Текст книги "Урожай еще тот (СИ)"

Автор книги: Савва Гукай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Номер сорок семь. Значит, до меня сорок шесть торговцев получили патенты. Я сорок седьмой. Почему-то это внушало уверенность.

Тодор появился минут через десять, волоча за собой тележку поменьше моей. На ней стояли глиняные горшочки, накрытые тканью. Он увидел меня и расцвёл в улыбке:

– Егор! Брату́шка! Подойди, давай-давай!

Он сдёрнул ткань с одного горшочка и сунул мне под нос деревянную ложку с чем-то густым и тёмно-красным, от чего шёл аромат, способный разбудить мертвеца. На своих надо как-то проверить.

– Пробуй! – потребовал Тодор.

Я быстро отправил ложку в рот, и…

Мир замер. Нет, правда. На секунду я перестал слышать звуки базара, чувствовать утреннюю прохладу, думать о патентах и Чорбаджиях. Была только эта лютеница. Бархатистая, прекрасная и с глубоким перечным вкусом. Сладковатая и острая одновременно. Послевкусие, что разворачивалось во рту, напоминало рассвет над горами. Поэтично, но… но так оно и было!

– Тодор, – медленно произнёс я. – Это лучшее, что я пробовал в обоих мирах.

– Я знаю! – довольно сообщил он, чуть не приплясывая. – Из твоих овощей, Егор! Я столько лет варю лютеницу, и такого результата не было никогда! Жена попробовала и заплакала от счастья! У соседей зять попробовал и помирился с тёщей! Это не лютеница, это… это настоящее чудо!

– Зять помирился с тёщей? – эхом повторил я.

– Это ли не доказательство магической силы? – совершенно серьёзно ответил Тодор.

Он выставил свои горшочки на соседний прилавок с гордостью полководца, водружающего знамя. На каждом горшочке была наклейка, написанная от руки: «Лютеница от Тодора из ночных перцев Семёнова. Попробуй – не пожалеешь».

Внутри появилось странное щекочущее тепло от того, что кто-то поставил моё имя на свой товар и… гордился этим.

Совсем скоро закипела торговля.

Люди подходили заметно смелее, чем неделю назад. Некоторые из тех, кто пробовал в прошлый четверг, шли уже целенаправленно.

Первой была та самая женщина с ребёнком. Мальчик, увидев мой прилавок, потащил маму за руку с криком:

– Вот они, мама! Чёрные и вкусные! Ну, ма-а-ама!

– Здравствуйте, – чуть смущённо улыбнулась женщина. – Мы… хотели бы купить у вас. Сколько стоят?

Первая продажа. Сердце ёкнуло.

– Три стотинки за меру, – сказал я. Чуть дороже обычных, как и советовал Здравко.

– Три? – замялась она. Потом посмотрела на сына, который уже прижимал к груди помидор, словно сокровище, и кивнула: – Ладно. Две меры, пожалуйста.

Шесть стотинок звякнули в моей ладони. Первые заработанные деньги в этом мире. Я чуть не расплылся в улыбке шире, чем позволяло лицо.

– Спасибо. И, пожалуйста, вот. – Я положил ей в сумку пучок мяты. – Это в подарок.

Женщина ушла довольная, мальчик уже вовсю жевал помидор, и сок тёк по его подбородку, золотисто поблёскивая на солнечном свете.

Дальше покупатели пошли один за другим.

Старики-нардисты взяли по мере томатов каждый и долго со вкусом спорили, какие лучше: вчерашние или сегодняшние. Пришли к выводу, что сегодняшние крупнее, но вчерашние душевнее. Философский спор, достойный кафедры.

Румяна явилась с двумя корзинами и видом женщины, которой лучше не заступать дорогу. Она забрала полтора ящика перцев, три меры томатов, базилик до последнего пучка и два пучка мяты.

– Для механы, – коротко объяснила она. – Муж сказал, что если я не куплю, он разведётся.

– Он вам так и сказал? – изумился я.

