-американски. Он раздражает всех нас бесконечными разглагольствованиями, будто в Америке нет бедняков, нет голодных, у всех есть работа, все раскатывают на автомобилях.

Я как-то подошел к нему и сказал прямо в глаза, что ты, мол, больше не филиппинец, ты перестал принадлежать нашему барио…» Отметим, что эти суровые слова произносит все тот же добродушный дядюшка Сиано, который всем (и себе тоже) готов простить все, что угодно. Но есть вещи, которые не продаются и не покупаются: честь и гордость родины, значит, честь и гордость человека. Эта любовь к своей родной земле была у филиппинцев и до прихода американцев и до прихода испанцев, они сохранили ее до наших дней и никогда не утратят.

Пребывание испанцев тоже не прошло бесследно для филиппинцев. Даже имя героя романа типично испанское: Криспин де ла Крус; испанские имена носят все его родственники. Католическая религия – тоже испанское наследие на Филиппинах. Сам Криспин верит в бога, но как-то уже не очень, он не против подшутить над патером Себастья́ном, который «после длинной проповеди о падших ангелах грохнулся возле алтаря». Во всем этом мало почтения к религии.

Как и испанцы, филиппинцы придают большое значение вежливости и учтивости, не лишенной даже церемонности («Мама не раз напоминала, чтобы я был вежлив с незнакомыми людьми»). Но филиппинцы не забывают и о тех жестокостях, которые творили на их земле испанские колонизаторы.

Национальный герой Филиппин – великий писатель и поэт, ученый и гуманист Хосе́ Риса́ль был расстрелян испанцами 30 декабря 1896 года. Его «преступление» состояло в том, что он любил свою родину и страстно желал ей свободы. Это его стихи вынесены в эпиграф первой части романа:

«В родном краю векам равны мгновенья…»

Не просто относятся филиппинцы к американскому колониальному периоду своей истории. Они всегда боролись – и продолжают бороться – против американского засилья. Однако правящая верхушка охотно сотрудничала с новыми хозяевами, поскольку те делились с нею властью и позволяли ей участвовать в эксплуатации простого филиппинского труженика. Как уже говорилось, американцы во многом отличались от испанцев. Испанцы для облегчения колониального грабежа хотели видеть страну отсталой и разобщенной. Американцы для той же цели нуждались в определенном уровне ее развития – иначе эксплуатация архипелага была бы невыгодна для этой развитой капиталистической страны, – нуждались в единстве страны. При содействии местных правящих классов им удалось в какой-то степени достигнуть этих целей. Получили развитие некоторые отрасли промышленности (прежде всего горнодобывающая), нужные новым хозяевам. Филиппинский рынок наводнили американские товары, на всем архипелаге зазвучал американский вариант английского языка, которым сейчас владеет около 40 процентов населения. На умы филиппинцев начал воздействовать мощный наркотик – голливудские фильмы…

Для незначительной части филиппинцев – как для Куласа в этом романе – Америка стала представляться сказочным раем. Некоторые уезжали туда и из Реститу́то Фру́то (довольно распространенные филиппинские имя и фамилия) превращались в Ту́тти-Фру́тти (что по-итальянски означает «все фрукты» – так в Америке называют фруктовый салат, и применительно к человеку это звучит издевательски). Филиппинцы работали официантами в ресторанах, подсобными рабочими – выше подняться было невозможно. На большинство филиппинцев американские приманки не подействовали, хотя они были не прочь поучиться кое-чему у американцев, у тех честных американцев, которые тоже приезжали на Филиппины. Правда, не эти честные американцы определяли политику США на Филиппинах, а колониальные чиновники и наезжие бизнесмены, которые были заинтересованы только в выкачивании богатств островов.

Настал 1941 год. Уже через несколько часов после нападения японцев на Пирл Ха́рбор, где был уничтожен американский флот (тот самый флот, который, по планам американского военного командования, должен был помочь филиппинским и американским войскам на архипелаге в случае нападения Японии), японские бомбардировщики бомбили Манилу. Спустя некоторое время страна была оккупирована японскими солдатами.

Милитаристская Япония была в то время главным врагом свободолюбивых народов Азии, и филиппинцы начали героическую партизанскую войну против захватчиков, продолжавшуюся без малого три года. Не время было вспоминать старые обиды: Филиппины рассматривали США как союзника, а американских солдат – как товарищей по оружию. Вот почему родственники Криспина, рискуя жизнью, помогают Ри́чарду Ку́перу, сбитому американскому летчику.

