Текст книги "Урожай еще тот (СИ)"

Автор книги: Савва Гукай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Я вскочил, надел, что попалось под руку, и выбежал на участок.

В третьей зоне уже цвели три куста!

Бутоны раскрылись полностью, и каждый цветок был размером с мою ладонь. Лепестки были чёрными, но не мертвенно-чёрными, а особого бархатного оттенка, как зимнее небо за секунду до рассвета. По краям лепестков шла тонкая золотистая кайма, будто кто-то обвёл каждый тончайшей кисточкой. И еще они светились мягким янтарным светом.

Но запах все же был главным. Он просто куполом стоял над третьей зоной. Я подошёл ближе, и у меня закружилась голова от переизбытка аромата.

Добри стоял рядом с кустами. Он не ушёл в землю на ночь, я не ошибся вчера. Стоял, чуть наклонившись к цветам, и в его пустых глазницах что-то мерцало. Отражение? Или что-то другое? Окаменевший цветок в его левой глазнице определённо порозовел, и теперь это было видно отчётливо.

– Доброе утро, Добри, – тихо сказал я.

Скелет повернул голову, посмотрел на меня и сделал жест, который я бы описал как «полюбуйся, господарю». Одной рукой указал на цветы, другую прижал к грудной клетке. Там, где когда-то было сердце.

У меня перехватило горло. Это человек ухаживал за розами и живой, и мёртвый.

– Живко! – крикнул я в сторону дома. – Идите сюда! Скорее!

Живко вышел, увидел розы и остановился. Феска на его голове медленно съехала набок, и он не стал её поправлять. Впервые на моей памяти.

– Велизаровы розы цвели красиво, – произнёс он после долгого молчания. – Но не так. Ничего подобного я не видел за сто двадцать лет.

– Сто двадцать? – машинально переспросил я, не отводя взгляда от цветов.

– Я умер в тысяча девятьсот пятом, господарю. Считайте сами.

Я не стал считать. Вместо этого осторожно сорвал самый крайний лепесток, чтобы не повредить цветок. Лепесток был тяжёлым и маслянистым на ощупь, а на пальцах осталась золотистая пыльца.

– Если из этого можно сделать масло… – начал я.

– Можно, – кивнул Живко. – У Велизара был перегонный аппарат в подвале. Старый, но рабочий. Нужно несколько десятков цветков для одной перегонки.

– У нас три куста, на каждом по пять-шесть цветков. Это мало.

– Для начала хватит. Одна капля некророзового масла такой концентрации… – Он не договорил, но глаза у него стали такими, какими я их ещё не видел. В них был голод. Однако не в отношении еды, а, скорее, сенсации.

– Сначала жалоба, – сказал я, спуская себя на землю. – Сегодня будет результат. Если отклонят, то завтра пойду базар. Если нет…

– Если нет, мы всё равно будем варить масло, – твёрдо сказал Живко. – Базар – это торговля. Масло – это стратегия.

* * *

К полудню я был в управе.

Секретарь с архитектурной причёской кивнула мне, как знакомому, и махнула в сторону кабинета. Боян сидел за столом и выглядел весьма усталым. Передо мной лежали два листа: жалоба и заключение.

– Жалоба отклонена, – сказал он без предисловий. – Аптекарь Димитр подтвердил безопасность продукции. Сделал повторно письменно и с печатью. И, кстати, добавил от себя приписку, что, цитирую: «Данная продукция представляет исключительную ценность для здоровья жителей Долины и её запрет был бы актом, противоречащим интересам общества». Димитр, когда хочет, умеет формулировать.

– Значит, я могу торговать?

– Можешь. Патент в силе, жалоба отклонена, дело закрыто. – Он побарабанил пальцами по крышке стола. – Но, Семёнов. Ты же понимаешь, что это не конец?

– Понимаю.

– Следующая жалоба будет не анонимной. Думаю, даже не на базарную торговлю. Вероятнее всего, будет на сам участок и землю. И тогда мне придётся назначать полноценную комиссию, а не просто аптекаря.

– Вы мне это говорите как кмет или как человек? – прямо спросил я.

Боян долго смотрел на меня.

