Текст книги "Как настоящий мужчина"

Автор книги: Сельсо Карунунган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Самой любимой передачей тети были пятнадцатиминутные радиоспектакли. Шли они ежедневно в полдень, серия за серией. По утверждению диктора, передачи шли благодаря любезности компании «Спрингсуи́т», производившей мыло.

В самый критический момент пьесы – например, когда героиня попадала в трагическую ситуацию из-за нелепого стечения обстоятельств: ее покидал возлюбленный и она принимала решение покончить жизнь самоубийством, – в пьесу вдруг врывалось пение:

Наше мыло – «Спрингсуит» —

Придает прекрасный вид:

Чтоб не наскучить вашим милым,

Мойтесь только нашим мылом.

Затем голос диктора приглашал послушать передачу на следующий день, тогда станет ясно, что произойдет с героиней.

Тетя Салли часами размышляла над передачей и даже консультировалась со мной, расстанется героиня с жизнью или нет.

Я отвечал, что не знаю, меня самого начинала беспокоить судьба девушки.

Я втянулся в радиопередачи и с нетерпением ожидал очередные пятнадцать минут драмы.

Героиня не рассталась с жизнью. Верная подруга неопровержимо доказала, что возлюбленный не был виноват. Героиня поступается своей гордостью и решает ехать к возлюбленному в его студию в Гринич Ви́ллэдж. Там она узнает, что расстроенный возлюбленный исчез, не оставив адреса. Убитая горем девушка чуть не попадает под машину на улице, все мысли ее о трагической любви. По пути домой она видит аптеку, ей приходит в голову мысль купить крысиного яду…

Снова девичий голос под нежную музыку призывает пользоваться «Спрингсуитом» и смывать грязь только мылом этой фирмы.

В тот день ни тетя, ни я почти не прикоснулись к обеду, хотя был «цыпленок адобо» и жареный рис с «сосисками Бильбао», я их просто обожал. Мы не находили себе места: не терпелось узнать: героиня купила яд травить крыс или отравить себя?

На следующий день тетя Салли забежала в магазин всего на несколько минут – боялась опоздать на радиопередачу. Диктор вкратце рассказал, что происходило в предыдущих сериях, и мы услышали тяжелые шаги: героиня возвращалась домой. Она положила крысиный яд на стол, мы замерли.

Тут героиня заговорила сама с собой. Она вспоминала счастливые минуты любви, особенно в душу ей запал день, когда она и возлюбленный попали под дождь. Они укрылись его плащом и все же вымокли до нитки. Это было такое счастье, что девушка разрыдалась. Наконец героиня задает решающий вопрос: «Женщина я или крыса?»

В доме стояла такая тишина, что был слышен каждый удар сердца тети Салли. Оно билось, как барабан моро в дни войны.

Перед девушкой вопрос стоял ребром: если она женщина, то должна навеки остаться старой девой, если крыса – то принять яд. Ее размышления прервал телефонный звонок. Звонок был не по пьесе, а настоящий у нас в доме. Не успел я попросить святого Криспина, моего патрона, чтобы тетушка не посылала меня к телефону, как та уже это сделала. Сердце рвалось на части, хотелось узнать о решении девушки: остаться старой девой или крысой, но нужно было идти. В душе на мгновение вспыхнула ярость: ведь тетя явно знала, что звонят не мне – кто меня знал в Нью-Йорке? – и все же заставила идти к телефону.

Я поспешно поднял трубку. Конечно, спрашивали тетю Салли. Я позвал тетю, но та ждала решения девушки. Я заорал:

– Это вас, тетя Салли!

Она подошла к телефону, недовольно бурча:

– Не могут позвонить, когда я не занята!

Я бросился на кухню, где стоял приемник, и попал как раз на пение: «Наше мыло – «Спрингсуит»…» и так далее.

Развязка была упущена. Мое огорчение трудно описать. Появилась разгневанная тетушка. Глаза ее метали молнии.

– Кто бы, ты думал, звонил? Миссис Тори́био! Звонила просто так, от нечего делать!

Она захватила конец песенки и беспомощно уставилась на приемник.

– Убила она себя или нет?! – в отчаянии воскликнула тетя.

– Не знаю. Я прибежал, а девушка уже пела свою мыльную песенку.

– Эта госпожа Торибио невыносима! – возмутилась тетя Салли. – Звонить по пустякам, да еще в абсолютно неподходящий момент!