Вообще Се́льсо Каруну́нган (кстати, его имя на исконном языке Филиппин, тагальском, означает «знающий») с большой симпатией описывает простых людей Америки. Но он не упускает из виду и другое – не все американцы похожи на Ричарда Купера. В Америке есть честные труженики, которые относятся к филиппинцам как к равным, но есть и такие, как миссис Ка́ртер, которая кричит на Криспина «прочь с дороги, филиппинская собака!». Это тоже Америка, без изображения которой картина была бы неполной и неверной. К этой Америке принадлежит и грубый чиновник иммиграционной службы, готовый подозревать всех «цветных» во всех мыслимых преступлениях.

Впрочем, автор не скрывает, что есть и разные филиппинцы. Господин и госпожа Ло́песы – оба филиппинцы – считают, что Криспин не должен встречаться с их дочерью, он ей «не пара». Так Криспин начинает понимать, что люди делятся не только на американцев, филиппинцев, пуэрториканцев и людей других национальностей, – есть еще деление на бедных и богатых, на тех, кто живет своим трудом, и тех, кто живет чужим. И это деление – главное.

Криспину везет – ему попадаются по большей части хорошие люди. Ему вообще везет – он увидел снег, эту великую загадку для всех филиппинских детей. Они видят его только в кино, читают о нем в книгах, да еще на Новый год родители украшают искусственную елку ватой, которая должна изображать снег.

В Америке есть снег, в Америке есть хорошие люди, в Америке много машин. Но в Америке нет самого дорогого для любого филиппинца – нет его родных и близких. Нью-Йорк больше, чем Сан-Па́бло, родной городок Криспина, но в нем нет кокосовых пальм, и матери там не рассказывают своим детям легенд о голубых озерах. Нью-Йорк – не родина. И хотя побывать там, безусловно, интересно, человек не должен забывать о стране, где он родился и вырос, тем более что это бедная страна, которой нужны все ее сыновья. И все филиппинцы платят родине беззаветной любовью. «Как странно, – писал Хосе Рисаль, – чем беднее и несчастнее наша родина, тем больше мы любим ее и готовы ради нее на любые муки. Да, есть подлинная радость в страдании за родину!» Сам Рисаль, крупнейший ученый, которого хорошо знали и высоко ценили в Европе, мог бы вести спокойную жизнь в Испании или Германии, занимаясь любимыми науками; но он предпочел вернуться на Филиппины, хотя знал, что возвращение грозит ему неминуемой смертью, которую он и принял от палачей-колонизаторов.

Конечно, Криспину смерть не грозит. Он возвращается к своим близким, к своему народу, потому что знает: его место там, а не в Нью-Йорке.

■

Автор книги, Сельсо Карунунган, хорошо известен как у себя на родине, так и за ее пределами. Долгое время он был редактором прогрессивного журнала «Грэ́фик», опубликовал много рассказов и два романа. Роман «Как настоящий мужчина» переведен на многие языки мира. По словам Карунунгана, он хотел показать в нем, что «дома или за границей, в городе или в деревне филиппинцы всегда в своем сердце остаются филиппинцами». Это ему удалось, и именно этим объясняется популярность романа во многих странах мира.

И. Подберезский

ЧАСТЬ 1

В РОДНОМ КРАЮ…

В родном краю векам равны мгновенья,

Здесь дружба с солнцем и водой светла,

И жизнь – весенних ветров дуновенья,

Любовь стократ нежна и смерть мила.

Хосе Рисаль

ГЛАВА 1

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Непостижимо, но первая любовь в нашей семье всегда начиналась с того, что кто-то из нас падал или на него что-то падало. Мысль эта поразила меня, когда первая любовь пришла и ко мне. Всю ночь не смыкал я глаз. Уже петухи прокричали, мама встала готовить отцу завтрак, а я все думал и думал.

В те дни, когда еще был жив дедушка, он любил между приступами кашля рассказывать о приключении, которое пережил в свои пятнадцать лет. Искупавшись, он крепко заснул на берегу реки. Внезапно налетел ветер. Сильный порыв сорвал с пальмы кокосовый орех, и он, как ядро, ударил его в левое плечо. Дедушка вскрикнул от резкой боли. Неожиданный крик привлек внимание девушек, купавшихся за поворотом реки, и, накинув саронги^[1], они помчались на помощь. Среди прибежавших оказалась девушка, которая, к своему ужасу, обнаружила, что все еще держит платье в руках. Дедушка увидел ее и мгновенно забыл о боли.