– Как человек, который ест твои помидоры на ужин и не хочет, чтобы это прекратилось, – буркнул он и отвернулся к окну. – Иди уже. Завтра тебе на базар.

* * *

Четверг начался с аншлага.

Честное слово! Я приехал на площадь с тележкой, нагруженной вдвое больше прошлого раза. Там были восемь корзин томатов, шесть перцев, базилик, мята, три тыквы и, в качестве новинки, маленькие глиняные горшочки с розовым мармаладом, который Живко сварил по рецепту Велизара из свежих лепестков. Горшочков было всего десять – мы подготовили пробную партию.

Я толком не успел разложить товар, как люди уже стояли и ждали. У места, которое теперь, видимо, стало официально моим, собралась небольшая толпа. Я узнал маму с мальчиком, нардистов и несколько женщин, которых видел в прошлый раз. Добавились и новые – сарафанное радио работало отлично.

– Ночные томаты есть? – спросила женщина в переднике в белые горошек, едва я поставил тележку.

– Сейчас разложу…

– Мне три меры. И перцев давайте две. Ту мятку, всю-всю-всю. – Она протянула деньги. – Румяна из механы говорит, что кьопоолу из ваших перцев – это лучшее, что она делала за двадцать лет. А Румяна слов на ветер не бросает.

Я мысленно поставил галочку: «Поблагодарить жену Здравко». Её устная реклама стоила дороже любого объявления.

Торговля пошла, и пошла мощно. Я едва успевал отвешивать, считать стотинки и отвечать на вопросы.

– А это точно безопасно?

– Заключение аптекаря Димитра, вот копия на прилавке.

– А почему чёрные?

– Сорт такой, ночной зовется. Это особенность почвы.

– А правда, что от них силы прибавляется?

– Попробуйте сами и расскажите.

Табличка «М» в кружке, которую я боялся, работала, как ни странно, в мою пользу. Люди видели маркировку и воспринимали её именно особое качество. Как знак на бутылке хорошего вина.

Тодор торговал рядом. Лютеница уходила влёт, и он уже жаловался, что перцев не хватает.

– Егор, мне нужно втрое больше, – прошептал он, наклоняясь ко мне между покупателями. – Втрое! Я не успеваю варить!

– На следующей неделе привезу больше. Обещаю, – так же ответил я.

– Обещай-обещай, а я пока жене скажу, чтоб вторую партию ставила. А то зять опять поссорился с тёщей, надо лечить.

Я засмеялся. Базар шумел, солнце светило, деньги звенели, и на душе было хорошо.

Через время появилась Баба Цвета:

– Егор, горшочки с мармаладом – это что?

– Розовый мармалад, сделанный из наших чёрных роз, – ответил я. – Мята, мёд и лепестки. Пробная партия по рецепту Велизара.

– Дай попробовать, – потребовала она.

Я открыл один горшочек и дал ей ложечку. Она попробовала, закрыла глаза и стояла так где-то секунд десять.

– Сколько стоит? – спросила она, не открывая глаз.

– Я ещё не решил…

– Пятнадцать стотинок за горшочек минимум. Можно даже двадцать. – Она открыла глаза и посмотрела на меня. – Егор, это не просто варенье. Это лекарство и десерт в одном. Я такое пробовала один раз в жизни, когда Велизар угостил меня в детстве. Думала, больше никогда, а оно во как… – Она шумно выдохнула и велела: – Все десять горшочков давай мне. Я продам за два дня. И закажу ещё тридцать.

– Тридцать⁈ – икнул я.

– Тридцать для начала. Поверь, этого не хватит.

Пятнадцать стотинок за горшочек – это втрое дороже обычного варенья и столько же, сколько стоит розовая вода Чорбаджии. Только розовой воды у Кръстьо – бочки, а моего мармалада всего десять горшочков. Дефицит. А дефицит, как известно, лучший маркетолог.

К обеду я продал всё. Вообще всё. Корзины были пусты, а горшочки забрала баба Цвета. Последнюю тыкву купил, вы не поверите, один из нардистов.

– Для внучки, – объяснил он. – Она любит страшные сказки. А эта тыква – живая иллюстрация.

Тыква, к её чести, при продаже вела себя достойно. Скорчила покупателю умеренно грозную физиономию, но не перегнула палку.

Горжусь.