Снова зазвонил телефон.

– Послушай, Крис! – сказала тетя и начала прибирать на столе.

Я пошел к телефону. Вновь госпожа Торибио и опять спрашивала тетушку.

– Вас, тетя.

На сей раз тетушка направилась к телефону спокойно. Я наблюдал за ней. Она взяла трубку, и лицо ее мгновенно преобразилось. Губы скривились, будто она вот-вот скажет что-то обидное. На мгновение она потеряла дар речи, потом грохнула трубку и закричала.

Я решил, что произошло что-то ужасное. Наверное, госпожа Торибио околдовала ее. Я приблизился к тете и робко спросил, что произошло.

– Проклятая болтунья! – с дрожью в голосе произнесла она. – Хочет доконать меня!

– Что случилось?

– Это подло! Звонит и говорит, что она, мол, так хотела поговорить со мной, что забыла включить свою любимую радиопередачу. Если я слушала радиодраму, не знаю ли я, чем все кончилось, проглотила героиня крысиный яд или нет?!

Несколько дней я знакомился с городом, ходил с тетей по магазинам и на рынок. Супермаркет^[36] в соседнем квартале произвел на меня удивительное впечатление – чего там только не было! Решить, какую сделать покупку, и то уже была целая задача. Я в жизни не видел такого количества сластей, чеснока, свежего мяса и консервов, бутылок с содовой водой. Как только они все это прячут на ночь?

Достаточно было взглянуть на покупки тети, чтобы определить, в каком она настроении. Если была счастлива и довольна жизнью, то накупала свежие продукты, содовую воду и красивые разноцветные салфетки. Когда же была не в духе, сердитая или усталая, то брала несколько банок консервов и рулоны туалетной бумаги.

С базара мы зашли в аптеку на углу Бродвея и 72-й линии. Аптека, как и супермаркет, – просто фантастика! Это огромный магазин, где есть даже ресторан. В книжном отделе продавались маленькие книжечки знаменитых авторов вроде «Трагедий» Шекспира или Библии на английском языке. В кондитерском можно было купить лимонные драже, в табачном – табак и лезвия к безопасной бритве. Рядом был гигантский отдел, где продавались электрические лампочки, огородные инструменты, занавеси, удобрения, игрушки, пластиковый бассейн для купания детей – одним словом, все, что нужно человеку на все случаи жизни. Правда, я что-то не видел там гробов. И, наконец, в тесном уголочке, еле заметном за игрушками и верхней одеждой, будто сам хозяин магазина стыдился его, приютился отдел, где продавались лекарства.

– Почему магазин называется аптекой? – спросил как то я тетю Салли, когда мы покупали аспирин и бутылку магнезии.

Она наклонила голову, пожевала губами, внимательно посмотрела на удобрения и игрушки, что были выставлены в соседнем отделе, потом без долгих слов схватила меня за руку и прошипела:

– Идем отсюда, Крис! Я себя плохо чувствую.

Так до сего дня я и не знаю, почему американцы называют такие магазины аптекой.

ГЛАВА 12

ВИЗИТ В БРУКЛИН

Дело было вечером в субботу. Мы помогали тете мыть посуду на кухне после ужина. Дядя вдруг спросил, когда я собираюсь навестить стариков своего друга.

– Родителей Ричарда Купера?

– Да.

– В любое время, – заметил я, вытирая маленький соусник. – Мне их очень хочется повидать.

– Я могу тебя подвезти, только надо выбрать субботний или воскресный день, а может быть, какой-нибудь праздник.

– А ближайшая суббота тебе не подходит?

– Надо взглянуть на календарь, – ответил дядя, осторожно опуская на стол тяжелое деревянное блюдо, он его только что тщательно вытер.

Мы направились в кладовку. Чего там только не было: веники, тряпки, веревки, краски, куча разных инструментов, а на внутренней стороне двери висел любимый дядин календарь с цветной фотографией обнаженной девушки. На ней были только сандалии и шляпа-сомбреро. Под фотографией красовалась надпись:

СУВЕНИР

САМОГО КРУПНОГО МЯСНОГО МАГАЗИНА МАКА.

Только здесь самое лучшее мясо по ценам, возбуждающим аппетит.

Посетите нас и вы убедитесь сами!

Распространяется бесплатно.