Через год она стала нашей бабушкой.

Когда моему отцу исполнилось шестнадцать лет, он упал в стремительные воды порожистой речки Малами́г. Спас его местный рыбак. Отец очнулся от нежного и теплого прикосновения: дочка рыбака перевязывала его раненую голову. Девушка была само очарование.

Открыв глаза, отец решил, что он уже в раю и над ним склонился ангел.

За долгие годы отец понял, что живет отнюдь не в раю, но продолжает верить, что девушка была ангелом. То была моя мать.

Теперь о дяде Сиа́но. Как только тетя Кла́ра уходит на базар, он любит повторять, что в семнадцать лет так обезумел от любви, что упал тетушке прямо в руки.

– Не знаю, что меня толкнуло, – признавался он, – но до сих пор я не могу вырваться из этих рук.

Отец начинал давиться от смеха, а мать сердилась и бросала грозные взгляды то на отца, то на дядюшку. Тетя Клара была ее единственной сестрой.

И вот пришел мой черед.

Был воскресный день. Я заработал несколько песо^[2], продав скорлупу кокосовых орехов. У нас на Филиппинах ее покупают для натирки полов. До праздника святого покровителя нашего города оставалась всего неделя, и скорлупа шла нарасхват: все жители чистили и приводили в порядок дома.

Наконец-то я решил осуществить план, задуманный несколько недель назад. Сбежав с уроков в приходской воскресной школе, я в душе посмеивался над беднягами, которые вынуждены сейчас сидеть в школе и слушать рассказы отца Себастья́на о бушующем море и Иисусе Христе, шагающем по волнам, о дожде из хлебов и рыб или о небесных ангелах, что будут встречать нас после смерти у врат рая, если мы, конечно, этого заслужим.

Был чудесный январский день. На небе ни облачка. Само счастье позвякивало монетами у меня в кармане, и я забыл про свои короткие штанишки, которые ненавидел всей душой, – мне уже было тринадцать лет. Я направлялся в город, представляя, будто я настоящий храбрый мужчина – как Дельфи́но. У дядюшки Дельфино было двенадцать детей и четыре ружья. Это он хохотал громче всех, когда наш старый толстый отец Себастьян после длинной проповеди о падших ангелах грохнулся возле алтаря. Даже грозный взгляд жены не мог остановить дядюшку Дельфино.

Там, где тропинка сворачивала на главную дорогу провинции, стоял небольшой кабачок. У дверей его всегда спала белая, тощая, облезлая собака. Я решил заглянуть в кабачок, съесть рисового кекса и выпить салабата^[3]. Кабачок был полон. На меня пахнуло крепким табаком и запахом бойцовых петухов. Только что кончились петушиные бои. Счастливчики с петухами в руках радостно смеялись, громко распевали песни и время от времени пускали густые струи табачного дыма в своих петухов.

Проигравшие, их нетрудно было отличить по убитым петухам, валявшимся рядом, угрюмо сидели по углам, нервно кривя губы при каждом взрыве смеха или громком пении. С их уст порой срывались злобные ругательства.

Среди них я заметил нашего соседа Пе́дро. Обрадовавшись, что в незнакомой толпе есть хоть один друг, я направился к его столику. В тот миг, когда я садился на плетеный стул, кто-то выдернул его из-под меня, и я грохнулся на пол, сверкнув голыми ногами в коротких штанах. Взрыв хохота был что гром хлопушек в дни фиесты^[4]. Даже мрачная компания друзей Педро не удержалась от смеха, им вторил пронзительный крик петухов.

Я растерялся. Лицо мое пылало, пот катился градом. О, если бы здесь оказался дядя Дельфино с одним из четырех ружей, или отец со своим длинным ножом, или хотя бы тетя Клара с острым, как бритва, языком!

Поднимаясь с пола, я услышал девичий голос:

– Как вам не стыдно, вот скоты! Не обращай внимания, – сказала девушка, подходя ко мне. – Это не люди, а звери. Как напьются, так перестают понимать, где добро, а где зло. На, возьми щетку, почисть штаны.

В ее голосе звучало участие. Казалось, едкий дым и петушиная вонь мгновенно испарились, словно пахнул свежий ветерок с полей созревшего риса.

Девушка была удивительно хороша собой. Я подумал об ангелах, о которых сейчас наверняка рассказывает отец Себастьян в воскресной школе.