В итоге я сидел у пустых корзин, считал деньги и чувствовал себя так, как не чувствовал, наверное, никогда. Кожаный мешочек, который утром был полупустым, теперь приятно оттягивал карман. Я заработал за один день больше, чем Велизар оставил мне (точнее, будущему наследнику) на первое время. В разы больше.

Ко мне подошел Здравко и уселся рядом. Он вытер лоб рукавом и серьёзно посмотрел на меня.

– Егор, – сказал он. – Тут такое дело, я кое-что услышал… Не знаю, правда или нет, но ты должен знать.

– Говори, – кивнул я.

– Чорбаджия вчера снизил на треть цены на розовое масло. Объявил всем своим покупателям, что с понедельника будут новые расценки.

Я нахмурился:

– На треть? С чего вдруг? Масло и так нарасхват.

– Вот именно, – понизил голос Здравко. – Оно нарасхват, и он снижает цену. Зачем? Подумай.

Я подумал и… понял. В общем-то, и так понятно.

Димитр сказал, что мои томаты содержат больше магической энергии, чем стакан розовой воды. Розовая вода – продукт из розового масла. Если мой урожай заменяет розовую воду, то розовое масло теряет часть рынка. Коли Чорбаджия снижает цену на масло, он делает его снова конкурентоспособным. Дешевле – значит, выгоднее. Зачем покупать странные чёрные помидоры, если розовое масло подешевело?

– Он пытается обесценить мой товар, – медленно произнёс я.

– Именно, – кивнул Здравко. – Устраивает ценовую войну. Он может себе позволить торговать в убыток месяц, два… даже полгода. У него запасы и деньги, а у тебя?

У меня мешочек со стотинками и полтора гектара против человека, который владеет половиной Долины.

– Спасибо, Здравко. Я подумаю, что буду делать дальше.

– Подумай. И будь осторожен.

Он крепко пожал мне руку и ушёл. А я сидел, смотрел на пустые корзины и думал.

Появилась новая преграда. Надо хорошенько разогнаться, чтобы перепрыгнуть.

Когда я собирал пустые корзины, ко мне подошёл человек, которого я раньше не видел. Сухощавый и в дорожном плаще, припорошённом пылью. Видно сразу, что не из местных. Местных я уже знал если не в лицо, то по манере. Этот держался иначе, как человек, привыкший оценивать.

– Вы Семёнов? – спросил он голосом с непривычным акцентом, которого я ранее не слышал.

– Да. Но если вы по поводу жалобы, то она отклонена, вот копия…

– Я не по поводу жалобы, – чуть улыбнулся он. – Давайте представлюсь, меня зовут Петър Василев. Я торговый посредник из Казанлыка. Скупаю продукцию для столичных аптек и лавок. Был у вас проездом, зашёл на базар, и мне… порекомендовали попробовать ваши томаты.

– Кто порекомендовал? – поинтересовался я.

– Аптекарь Димитр. Мы с ним старые приятели. Он написал мне письмо, в котором употребил слова такие слова, как «уникальный, невероятный и приезжай немедленно, пока этот парень не понял, что у него в руках».

Я мысленно поблагодарил Димитра и его неуёмный энтузиазм.

– И что вы думаете? – спросил я.

Петър достал из кармана плаща помидор. О, это ж мой. В смысле, с моих грядок. И уже бочок надкусан.

– Я думаю, – медленно сказал он, – что я за долго время в этом бизнесе не пробовал ничего подобного. И то, что в Софии за такой помидор заплатят десять стотинок. За штуку, а не за меру.

Десять стотинок за один помидор… Я продавал меру, а это примерно десять штук – за три. Разница в тридцать раз. С ума сойти.

– Но, – продолжил он, – для столичного рынка нужен объём. Стабильный и еженедельный. Минимум двадцать мер в неделю. Сможете?

Двадцать мер в неделю. Сейчас я выращивал примерно столько за весь урожайный цикл. Однако с птичьей дудкой, с Добри и с расширенными буферными зонами…

– Через месяц смогу, – твердо сказал я.

– Через месяц, – повторил Петър, доставая из сумки блокнот. – Хорошо. Я тогда оставлю вам контакт. Когда будете готовы, напишите, я организую перевозку. И ещё, Семёнов…

– Да?