Пока я размышлял, какое отношение имеет голая девушка к мясному магазину, указательный палец дяди скользил по числам, добираясь до ближайшей субботы. Вдруг он резко обернулся и воскликнул:

– Все дружно ахнули! Салли! Ты знаешь, что в четверг День благодарения?!^[37]

Он повторил свое обращение трижды, пока тетя не откликнулась и не подтвердила, что действительно в ближайший четверг День благодарения.

Она поставила последнюю тарелку на полку над раковиной, вытерла руки и наконец повернулась к нам.

– Вы, мужчины, никогда не помните важных дат, – сказала она спокойно.

– Ха! – воскликнул дядя, шагая вокруг стола. – Я прекрасно помню дни получки. Может, не так?

Тетя со вздохом села на софу-кровать и подобрала под себя ноги. Под тяжестью ее тела загудели пружины.

– Отлично. Можете ехать в День благодарения, вполне подходящий для визита день. А ты не работаешь в четверг?

– В отеле банкет, но я найду замену.

– Ты же потеряешь деньги, если не пойдешь на работу, – заметил я.

– День благодарения раз в году, – важно сказал дядя, – в этот день мы благодарим бога, можно и не работать.

– Спасибо, – обрадовался я.

– Во-первых, никаких «спасибо», – заметил дядя. – День благодарения еще не наступил.

– Браво, браво! – засмеялась тетя.

Дядя Пит подсел к ней на софу. Пружины софы на сей раз промолчали.

– Крис, включи радио, – попросил дядя, – у меня появилось настроение.

Он нежно поцеловал жену. Та положила ему на плечо голову и замерла в ожидании музыки. Я направился включать приемник. Радио заговорило внезапно. Раздался мужской голос, низкий до жути: человек призывал выслушать историю о белокуром привидении и повел речь про склеп.

– Выключи! Выключи! – завопила тетя, вскакивая с софы. – Любовь умирает в этом доме.

– Не выключай, – спокойно заметил дядя, – поймай другую станцию.

Я повиновался; раздалась нежная, мягкая лирическая мелодия. Тетя снова положила голову на плечо дяде, тот обнял ее за талию. Она закрыла глаза и улыбнулась. Вдруг приятная улыбка на ее лице сменилась гримасой. Тетя открыла глаза и впилась в лицо дяди. Он храпел.

– Воистину, – взолнованно сказала она, – любовь умирает в этом доме!

Громкое восклицание разбудило дядю. Он удивленно поднял брови:

– Что случилось, дорогая? – Глаза тети все еще метали молнии, но он нежно привлек ее к себе, поцеловал в щеку, затем в губы. – Ты что-то сказала, дорогая?

Она вздохнула, качнула головой, глаза ее повеселели.

– Ничего, дорогой, – пробормотала она, снова закрывая глаза и улыбаясь. – Тебе показалось.

Я почувствовал смущение и ушел. Разделся и улегся в постель. Вечер выдался на славу. Я зевнул и мгновенно уснул.

Проснулся я часов в восемь. Дядя уже сидел в гостиной, обложившись воскресными газетами. Увидев, что я встал, он махнул рукой и предложил выбирать, что нравится. Я в раздумье почесал шею: на чем же остановиться?

– Моего образования хватает только на газеты, – продолжал дядя, не дожидаясь ответа.

Он был большой любитель приложений, особенно воскресных. Я сел возле него на пол и начал рассматривать разбросанные вокруг газеты.

– Это что, только одна газета?

– Да, «Са́нди таймс».

Одна газета! Я недоверчиво покачал головой. Читать ее можно целый год! Если дядя каждую неделю прочитывает такую газету, он куда образованнее наших учителей из баррио, те читали только контрольные работы, учебники да исправляли ошибки.

– А что ты с ней делаешь, как прочитаешь? – спросил я, вспомнив о тете Кларе.

У той всегда не хватало обертки, и она заворачивала рыбу в банановые листья. Одной «Санди таймс» ей хватило бы на неделю. Только я было собрался поведать дяде о проблеме тети Клары с бумагой, как из кухни появилась тетя Салли.

– Мы, как всегда, отправляемся в церковь к одиннадцати часам, – сказала она, поглядывая в мою сторону. – В одиннадцать главная месса. Она, правда, дольше обычной, но в ней больше музыки и песнопений.