– Нет, конечно, скорее, развелась бы я, если б он был против, – не смутилась она.

Кажется, я никогда не пойму женщин. Но на всякий случай улыбнулся и покивал, отдав ей перцы со скидкой за приличный объем. Она кивнула и ушла, нагруженная, как караванный ослик, но явно совершенно счастливая.

А потом случилась лютеница.

Тодор начал раздавать маленькие ложечки с лютеницей на кусочке хлеба. И вот тут базар натурально встал. Люди останавливались, пробовали и замирали с блаженным выражением лица. После чего приходили в себя и тут же лезли в кошелёк. Очередь к Тодору вытянулась на десять человек.

– Из чего это сделано? – спрашивали они.

– Из ночных перцев! – гордо отвечал Тодор, тыча пальцем в мою сторону. – Вон тот парень выращивает! Велизаров наследник!

И люди от Тодора шли ко мне. Потому что если лютеница такая, то каковы же перцы? А уж помидоры…

К полудню я продал четыре корзины томатов, все перцы, зелень и две тыквы из трёх. Третья тыква, видимо почуяв, что её собираются купить, скорчила настолько зверскую физиономию, что покупательница отшатнулась.

– Она… на меня смотрит, – прошептала женщина.

– Просто характер такой, – успокоил я. – Она абсолютно безобидная.

Тыква, словно в подтверждение моих слов, зажмурилась и притворилась спящей. Покупательница не рискнула и ушла. Ну и ладно. Тыква довольно приоткрыла один глаз и, клянусь, ухмыльнулась.

Паразитка такая.

К обеду подошла баба Цвета.

Она осмотрела мой прилавок, оценила полупустые корзины, посчитала что-то в уме и села рядом на перевёрнутый ящик.

– Ну что, агроном, – сказала она. – Дело пошло?

– Пошло, – кивнул я. – Спасибо вам за советы.

– Это не советы даже, а здравый смысл. Мой совет будет другой, – сказала она и придвинулась ближе. – Тебе нужен постоянный канал сбыта, Егор. Базар раз в неделю – это хорошо, но мало. Нужен кто-то, кто будет продавать твой товар каждый день.

– Вы предлагаете… – начал понимать я.

– Я предлагаю себя. У меня лавка работает шесть дней в неделю. Семена – это хорошо, но все знают, что я и овощами торгую. Я беру твои томаты и перцы на реализацию. Продаю, отдаю тебе семьдесят процентов, себе оставляю тридцать. Всем выгодно.

Я моргнул. Баба Цвета – мой дистрибьютор? Крошечная старушка на складном стуле, которая шестьдесят лет торгует на базаре, предлагает мне дистрибьюторский контракт. Обалдеть.

– Согласен, – сказал я, не задумываясь.

– Вот и славно. – Она хлопнула себя по коленке. – С понедельника тогда начнём. Привози утром товар, забирай вечером, что не продалось. Хотя, – усмехнулась она, – если сегодняшний день показательный, то непроданного не останется.

Я хотел ответить, но тут заметил краем глаза движение. Знакомое и неприятное какое-то.

Никодим, как же без него.

На этот раз он был не один. Рядом с ним стоял ещё один плотный человек в кожаном фартуке и с нашивкой на рукаве, которую я не мог разглядеть с такого расстояния. Они о чём-то разговаривали, и Никодим показывал в мою сторону.

А потом оба двинулись ко мне.

Мужчина в кожаном фартуке оказался чиновником базарной управы. Нашивка на рукаве изображала весы и колос.

– Егор Семёнов? – строго спросил он, остановившись у моего прилавка.

– Да.

– Стоян Петков, базарный надзиратель. – Он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги. – На вашу торговую деятельность поступила жалоба.

Площадь вокруг моего прилавка аж притихла. Баба Цвета рядом выпрямилась натянутой струной. Покупатели, которые стояли с помидорами в руках, замерли.

– Жалоба? – спросил я ровным голосом, хотя внутри всё сжалось. – От кого?