– Димитр упоминал в письме какой-то мармалад. Розовый мармалад. Сказал, что-то вроде… если бы у магии был вкус, он был бы именно такой.

– Мармалад пока в пробной партии, – честно ответил я. медленно Десять горшочков, и все уже забрала баба Цвета.

– Когда будет следующая партия, оставьте мне пять горшочков. Я знаю людей в Софии, которые за такое отдадут… – Он прикинул что-то в уме. – Много. Очень много.

Петър пожал мне руку, кивнул и ушёл по площади, растворившись в толпе так же незаметно, как появился. Я стоял с листком из блокнота в руке и чувствовал, как внутри что-то перестраивается. Как план, который я строил масштабом в один Тихий Лог, вдруг раздвигается до границ, о которых я не думал.

София… Столичные аптеки и лавки. И дадут десять стотинок за один помидор.

Корневая система, значит. Но корни, оказывается, могут расти не только вширь, но и вдаль.

По дороге домой я заглянул в механу «У горного змея». Хотелось поблагодарить.

Румяна стояла у плиты и помешивала что-то в казане, от чего по всей механе плыл густой аромат тушёного мяса с травами.

– Румяна, – сказал я с порога. – Спасибо. За рекламу, поддержку и кьопоолу. Половина сегодняшних покупателей пришла, потому что вы их накормили своими блюдами.

Она обернулась и махнула ложкой в мою сторону, как машут ложкой женщины, которые привыкли командовать кухней и всем остальным.

– Не благодари, а привози перцев больше, – деловито сказала Румяна. – Вчера у меня попросили кьопоолу восемь человек, а перцев осталось на три порции. Пришлось выкручиваться. Знаешь, что я сделала?

– Что?

– Добавила к оставшимся перцам обычные с базарные. Угадай, что вышло?

– Хуже? – осторожно уточнил я.

– Не просто хуже. Позорище вышло. Обычные перцы рядом с твоими – это как… – Она поискала сравнение. – Как если бы ослик встал рядом с породистым конём. Вроде оба четвероногие, но разница видна за километр.

– Значит, нужно больше перцев, – понял я.

– Нужно, конечно. И томатов, и базилика, и мяты. Я хочу сделать полное меню из твоих продуктов. Мусака из ночных перцев с томатами. Шкембе чорба с ночным базиликом. Шопский салат с твоими помидорами, – перечисляла Румяна, загибая пальцы. – Люди приходят в механу не только поесть, Егор. Они приходят за впечатлением. А твои овощи – это впечатление. Поверь женщине, которая двадцать пять лет кормит этот город.

– Верю, – сказал я совершенно искренне.

Она кивнула, удовлетворённая, и вернулась к казану.

– И ещё, – добавила она, не оборачиваясь. – Когда сваришь следующую партию мармалада, то принеси мне два горшочка. Я хочу попробовать подать его с козьим сыром и грецкими орехами. Если получится то, что я думаю, у нас тут будет очередь до площади.

Мармалад с козьим сыром и грецкими орехами. Я представил это сочетание, и у меня непроизвольно во рту появилась слюна.

– Договорились, – улыбнулся я.

* * *

Дома Живко выслушал меня молча. Он стоял на крыльце, скрестив руки за спиной, и на его лице было выражение, которое я бы назвал я-этого-ждал.

– Ценовая война, – повторил он. – Классический ход. Снизить цену, вытеснить конкурента, потом поднять обратно. Чорбаджия не дурак.

– И что мне делать? Я не могу конкурировать с ним по цене. У него десятилетия запасов, у меня – один урожай.

– Правильно. Вы не можете конкурировать по цене. Но вам и не нужно.

– Объясните, – моргнул я.

Живко сел рядом, и по его движениям я видел, что он обдумывал это давно.

– Розовое масло – это универсальный продукт, господарю. Оно подходит для всего: зелья, удобрения, косметика и лечение. Но оно – универсальное. А универсальное – значит, скажем, среднее. Ни для чего не идеально, но для всего сносно.

– А мой урожай?