Дядя оторвался от чтения:

– Мне нравится главная месса. Может, я и не религиозный человек, но люблю хорошую музыку.

– Как не стыдно! – осуждающе заметила тетя. – Что церковь тебе – Карнеги-холл^[38]?

Она была до крайности возмущена замечанием дяди Пита. Тетя была религиозна почти как мама.

Дядя только хмыкнул и вернулся к газете:

– Люблю читать «Спрос – предложения»! Самые лучшие в мире новости!

– Не увиливай! Помни: месса ровно в одиннадцать. – И тетя ушла, сердито бурча под нос еще что-то. Перед тем как идти в церковь, она решила приготовить обед, чтобы не возиться после службы…

Главная месса тянулась больше часа. Проповедь читал заезжий священник из Европы. Ему, видно, было трудно говорить, а мне, конечно, понимать его английский язык. Мы вышли из церкви только в 12.15. Страшно хотелось пить и есть.

Тетя за десять минут разогрела лапшу, креветки и ветчину с китайскими овощами. Мы жадно набросились на еду и почти не обсуждали проповедь, в которой шла речь о небесном рае, семенах горчицы и хлебе.

Куперам дядя позвонил после обеда. К телефону подошел сам отец Ричарда. Он обрадовался звонку, сказал, что очень хочет повидаться со мной и что День благодарения – самый удачный день. Он просил всех нас – и дядю и тетю – приехать к ним в Бруклин к обеду.

Дядя тут же позвонил другу и попросил подменить его в четверг.

День выдался солнечный, но холодный. Дядя посоветовал одеться потеплее.

– Мы отправляемся в заморское путешествие, – с улыбкой заметил он, – будь готов.

Он говорил так, будто нам и впрямь предстояла экспедиция за Полярный круг, где северное сияние – единственное доступное людям зрелище.

Я надел два свитера – один под рубашку, другой поверх. Никогда я еще не одевался так, но я никогда не бывал и в Бруклине. Я вспомнил, как сказал Дон-Кихот, садясь на лошадь: «Человек, хорошо подготовивший себя, уже выиграл половину сражения». В двух свитерах и шерстяном пальто я чувствовал себя закованным в латы. На голове красовалась кепка, а на ногах – шерстяные носки́ оливкового цвета. Носки имели свою историю. Их подарил мне в Сан-Пабло один джи-ай^[39]. Он утверждал, что сражался в носках на Соломоновых островах, в Новой Гвинее и на Лейте. Они всегда приносили счастье. Он стал таким щедрым после того, как я свел его к мангу Тебану, хозяину бара. Я, конечно, долго отказывался: солдату еще предстояло отправиться в Токио, но он все же настоял на своем.

– Бери, солдат, – говорил он, – ты дал мне возможность неплохо повеселиться, я же дарю тебе удачу.

С тех пор я всегда надевал эти носки, когда вставал вопрос жизни и смерти, – например, выпускные экзамены в школе. Как только я появился в носках на экзаменах, ребята меня подняли на смех. Носки оказались не только велики, но они были слишком теплыми для нашего тропического климата. Тем не менее, когда я сдал экзамены, а кое-кто провалился, уже смеялся я, причем громче, чем гудок, возвещающий усталым рабочим, что пробило пять и рабочий день окончен. Пара оливковых носков начала приносить удачу и мне…

Куперы жили на Фра́нклин-авеню. Дядя глубокомысленно заметил, что найти дорогу в Бруклине немыслимое дело.

– Когда люди приезжают в Бруклин, – заявил он, – они никогда не могут найти дорогу обратно, поэтому там живет так много народа.

Все же найти дом Купера не составило большого труда: он был неподалеку от стадиона «Эббетс филд», где выступала «До́джер», знаменитая бейсбольная команда, и дяде приходилось бывать здесь раньше. Он не был заядлым болельщиком, но с удовольствием заезжал на «Эббетс филд».

– Такое же кровавое и увлекательное зрелище, как драка боксеров, – добавил он, сворачивая с главной дороги на Франклин-авеню.

Дул сильный ветер, он срывал с деревьев мертвые листья, и, падая на землю, они шуршали, как спелые колосья риса, трущиеся друг о друга на ветру. Я пристально вглядывался в деревья: пожелтевшие листья, кривые черные ветки, ни цветка, ни плодов. Почему солдат, о котором я читал в книжке еще в Сан-Пабло, так долго распинался о дереве из Бруклина?