– Меня зовут Роза, а хозяйка кабачка моя мать, – сказала, улыбаясь мне, девушка.

О ангелы на небесах, понятно теперь, почему люди так стремятся попасть в рай!

– Вы знакомы с отцом Себастьяном? – отважился я вступить в беседу.

– Нет. А что?

Я почувствовал, что сморозил глупость, и смутился.

– Мисс Роза, – промямлил я, – спасибо вам. Меня зовут Криспи́н, а отец мой работает на кокосовых плантациях у испанца.

– Так, должно быть, ты сын манга^[5] Тома́са? – И глаза ее блеснули, как новые серебряные монетки. – Я знаю его.

– До свидания, мисс Роза, вы были так добры.

Сердце мое наполнилось неизъяснимым чувством. Помню, как я был счастлив, когда этот бородатый жадюга манг То́нио заплатил нам хорошие деньги за кокосы. Так вот сейчас я был счастлив еще больше.

Тощая белая собака у дверей вызывала жалость, я легонько погладил ее по голове. Пес завилял хвостом.

По дороге домой я радостно напевал:

Ангелы поют на небесах,

Пусть в сердце мое придет любовь.

Я вспомнил об отце Себастьяне, и мне стало жаль его. Я так часто сбегал с его уроков, а однажды в душе даже смеялся над ним, когда тот плел небылицы о дожде из хлебов и рыб. «Не иначе, как с утра хлебнул лишнего», – решил я тогда.

Ночью мне не спалось. Я крутился на матраце, наблюдая, как с заднего двора с дерева камачили^[6] в комнату залетают светлячки. Они мерцали, будто свечи на пасхальном шествии, когда вся деревня перед восходом солнца выходила на улицу. Часть мужчин изображала святых, а впереди всех выступала «дева Мария» – самая красивая девушка деревни. Ее всегда выбирал отец Себастьян. А дядюшка Дельфино всегда ворчал при этом, считая, что отец Себастьян ничего не смыслит в красивых девушках.

– Зато священник предостаточно знает о деве Марии, – обычно говорила мать.

Все начинали смеяться. Мама когда-то тоже изображала деву Марию.

Я решил, что в этом году выберут Розу. Ее улыбка, глаза, вся она с ног до головы – вылитая дева Мария.

Теплая рука коснулась моего плеча, и я услышал ласковый мамин голос:

– Что тревожит тебя, сынок?

– Ничего, мама. У тебя, случайно, не осталась фотография, где ты изображаешь деву Марию?

– Господи Иисусе, что это взбрело тебе в голову, да еще ночью?

Я был рад, что в темноте она не видит моей улыбки. Хотелось, чтобы мама сама без моих слов поняла, что творится у меня в душе. В голове стоял шум, подобно тысячеголосому хору зрителей петушиных боев, когда в смертельной схватке один петух яростно кидается на другого.

– Ты не поймешь меня, – сказал я, убежденный, что мужчину может понять только мужчина.

– Тебе бы лучше поспать, сынок, а утром хорошенько искупаться.

Теплая рука соскользнула, стало холодно, и я уснул.

Наутро за завтраком все разговоры были только обо мне. Мама снова захотела узнать, что же мне так мешало спать.

– В голове стоял какой-то звон, – сказал я, втайне надеясь, что мама все же догадается.

– Москиты! – воскликнул отец и засмеялся.

Я почувствовал, что потолок вот-вот рухнет на меня.

– Не думаю, – возразила мама. – Ему нужно выкупаться, и все.

С меня довольно. Не только потолок, но и пол стал ходить ходуном.

– Нет, купанье не поможет, – вмешался дядя Сиано: как всегда, он был настроен на философский лад. – Ему нужно принять слабительное, съел что-нибудь несвежее. Уж не это ли повредило тебе, малыш?

Все опять засмеялись. «Разрази его гром!» – выругался я про себя. Торопливо глотая завтрак, я старался ни на кого не глядеть. А потом, выбежав из дома, помчался на задний двор, перепрыгнул через грядку редиски и оглянулся. Все сгрудились у окна и смотрели мне вслед. Женщины качали головами, отец улыбался, а дядя Сиано хитро подмигнул мне. Я кинулся в речку и долго не вылезал из воды.

В тот вечер я вновь отправился к кабачку у дороги. Я стоял и наблюдал, как Роза обслуживает посетителей. Заметив меня, она сразу же направилась в мою сторону.

– На тебе сегодня отличные штаны, – заметила она.