– А ваш урожай – это специализированный продукт. Ваши томаты содержат стабильную магическую энергию, которую можно направить точечно. На здоровье, на питание или на другие конкретные задачи. Розовое масло – это как мука. Из неё можно испечь что угодно. А ваши томаты – это как готовый торт. Его не надо печь, он уже вкусный.

– Мука против торта, – усмехнулся я.

– Грубо, но верно. Чорбаджия может снизить цену на муку до нуля. Но люди всё равно будут покупать торт, потому что торт – это торт. Ваша задача сейчас не конкурировать с мукой, а стать единственным кондитером в Долине.

Я молчал, обдумывая сказанное. У меня чертовски мудрый зомби.

– Мармалад, – медленно произнес я.

– Мармалад, – кивнул Живко.

– И некророзовое масло из чёрных роз третьей зоны. Если Димитр прав, и мои томаты в два раза мощнее розовой воды, то масло из роз, растущих на источнике, будет в десять раз мощнее обычного розового масла.

– Как минимум, – согласился Живко.

– Это не конкуренция, а уже другая лига. Другой продукт и цена.

– Именно, господарю. Вы не отбираете у Чорбаджии его покупателей. Вы привлекаете покупателей, которых у него никогда не было. Тех, кому нужно не что-нибудь магическое, а самое лучшее магическое.

Я откинулся на стуле. В голове выстраивалась ясная, как чертёж схема. Розы третьей зоны будут сырьём. Мармалад – первый готовый продукт, и он уже в продаже. Масло – следующий шаг, когда роз будет достаточно. Томаты и перцы станут приносить ежедневный доход. Лютеница Тодора и кьопоолу Румяны – это партнёрские продукты, которые расширяют рынок без моего прямого участия.

И над всем этим мой бренд: «Ночные». Ночные томаты, ночные перцы, ночные розы. И никого кладбищенского или некромантического, вот.

– Живко, – сказал я, – мне нужен перегонный аппарат Велизара.

– Он в подвале. Я проверил утром, пока вы были на базаре. Требует чистки и замены одной трубки, но в целом функционален, – ответил зомби.

– Вы это знали. И… знали, что я попрошу? – спросил я.

– Я предполагал, – чуть наклонил голову он. – Вы предсказуемы, господарю, но в хорошем смысле. Скажем, как восход солнца.

– Спасибо, Живко, с восходом солнца меня еще не сравнивали.

– Всегда, пожалуйста. Я поставлю чайник.

Он ушёл в дом. Я остался на крыльце, глядя на закат.

Розовые поля Чорбаджии тянулись до горизонта. Там были обычные розовые розы. За ними расположился его дом и земли.

А у меня есть три куста чёрных роз в третьей зоне, которые за сутки выросли и зацвели. И запах, который чувствуется за десять шагов. Да, плюс перегонный аппарат в подвале.

Ценовая война? Пусть. Я не буду воевать с тем, что уже есть, а создам то, чего у Чорбаджии нет и не будет.

Добри тем временем стоял среди роз и, кажется, гладил лепестки. Костадин рыхлил грядку на дальнем конце. Птица спала на его шлеме.

Агромант против розового короля. Торт против муки.

Посмотрим, что у нас с тобой выйдет.

Глава 13

Перегонный аппарат Велизара выглядел так, будто его собрал сумасшедший гений из запчастей, украденных у алхимиков разных эпох.

Выглядело это как медный куб с крышкой, похожей на шлем водолаза. Змеевик из был из позеленевшей трубки, закрученный в спираль, напоминающей пьяную змею. Приёмная колба из толстого стекла с трещиной, залитой чем-то янтарным. Подставка из кованого железа с ножками в виде когтистых лап. И всё это стояло в углу подвала, покрытое сорокалетним слоем пыли, паутины и, кажется, чьих-то гнёзд. Даже, не хочу думать, кому они могли принадлежать.

– Красавец, – мрачно сказал я.

– Велизар был практиком, а не эстетом, – заметил Живко, стоя рядом со свечой в руке. Здесь он явно чувствовал себя очень комфортно. Тут он чувствовал себя как дома. Собственно, это и был его дом. – Аппарат работает по принципу паровой дистилляции. Загружаете лепестки в куб, заливаете водой, потом нагреваете. Пар проходит через лепестки, забирает масло, поднимается в змеевик, охлаждается и стекает в колбу. Масло легче воды, поэтому собирается сверху.