Мы приехали к Куперам часам к четырем. Солнце стояло еще высоко, на светло-голубом небе не было ни облачка, но от дыма заводских труб в воздухе стояла серая дымка. Их дом ничем не выделялся среди двухэтажных кирпичных домиков, стоявших на Франклин-авеню да и на других бруклинских улочках, по которым мы проезжали. Все они были на одно лицо, словно строил их один мастер: с небольшими окошками и каменными ступеньками у входа, под окнами крохотный палисадник с одиноким вечнозеленым деревцем и урной для мусора. Домики теснились друг к другу, их разделяла только небольшая железная сетка между садиками.

Мы вышли из машины, и дядя поднялся на верхнюю ступеньку. «Где почтовый ящик, там и вход», – сказал он сам себе и дважды нажал кнопку. В доме раздался звонок, послышались шаги. В окошке появилась голова и исчезла.

Тетя проверила, на месте ли шляпка (ветер был довольно сильный), и натянула ее чуть ли не на нос, затем поправила коричневый пояс пальто.

Дверь отворилась, показался человек, которого мы видели в окошке.

– Мистер Алонсо? – приветливо спросил человек. – Меня зовут Джо́рдж Купер, я отец Ричарда.

Это был высокий и стройный для своих пятидесяти лет человек со светло-каштановыми, как у Ричарда, волосами, в клетчатой рубашке с расстегнутым воротничком. Сквозь ворот на груди виднелись волосы. Протягивая руку, он улыбнулся.

– Здравствуйте, мистер Купер. – И дядя пожал протянутую руку. – Моя жена.

Тетя улыбнулась и тоже пожала руку. Встреча выглядела слишком деловой.

– Я полагаю, это дружок Ричарда? – сказал мистер Купер, похлопывая меня по плечу.

Моя голова едва доставала ему до плеча. Я в свою очередь тоже улыбнулся.

– Прошу, господа, в дом, я представлю вас семье, – сказал мистер Купер, отступая в сторону и указывая жестом дорогу.

– Благодарю вас, сэр, – ответил дядя, а тетя Салли вновь поправила пояс.

Мы вошли в переднюю с низким потолком.

После резкого ветра в доме показалось удивительно тепло и уютно. На окнах висели розовые занавеси, а пол сверкал кафелем. Возле каждого стула лежал коврик. Нас встретила миссис Купер в зеленом переднике с кружевными оборками. Она оказалась крупной, как муж, дамой со светло-голубыми глазами. «Глаза Ричарда», – мелькнуло у меня. Улыбнувшись одними губами, она всем пожала руку, а затем помогла тете снять пальто. За дядей ухаживал хозяин дома, я же пальто снял сам и передал хозяйке дома.

Наконец все расселись.

– Итак, – начал мистер Купер, крепко сжав ручки кресла, – как прошло ваше путешествие?

– Все нормально. – Я почувствовал себя в огромном мягком кресле совсем маленьким.

Миссис Купер села на пуф у кресла мужа и больше не сводила с меня светло-голубых глаз.

– Скоро придет наша дочь, – вступила она в разговор. – Кри́сси пошла за нашими друзьями, они тоже хотели бы повидаться с Крисом.

– Мне Ричард рассказывал о Крисси, – заметил я, испытывая непонятное волнение, у меня даже начали холодеть руки. – Он рассказывал о всех вас.

В доме воцарилась тишина, как в опустевшей церкви.

Мать Ричарда крепко сжала зубы, а отец не сводил с меня немигавших глаз. В комнате раздался какой-то странный звук, будто билось старое усталое сердце: это миссис Купер механически постукивала рукой по ручке кресла.

– Почему они так задерживаются? – прервала она наконец тягостное молчание. – Я говорю о Крисси и Доне.

Я вспомнил о своей сумке, там лежали подарки для Куперов.

– Я тут привез кое-что для вас, – и начал непослушными руками открывать сумку. – Это прислали мои родители.

– Ну зачем же?! – произнесла миссис Купер.

– Ничего, мадам. – Я постарался выдавить улыбку. В окно ударил ветер, задребезжало стекло. Я достал сверток, прочитал написанное там имя и передал матери Ричарда перламутровые сережки. – Это вам, мадам.