В глазах у меня потемнело. Она все помнила: и мое вчерашнее падение, и короткие штаны. Стало стыдно, я не мог вымолвить ни слова.

– Что ты закажешь? Рисовое печенье? Салабат?

Передо мной вновь возник образ девы Марии, в голове зашумело; я понял, что пропал.

– Пока вы раздумываете, молодой человек, я обслужу других.

И она направилась к высокому, крепкому парню с усами, что сидел за соседним столиком. Тот сделал заказ, и она принесла стакан ба́си – крепкого вина из сахарного тростника. Они заговорили о чем-то. Роза ему улыбалась. Это было нестерпимо. О, если бы кто-нибудь сейчас выдернул из-под меня стул, чтобы снова я оказался на полу! Минуту спустя Роза вернулась и поинтересовалась, что же я надумал. Я взглянул на соседний столик и, как настоящий взрослый мужчина, произнес:

– Стакан баси, пожалуйста. – Сердце бешено колотилось. Столь отважного заявления мне делать еще не приходилось.

– Сожалею, сэр, – сказала она, – но последний стакан баси взял Андре́с, вон тот джентльмен. Баси кончилось. Между прочим, разве ты не знаешь, что баси не для таких юнцов, как ты?

Да, это, пожалуй, похуже, чем когда на тебя обрушивается тысяча кокосовых орехов, Я закашлялся. На меня пристально смотрели черные глаза. Не глаза, а глубокое озеро в кратере вулкана возле соседнего города. Черные, спокойные, такие загадочные, что даже этот философ дядя Сиано не смог бы разгадать, что таится в их глубине.

– Не думайте, что я такой уж маленький, – пробормотал я. – На мне… последние короткие штаны, скоро я буду носить брюки. – Голос мой становился увереннее. – Я думаю, что ненамного моложе того парня – его, кажется, зовут Андрес?

– Андрес? – усмехнулась Роза. – Да ему уже пора жениться и иметь детей!

Гром небесный! Пора жениться! Иметь детей! Я храбро взглянул на нее и важно изрек:

– Я тоже могу жениться, как вы догадываетесь, и иметь детей, если нужно. Поверьте, мисс Роза, я уже не ребенок.

Зачем я все это говорил? Я даже толком не понимал смысла этих слов. Но я больше уже не ребенок и хотел, чтобы она поняла это.

Роза расхохоталась. Она смеялась и смеялась, поглаживая меня по голове.

– Ой, малыш, ты еще маловато рису съел!

В тот день я заказал рисовое печенье и салабат, но половину оставил на столе. Настроение испортилось, и ушел я сердитым. Я было хотел пнуть белую собаку, но вместо этого выругался:

– Тысяча чертей! Да поразит их гром и молния!

За ужином мое плохое настроение не осталось незамеченным.

– У него горячая голова, – сказал отец.

– Нет, Томас, не голова, – вмешался дядя Сиано, – сердце. Он влюбился.

– Перестаньте болтать, – вступилась мама, собирая со стола посуду. – Утром он выкупается, и все пройдет.

Я молчал. Им меня не понять, но я уже знал, что в таких случаях лучше промолчать.

Ночью попробовал я заговорить с дядей Сиано.

– Дядюшка, – начал я, – а что, это очень трудно – жениться и иметь детей?

– Ничего себе! О чем это ты болтаешь?

– Ну пожалуйста, дядюшка, я доверяюсь только тебе.

– Хм, ну ладно. Жениться не так уж трудно, ты ведь знаешь, отец Себастьян мой приятель, а вот с детьми… дело потруднее. Детей может дать только бог.

– И папе дал? – задал я новый вопрос.

– А откуда же ты взялся? – рассмеялся дядя и разбудил уже посапывавшую тетю Клару.

– Сиано, – заворчала она, – тебе не спится, так дай хоть мне поспать!

– А тебе почему бог не дал много детей? – не унимался я.

– Я человек набожный, да вот твоя тетушка Клара, вместо того чтобы поговорить с господом богом, предпочитает поспать, – с легкой грустью заметил он и замолчал.

Я понял, что задаю слишком много вопросов. Лежа на матраце, я думал, как религиозность влияет на людскую судьбу. Теперь стало понятно, отчего у дяди Дельфино так много детей, ведь когда-то он пожертвовал церкви огромный колокол. Потом я рассмеялся, представив, сколько было бы у отца Себастьяна детей, если бы он мог жениться.