– Жалоба анонимная, – строго ответил Стоян, разворачивая бумагу. – Суть претензии зачитываю: «Торговля продукцией, выращенной на землях с опасным некромантическим фоном, представляет угрозу здоровью и безопасности жителей Тихого Лога. Требование: приостановить торговлю до проведения полной магико-санитарной экспертизы».

Он прочитал без всякого выражения, как человек, которому дали текст и велели озвучить.

– У меня есть патент, – сказал я и достал бумагу из кармана. – Выдан кметом Бояном Дочевым. Продукция проверена аптекарем Димитром и признана безопасной.

Стоян посмотрел на патент. Перевел взгляд на жалобу и на меня.

– Патент есть, верно, – согласился он. – Но жалоба подана после выдачи патента. Согласно базарному уставу, любая жалоба на безопасность товара должна быть рассмотрена в течение семи дней. До вынесения решения торговля спорным товаром приостанавливается.

Семь дней. Неделя без торговли. Один удар – и вся моя работа…

– Это незаконно, – твердо сказала баба Цвета рядом. – У парня патент и заключение аптекаря.

– Баба Цвета. – Стоян явно чувствовал себя неловко. – Я выполняю процедуру. Жалоба подана, я обязан отреагировать.

– Анонимная жалоба, – произнесла баба Цвета таким тоном, что Стоян отступил на полшага. – Все знают, кто стоит за анонимными жалобами в этом городе.

Стоян покраснел, но промолчал.

Никодим стоял в стороне и наблюдал. Папка была раскрыта, перо готово. Он снова все записывал.

Я посмотрел на полупустые корзины. И покупателей, которые всё ещё стояли с помидорами в руках, не зная, класть обратно или уходить.

Внутри медленно поднималась злость. Однако Живко не зря учил не спорить и улыбаться.

– Хорошо, – так спокойно сказал я, что аж сам удивился. – Я прекращаю торговлю до вынесения решения. Патент у меня при себе, заключение аптекаря Димитра в управе. Я прошу, чтобы рассмотрение жалобы было назначено как можно скорее.

– Три дня, – быстро сказал Стоян, будто извиняясь. – Может, раньше.

– Три дня, – согласно кивнул я.

Стоян быстро свернул бумагу, бросил короткий взгляд на Никодима и ушёл. Никодим постоял ещё секунду, посмотрел на меня, записал что-то, захлопнул папку и тоже испарился.

Тонкая улыбка на его лице была ответом на все вопросы.

Я собирал непроданные остатки в гробовой тишине. Баба Цвета стояла рядом, скрестив руки на груди.

– Не вешай нос, – подбодрила она. – Это всего лишь первый ход.

– Знаю-знаю, – ответил я.

– И не последний. Кръстьо будет давить. Анонимные жалобы, проверки, инспекции. Всё, что можно сделать руками бюрократии, он сделает.

– И что мне делать?

– То, что ты уже делаешь. Работать, растить и кормить людей. Бюрократия может задержать, но не остановить. Если люди хотят твои помидоры – они их получат. С патентом или без.

– Это звучит как призыв к подпольной торговле, – невольно улыбнулся я. – Помидорная контрабанда.

– Это здравый смысл, – отрезала баба Цвета. – Люди покупали и продавали задолго до того, как появились патенты и базарные надзиратели. Будут покупать и продавать, когда последний чиновник сгниёт в своём кресле. Однако, пока действуй по правилам и не давай поводов. Три дня – это не вечность.

Что ж, она была совершенно права.

Ко мне подошёл Тодор. Лицо у него было красным явно не от жары.

– Егор, я слышал. Это безобразие. У тебя патент!

– Жалоба есть жалоба, Тодор.

– Анонимная! – Он сплюнул в сторону. – Все знают, чьи это фокусы. Я тебе вот что скажу, моя лютеница из твоих перцев – она-то не запрещена. Я продаю свой товар, из своих ингредиентов. Если ингредиенты случайно были выращены на твоём участке, это моё дело, а не базарной управы.