– Прелесть, – чуть слышно прошептала она. – Посмотри, Джордж, они… действительно прелестны.

Мистер Купер улыбнулся:

– Да, Клара, они очень милы.

Я достал шлепанцы и передал их мистеру Куперу.

– Из настоящей рисовой соломки, – пояснил я.

Тот сразу скинул ботинки и начал примерять домашние туфли.

– Как вы узнали мой размер? – удивился он.

– Ричард говорил, что вы носите туфли, как у него.

Мистер Купер поднял левую ногу и стал с интересом рассматривать туфли.

– Посмотри, Клара, из настоящей рисовой соломки! Наверное, единственные во всем Бруклине, – и улыбнулся неожиданно пришедшей мысли.

Миссис Купер промолчала. Руки ее судорожно сжимали сережки.

Наконец появился подарок и для Крисси – сумка из манильской пеньки с вышитым именем: «Крисси».

– Вышивала Мария, моя сестра, – сказал я, передавая сумку.

– Отчего они так задержались? – забеспокоился и мистер Купер. – Клара, ты не позвонишь Дону?

– Они наверняка уже вышли, – ответила та, но все же поднялась и направилась к телефону.

В сумке оставался последний пакет.

– А это для Мэ́ри-Энн, – достал я красно-желтые деревянные босоножки. – А где она сама?

– Сейчас будет, – поспешил с ответом мистер Купер. – Крисси побежала за Доном и за ней.

Дядя Пит блаженно вытянул ноги и взглянул на шлепанцы Купера, они ему явно нравились. Тот перехватил его взгляд и заметил:

– Чудесные туфли, – и вновь приподнял ногу.

– Право, они очень милы, – поддержала тетя, смущенно улыбаясь.

Тут появилась миссис Купер:

– Вся задержка из-за Мэри-Энн, я ее еле уговорила прийти.

– Не понимаю, – воскликнул мистер Купер, – в конце концов, все случилось так давно!

Я понимал Мэри. Она все еще помнила Ричарда, не хотела смириться с его гибелью. Не каждый день встречаются такие люди, как Ричард. А как он ее любил! Я знаю. Сколько раз он рассказывал о ней, показывал ее фотографию, она всегда лежала у него в бумажнике. Однажды я застал его, когда он целовал фотокарточку; меня он не видел. Я понял, как сильно он любил свою Мэри.

Мистер Купер поднялся, отодвинул в сторону ботинки и торжественно провозгласил:

– Могу ли я предложить своим гостям что-либо выпить?

– Ну что вы, сэр, не беспокойтесь, – смутился дядя.

– Нет, нет, – возразил отец Ричарда. – Пива, виски, сидра? Он очень хорош в это время года.

– Мне, пожалуйста, пива, – согласился дядя.

– А мне сидра, – пожелала тетя.

– А что будет пить молодой человек? – повернулся ко мне мистер Купер.

– Сидр, я думаю, сэр, – ответил я в некотором замешательстве. Сидра я не пробовал, но решил: коль его выбрала тетушка, наверняка он не крепкий, что-нибудь вроде нашего салабата.

– Превосходно, – одобрил хозяин дома, – одно пиво, два сидра.

Миссис Купер поднялась с кресла и сказала, что пойдет на кухню, займется индейкой.

– Чувствуйте себя как дома, – добавила она.

В комнате мы остались одни. Тетушка подтолкнула дядю Пита:

– Посмотри на обои, до чего приятен розовый цвет! Он приносит счастье.

– Но мы же делали ремонт только в прошлом году, – недовольно возразил дядя, взглянув на обои.

– Я не об этом. Я хочу сказать…

Тут раздался звонок. Тетя взглянула в окошко, ее кресло стояло рядом, я тоже повернул голову, но ничего не увидел.

– Должно быть, они! – воскликнула миссис Купер, поспешно направляясь из кухни в переднюю.

За ней с подносом появился мистер Купер. Подав стаканы, он тоже заспешил в переднюю. Послышались голоса, и вот Крисси, Дон и Мэри-Энн входят в комнату.

Крисси оказалась долговязой девчонкой, примерно моего возраста, но выше ростом. Она сняла пальто, стали видны ее худые длинные ноги, «как бамбук», говаривал о таких ногах дядя Сиано. Она улыбалась. Меня удивили ее зубы, зачем-то перевитые проволокой. Глаза у нее были как у Ричарда, но волосы намного светлее.