– Как обычная перегонка розового масла, – кивнул я. – У нас в университете была лабораторная по эфирным маслам. Принцип тот же.

– С одной разницей, – уточнил Живко. – Некророзовые лепестки содержат магическую энергию. При нагревании она активируется. Поэтому пар будет не просто горячим, а еще и своеобразным. Велизар работал в перчатках и маске. Рекомендую последовать его примеру.

– Перчатки найдутся?

– В третьем ящике слева. Маску я сошью из марли, если вы добудете марлю.

– У меня есть чистая рубашка. Ну, была чистая.

– Тогда у вас больше нет чистой рубашки, – кивнул он. – Зато будет маска.

Мы приводили аппарат в порядок весь день. Я вычистил куб, промыл змеевик (из трубки вылез паук, который, судя по размерам, жил там с велизаровских времён и был категорически недоволен выселением), заменил треснувшую секцию трубки куском медной трубки, которую нашёл в кладовке. Живко тем временем проверил колбу, залил трещину свежей смолой и отполировал приёмник.

К вечеру аппарат стоял на рабочем столе подвала и выглядел почти прилично. Ну, насколько может выглядеть прилично столетний самогонный аппарат для перегонки магического розового масла.

– Завтра утром соберу лепестки на рассвете, пока не высохла роса, – сказал я. – Велизар в записях отмечал, что утренние лепестки дают на двадцать процентов больше масла.

– Верно, господарю. Не берите все цветки. Оставьте хотя бы треть на кустах, потому что розам нужно восстановиться. Они не такие, как обычные.

– Тут и правда на моя агрономия, – удивился я.

– Тем не менее агрономия и некромантия имеют общего, – философски заметил Живко. – Обе требуют терпения, работают с тем, что растёт из земли, и категорически не прощают жадности.

Что есть, то есть.

* * *

Утро выдалось идеальным. Туман, роса и тишина. Даже птицы ещё спали. Правда, один золотисто-розовый пересмешник, который сидел на заборе и наблюдал за мной с выражением профессионального интереса, уже был вполне бодр.

Я вошёл в третью зону, и запах ударил в лицо. За ночь розы не просто не увяли, а стали ещё пышнее. Лепестки были покрыты росой, и каждая капля мерцала золотистым светом, напоминая крошечный фонарик. Вся третья зона выглядела так, будто кто-то сыпанул на нее горсть звезд.

Добри уже был тут. Он неподвижной статуей стоял среди кустов и в предрассветном свете выглядел не жутко, а красиво. Скелет в обрамлении чёрных роз. Средневековая гравюра, ожившая на моём огороде.

– Доброе утро, Добри, – поздоровался я. – Мне нужны лепестки, поможешь?

Скелет наклонил голову, потом протянул руку к ближайшему цветку и двумя костлявыми пальцами нежно отделил лепесток от бутона. Положил мне в корзину. И потянулся за следующим.

Мы молча работали вместе в утренней тишине. Я собирал лепестки с двух кустов, Добри – с третьего. Его движения были куда точнее моих. Он знал, какой лепесток готов, а какой нужно оставить. Семьсот лет опыта в садоводстве, пусть даже посмертного и с перерывами, – это вам не шутки.

Через час корзина была полна. Она стала влажной от росы и потяжелела. От корзины шёл аромат, который хотелось разлить в бутылки и продавать отдельно. Хотя, собственно, примерно это и собирался сделать.

* * *

Перегонка заняла пять часов.

Я работал в подвале при свечах у раскалённого медного куба в перчатках и маске из бывшей рубашки. Живко стоял рядом и контролировал процесс с дотошностью, которая показывала, что он делал это не раз. Не сам, конечно, а руками Велизара. Но он помнил каждый шаг.

– Температуру держите ровной, – инструктировал он. – Не выше и не ниже. Видите, как пар меняет цвет? Сейчас он белый, и это просто вода. Когда станет золотистым, то знак, что пошло масло. Когда станет красноватым – уже перегрев, снижайте огонь.

Я следил за огнём, регулировал тягу, подливал холодную воду в охлаждающий желоб вокруг змеевика. Пот тёк по лицу, руки в перчатках были мокрыми, а маска постоянно сползала.