Я посмотрел на него и на прилавок, на котором стояли горшочки с лютеницей, уже наполовину распроданные. То есть он имеет в виду…

– Тодор…

– И пусть попробуют мне запретить, – сказал он, расправив плечи. – Я тут, считай, пророс корнями. Моя лютеница – бренд. Целое национальное достояние!

Мне стало немного легче. Я был не один.

Спустя некоторое время подошел Здравко и молча пожал мне руку, коротко сказав:

– Заказ на механу в силе. Жалоба жалобой, а мои гости будут есть твои перцы. Привози, когда будешь готов.

Горло невольно сжалось, и говорить было трудно. Странное чувство – злиться и быть благодарным одновременно.

* * *

Домой я катил полупустую тележку и думал.

Чорбаджия ударил быстро и точно. Анонимная жалоба – идеальный инструмент. Его имя нигде не фигурирует и формально всё по закону. Стоян – исполнитель, а не инициатор. Боян, выдавший мне патент, теперь в неудобном положении: либо он защищает своё решение и ссорится с Чорбаджией, либо отступает и теряет лицо.

А я стою посредине с патентом в кармане и полупустой тележкой.

Правда, есть важное «но». Люди покупали и хотели ещё. Тодор делает лютеницу из моих перцев. Здравко заказывает для механы. Баба Цвета предлагает ежедневную торговлю через свою лавку. Димитр подпрыгивает от восторга в своей аптеке.

Чорбаджия может давить сверху, но спрос – это сила, которая давит снизу. И если снизу поднажать… еще вопрос, что будет с тем, что сверху.

* * *

Живко ждал на крыльце с одной чашкой чаю. Плохой знак.

– Рассказывайте, – сказал он, и по тону я понял, что он уже знает.

– Откуда?

– Птицы. Золотисто-розовые пересмешники, если быть точным. Они не только опыляют, но и подслушивают. Довольно болтливые создания, скажу я вам. Одна прилетела полчаса назад и верещала так, что сложно было не понять, что на базаре что-то случилось.

Птицы-шпионы. Нет, серьёзно, в этом мире есть всё.

Я устало сел на первый попавшийся стул и рассказал. Живко слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя на закат.

– Анонимная жалоба, – произнёс он наконец. – Первый ход, как я и предупреждал. Бюрократически чистый и аккуратный.

– И что дальше?

– Дальше будет рассмотрение жалобы. Скорее всего, её отклонят, так как у вас есть патент и заключение Димитра. Но это не конец, конечно. Чорбаджия смотрит, как вы реагируете. Сломаетесь? Разозлитесь? Наделаете глупостей?

– Я не сломаюсь, – буркнул я.

– Я знаю, а вот он нет, – сказал Живко. – Три дня, господарю. Надо работать, сажать и собирать. Когда жалобу отклонят, вы выйдете на базар с удвоенным урожаем. И пусть он подаёт хоть десять жалоб. Каждая отклонённая жалоба – это его поражение, а не ваше. Люди все видят.

– Живко, а где вторая чашка?

Он посмотрел на перила. Потом встал, ушёл в дом и вернулся со второй чашкой.

– Извините. Задумался и забыл.

Живко, который забыл налить чай. Это было тревожнее любой анонимной жалобы.

Мы некоторое время просто молча пили. Земля тихонько и умиротворяюще гудела. Добри в сумерках подвязывал розовый куст. Сидевшая на заборе птица чистила перья. Видимо, та самая шпионка и болтушка.

Три дня. Господи, опять три дня. Я начинал привыкать к этому ритму, где надо было работать, ждать и бороться.

– Живко? – тихо позвал я.

– Да?

– Тодор сказал, что его лютеница не попадает под запрет, потому что это его товар, а не мой. И Здравко говорит, что заказ на механу в силе. Это значит, что мой урожай всё равно попадёт к людям, даже если я сам не могу торговать.