Ко мне приблизился Дон:

– Ричард – мой кузен, мы росли вместе.

Он не был так высок, как отец Ричарда, зато значительно шире в плечах, черты лица грубее. Он попросил стакан пива, и Крисси убежала в кухню. Миссис Купер все еще возилась с их пальто в передней.

– Привет, – обратилась ко мне Мэри-Энн, дружески улыбаясь.

Она выглядела простенькой девушкой в темно-голубом с белыми горошинами платье, в туфлях на очень высоких каблуках. Несмотря на небольшой рост, она казалась удивительно стройной. Словом, почти такой, как ее описывал Ричард, даже лицо по сравнению с фотографией ничуть не изменилось. Тонкие губы, темно-карие глаза цвета хорошо просушенного красного дерева, на щеке ямочка.

– Это вам, – передал я ей босоножки.

– Ах! – вздрогнула она от неожиданности. – Не нужно было…

– Нет, нужно, – заметил я. – Ричард взял с меня слово, если я окажусь в Штатах, чтобы я не забыл и о вас.

Лицо ее сделалось пунцовым. Дрожащей рукой она взяла босоножки. У меня возникло ощущение, что я сделал какой-то ужасный промах, но какой – я еще не осознал.

– Померьте, Мэри-Энн, – попросил я.

Она медленно опустилась в кресло мистера Купера и подняла глаза на Дона. Тот примостился у ее ног, помог снять туфли и, как заправский приказчик из обувного магазина, ловко надел ей босоножки.

Выражение лица у Мэри-Энн было такое, будто она хочет сказать что-то до крайности важное, но все время себя сдерживает. Руки у Дона дрожали, но он старался держать себя молодцом.

– Подходит, в самый раз, – сказал он. – А как вы узнали ее размер?

– Ричард говорил, что ноги у моей сестры точно как у Мэри-Энн.

На Мэри невозможно было смотреть, она вся дрожала. Вдруг она разрыдалась.

– Я знала, что не следовало приходить…

– Ну, о чем ты говоришь, – стал успокаивать Дон, сжимая ей руки. – Все давно ушло в прошлое…

Она резко вырвала руки и обернулась ко мне. Глаза ее блестели от слез.

– Я ждала Дика! Ждала всю войну! – с невыразимой болью воскликнула она. – Клянусь, ждала упорно! Не всякая женщина может так ждать…

– Перестань говорить глупости, – раздраженно прервал ее Дон. Лицо его пошло пятнами.

– Не мешай, Дон. Я должна все сказать. Я долго ждала этого момента, дай наконец высказать, что накопилось на душе. Не прерывай, умоляю тебя!

Дон замолчал. Пытаясь разрядить напряженность, мистер Купер спросил Мэри-Энн, что она хотела бы выпить, но та даже не слышала вопроса. Она по-прежнему не отрывала от меня глаз.

– Ты был последним, кто видел Дика.

Я кивнул головой. Чувствовал себя я скверно.

– Мэри-Энн, – настойчиво повторил мистер Купер, – хотите выпить что-нибудь?

Но она вновь пропустила вопрос мимо ушей.

– Дик был прекрасным юношей, – продолжала она, – я любила его. Он уехал и забрал с собой мое сердце, но все годы он почти не писал мне, так, всего несколько строк. Несколько строчек…

Я старался не смотреть на нее. Глаза ее как будто проникали мне в душу, но что она там могла прочесть, было неведомо даже мне.

Из кухни появилась Крисси со стаканом, я намеренно повернулся в ее сторону. Дон сделал глоток и поставил пиво на пол у ног.

– На рождество, – продолжала Мэри-Энн, – он прислал из Австралии открытку. Это была последняя весточка…

– Он вспоминал вас с большой любовью, – вставил я, снова поворачиваясь к ней.

Зачем я произнес эту фразу, я сам не мог понять. Дика уже нет в живых, то, что говорит Мэри-Энн, касается только ее, это ее личное дело. Все же я решил помочь Мэри, ей станет легче, когда она узнает о большой любви Дика, может, он ей об этом никогда не говорил?

– Ричард рассказывал, что всю войну вы приходили к нему во сне. Клянусь, я даже видел, как он целовал ваш портрет!

– Я тоже любила его, хотя ждать было и не легко. Я осталась одна, совсем одна… Дон оказался добрым человеком, он скрасил мое одиночество, я полюбила его.