Подвальная романтика. Обожаю.

Но когда пар стал золотистым, я забыл обо всём. Он шёл из змеевика неторопливой тягучей струйкой и стекал в приёмную колбу. А запах… Запах в подвале сгустился с такой концентрацией, что даже через маску у меня перехватывало дыхание. Это была квинтэссенция. Сама сжатая суть тех чёрных роз. Всё лишнее осталось в кубе, а в колбу текло чистое жидкое золото.

Живко неподвижно стоял и смотрел на струйку масла. Я обратил внимание, как подрагивают его руки. Для него это был не просто процесс, а… возвращение к прошлому.

– Господарю Велизар, – тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь, – вы бы это одобрили.

Я промолчал. Некоторые моменты не требуют слов.

К концу перегонки в колбе набралось масла примерно на два пальца. Немного? Это как посмотреть. Для первой пробной партии из трёх кустов – отлично. Велизар, судя по его записям, получал примерно столько же с десяти кустов обычных некророз.

Я осторожно перелил масло в маленький стеклянный флакон, который нашёлся среди велизаровских запасов. Заткнул пробкой и поднёс к свече.

Масло было почти янтарным, и в нём плавали крошечные искорки, как золотая пыль в луче света. Оно было тяжелее воды и обычного розового масла. А еще, как бы это сказать… Теплым изнутри.

– Живко, – позвал я. – Сколько, по-вашему, это стоит?

– Если Димитр прав, и ваши томаты вдвое мощнее розовой воды, то это масло мощнее обычного розового в десять-пятнадцать раз. Одна капля заменит целый флакон чорбаджиевского продукта.

– Одна капля?

– Одна капля, господарю. Это не конкуренция, а уже другая категория.

Я держал в руках флакон, теперь руки чуть подрагивали и у меня самого. Вот он тот самый продукт, который изменит всё. Не помидоры, не перцы и не мармалад. А именно некророзовое масло из роз, растущих над источником, отфильтрованное буферным методом и перегнанное в столетнем аппарате.

Агромантское масло. Ну, или ночное. Как ни назови – восхитительное.

* * *

Новость о том, что Чорбаджия снизил цены, разлетелась по Тихому Логу за два дня. И реакция оказалась не такой, как он, вероятно, рассчитывал.

Я узнал об этом от бабы Цветы, когда привёз ей очередную партию томатов и перцев для лавки. Она сидела на своём складном стуле, торговала и попутно вещала собравшимся вокруг покупательницам с интонацией деревенского оракула.

– Тридцать лет цену держал, – говорила она, загибая пальцы. – Тридцать лет! Ни разу не снижал, хоть люди просили. А тут – бах! И на треть дешевле. С чего бы?

– Ну, может, урожай хороший, – неуверенно предположила одна из женщин.

– Урожай у него каждый год хороший, – фыркнула Баба Цвета. – Дело не в урожае, дорогие мои, а в том, что у нас появился… – Она кивнула в мою сторону. – Человек, чьи помидоры лучше его розовой воды. И Кръстьо это знает. Вот и демпингует.

– Демпингует? – переспросила женщина.

– Сбивает цену, чтоб конкурента задушить. Старый фокус, ещё моя бабка такое видела на базаре в Пловдиве. Только бабкин конкурент торговал перцем, а не магией.

Женщины переглядывались. Я стоял рядом и старательно не вмешивался. Баба Цвета делала мою работу лучше, чем смог бы я сам.

– А мне вот что интересно, – продолжила она, обращаясь уже ко всем разом. – Если розовое масло вдруг подешевело, значит, Кръстьо готов терять деньги? Интересно, да? Богатейший человек Долины готов продавать себе в убыток. Из-за одного парня с полутора гектарами. Не кажется ли вам, что этот парень… – Снова кивок в мою сторону, – Выращивает что-то действительно стоящее?

Логика была железной. Женщины тоже закивали и тут же полезли за кошельками.

Я отгрузил бабе Цвете четыре корзины и три горшочка мармалада из новой партии, которую Живко сварил вчера вечером. Горшочки она спрятала под прилавок с видом человека, прячущего золотые слитки.

– Это для особых покупателей, – объяснила она. – Не для всех. Дефицит, Егор. Дефицит – лучший продавец.