– Хорошо, дорогая, – сказал Дон, вновь опуская стакан на пол, – в конце концов, Крису нет никакого дела до наших отношений.

– Ошибаешься, Дон, – возразила Мэри-Энн. – Крис знал Дика, знал, что Дик любил меня. Я хотела бы, чтобы он понял меня. Если он поймет, мне станет легче. Значит, и Дик понял бы меня.

– Ну хорошо, продолжай, – махнул рукой Дон и принялся за пиво.

– Не каждая женщина способна так долго ждать, – грустно продолжала Мэри, качая головой.

Слава богу, она больше не смотрела в мою сторону. Мэри взглянула на окно, перевела взгляд на тетю Салли, затем на дядю, обвела взглядом всех, собравшихся в комнате.

– Дик не отвечал на мои письма. Я решила, он забыл меня. Трудно было понять, почему он молчит.

– Очевидно, был занят, – вставил Дон.

– Да вы же знаете, Мэри-Энн, что такое война, – поддержал его мистер Купер.

– Но моя бывшая школьная подруга Нэ́нси получала письма от своего парня чуть ли не каждую неделю…

– Я взгляну на индейку, – поднялась мать Ричарда, но никто не обратил на это внимания. Все взоры были устремлены на Мэри-Энн.

– Я говорила, – продолжала Мэри, – Дон был добр ко мне. Я полюбила его. Когда мне стало ясно, что Дик забыл меня, я стала близка с Доном, очень близка. Это произошло…

Я заерзал в кресле.

– Вы же знаете, – вздохнула Мэри-Энн, – я вышла замуж за Дона только после того, как Дик погиб на Филиппинах.

Стояла такая тишина, что я слышал свое сердце, оно стучало, как форточка на ветру. Дон вновь взял руку Мэри-Энн. Глаза ее были полны слез, но чувствовалось, ей уже легче, лицо стало спокойнее. Дон поднял ее с кресла и усадил рядом. Он откинул прядь волос, упавшую ей на лицо, и нежно поцеловал, потом бодро воскликнул:

– А ну, дорогая, покажи дяде Джорджу новые босоножки!

Она наклонилась и взглянула на ноги.

– Они на тебе просто очаровательны, – одобрил хозяин дома.

Я был с ним согласен. Мэри встала, подошла ко мне и поцеловала.

– Спасибо, Криспин, за подарок, спасибо тебе за все!

Я не мог вымолвить ни слова и только не сводил с нее глаз. Я вдруг понял, отчего любил ее Ричард, почему на ней женился Дон. Вот так бывает в жизни: вдруг что-то поймешь, а выразить словами не можешь.

Миссис Купер вернулась из кухни.

– Вот мы и стали лучше понимать друг друга, – начала она внушительно, – да возблагодарим господа бога…

– Ага, значит, приступаем к ужину! – весело воскликнула Крисси, потирая руки.

Я просто недоумевал, как же она будет есть с проволокой на зубах. Все двинулись в столовую с миссис Купер во главе. Мистер Купер вышагивал в соломенных шлепанцах, Мэри-Энн – в деревянных босоножках.

Миссис Купер вновь взяла на себя инициативу:

– У всех у нас сегодня есть за что благодарить господа бога…

– Кроме бедной индейки, – вновь влезла Крисси, и все, кроме миссис Купер, рассмеялись.

ЧАСТЬ 3

ПРИЛИВ, ТЫ У САМЫХ НОГ

Облако с запада, в тебе – солнце на полчаса,

Я с тобой – лицом к лицу.

Прилив, ты у самых ног! И с тобой я – лицом к лицу.

Уолт Уитмен

ГЛАВА 13

ЧУДО-СНЕГ

Снега я никогда не видел. У нас в деревне было только два времени года: дождливый сезон и сухой. В дождливый мы высаживали рассаду риса, а в сухой снимали уже спелые колосья. Снег для нас был чем-то непонятным, хотя мы о нем читали в книжках, видели в кино и даже распевали песенку «Снежное рождество».

В тихие лунные вечера старики любили рассказывать, как лет пятьдесят назад в нашем баррио с неба начал вдруг сыпаться лед. Люди в панике кинулись по домам. В старинной книге тагальских преданий говорилось, что лед с неба предвещает ужасное бедствие.