Жаль, она не работала продажником у меня в прошлой жизни. Мы бы тогда ух!

* * *

Я был на участке и расширял буферную зону в среднем секторе, когда земля у дальней стены вздрогнула. К этому так-то я уже привык. Костадин и Добри выходили и уходили регулярно, поэтому подземные шевеления стали частью моей жизни.

Однако на этот раз… Земля зашевелилась у самой стены на границе между моим участком и территорией, которая формально принадлежала… Чорбаджии.

Из земли показались тонкие мелкие руки. Заметно мельче, чем у Костадина или Добри. Потом нарисовалась голова. Небольшой череп с сохранившимися остатками чего-то, что когда-то могло быть чепцом или платком. Узкие плечи, на которых угадывались остатки простого платья. На шее висели выцветшие потрескавшиеся бусы.

Скелет выбрался полностью. Хрупкий и совершенно не воинственный. Это… женщина?

Она огляделась. Повертела головой, будто вспоминая что и где. Потом увидела грядки с розами и мерцающими томатами. И… замерла. Впрочем, я тоже даже не дышал.

Внезапно она резко направилась прямиком к кухне.

Нет, серьёзно. Мимо грядок, меня и Костадина, который даже не повернулся, прямиком к задней двери дома. Вошла на кухню, и оттуда донёсся звук, похожий на оскорбленный лязг кастрюли.

– Живко!!! – заорал я.

В следующую секунду с кухни донесся грохот. После шипение Живко и… тишина. Через минуту Живко появился в дверном проёме с выражением крайнего потрясения на лице. Для зомби с ограниченной мимикой это выглядело как слегка приподнятые брови, но я уже научился считывать нюансы.

– Росица, – пораженно произнёс он.

– Кто?

– Росица… В смысле, повариха болярского двора. Погибла в том же набеге, что и Костадин с Добри, – сообщил он. – Она зашла на кухню, осмотрела плиту, проверила кастрюли и, насколько я могу судить, крайне недовольна состоянием моего хозяйства.

– Скелет-повариха недовольна вашей кухней? – медленно произнес я.

– У неё были стандарты и при жизни, а уж после семи веков в земле, полагаю, они только выросли.

Я вошёл на кухню. Росица стояла у плиты и перебирала кастрюли, расставляя их в каком-то своём и одной ей ведомом порядке. Её движения были точными, деловитыми и абсолютно хозяйскими. Она подняла крышку одной из кастрюль, заглянула внутрь и, клянусь, по её черепу пробежало выражение такого кулинарного презрения, какое я видел только у шеф-поваров в телешоу.

– Она… будет готовить? – осторожно уточнил я.

– Без остановки, – ответил Живко.

Кажется, мое хозяйство расширяется.

– И, должен заметить, при жизни она это делала превосходно. Велизар не раз её упоминал. Росица кормила болярский двор на двести человек и была известна своей тяжёлой рукой и лёгким супом.

Росица тем временем обнаружила связки сушёных трав под потолком. Потрогала, понюхала (ну, насколько скелет может нюхать) и одобрительно кивнула. Через несколько минут нашла мешочек с мукой, корзину с яйцами и горшочек мёда. Посмотрела на меня, потом на Живко, потом – на плиту.

– Живко, – сказал я, – мне кажется, она хочет, чтобы мы затопили печь.

– Мне тоже так кажется, господарю.

Я быстро выполнил нужное. Росица удовлетворённо кивнула и принялась за дело.

Следующий час я наблюдал, как скелет средневековой поварихи готовит баницу. Ее движения были отточены до автоматизма. Она виртуозно тонко раскатывала тесто костлявыми пальцами и смазывала каждый слой маслом с мёдом, укладывала в форму и отправляла в печь. Всё это без единого звука, не считая лёгкого постукивания костей о столешницу.

Когда баница была готова, Росица вытащила её из печи, поставила на стол и отступила на шаг. Посмотрела на результат, подняла голову и глянула на меня. Ага, ждет.

Я отломил кусок. М-м-м, горячее, хрустящее, с тянущимися нитями сыра и медовой сладостью. Пахнет маслом, тестом и чем-то таким домашним, что у меня аж защипало в носу.