Живко подумал и кивнул.

– Вот это, господарю, и называется корневая система, – сказал он. – Не та, что у вас там в земле, а та, что между людьми. Чорбаджия может срубить дерево. Однако, если корни уже разрослись…

Он не договорил. Да и не нужно было. Тодор, кстати, тоже сказал про корни.

Я допил чай, посмотрел на звёзды над Стара Планиной и пошёл спать. Завтра – работа. Послезавтра – работа. А через три дня – базар.

И, конечно же, мотыга. Потому что у агроманта всегда есть мотыга.

Глава 11

Три дня без торговли. Боже, опять три дня. Начинаю подозревать, что это число тут магическое.

Впрочем, Живко прав, что ожидание – это время, а время – это ресурс. И я не собирался его тратить на то, чтобы сидеть и грызть ногти. У меня был участок, полтора гектара земли и третья зона, в которую я так и не сунулся.

Третья зона, считай, эпицентр. Место, где лопухи в человеческий рост, земля горячая на ощупь, а лопата Велизара когда-то начала плавиться на глубине трёх метров.

– Живко, – сказал я за завтраком, – хочу наконец разобраться с дальним концом участка.

Живко поставил передо мной тарелку. Яичница, хлеб, мёд и чай. Уже стандартный набор. Но сегодня к стандарту прибавилась мисочка с чем-то незнакомым. Хм, тёмное такое с запахом трав.

– Это что?

– Попробуйте, – уклончиво сказал он.

На вкус оказалось чем-то средним между густым вареньем и пряным соусом. Сладковатое с горчинкой и привкусом розы. Да, и еще какой-то травы, от которой по языку пробежало лёгкое тепло. Чем-то по ощущениями напомнило глоток чая в мороз.

– Розовый мармалад, – сказал Живко, наблюдая за мной. – Рецепт Велизара. Я нашёл запас в дальнем углу кладовки. Ему лет двадцать, но он зачарованный, так что все в порядке. Велизар варил его из некророзовых лепестков с добавлением горной мяты и мёда.

– Двадцать лет, – повторил я, намазывая ещё на хлеб. Оторваться было решительно невозможно. – И он такой вкусный?

– Через пятьдесят станет ещё лучше. Это как вино.

Хм, а если мне удастся воспроизвести этот рецепт из свежих роз, то баба Цвета продаст его за неделю. Мысленно добавил в список дел: «Розовый мармалад. Приоритет – высокий. Узнать рецепт у Живко, пока он в хорошем настроении».

– Так вот, – вернулся я к теме, – третья зона. Что там, Живко? Только, пожалуйста, без вашего фирменного ещё не время. Мне скоро, возможно, придётся снова воевать с бюрократией, и я хочу понимать, за что именно я воюю.

Зомби сел напротив, сложил руки на столе и серьёзно посмотрел на меня. До-о-олго так, будто решал задачу, которую давно откладывал.

– То, что вы называете третьей зоной, господарю, это место, где некромантическая энергия ближе всего к поверхности. Там лежит то самое, о чём я отказался рассказывать после визита Чорбаджии. Я имею в виду источник.

Я замер с куском хлеба на полпути ко рту.

– И вы готовы рассказать?

– Нет. Но я готов кое-что показать. Остальное вы почувствуете сами. Или не почувствуете, и тогда разговор будет другим.

* * *

Мы вышли на участок сразу после завтрака. Утро было прохладным, над Долиной висел лёгкий туман, и розовые поля за стеной блестели от росы. Костадин уже ритмично и размеренно полол первую зону. Добри колдовал над розовыми кустами в средней, бережно протирая каждый лист, будто это был фарфор, а не зелень. Золотисто-розовые птицы чирикали на заборе, обсуждая, видимо, последние сплетни.

Обычное утро некромантического хозяйства. Кажется, я привыкаю. Если к такому вообще можно привыкнуть.

Мы прошли через обе зоны к дальнему концу участка, и я снова почувствовал то, что чувствовал в первый день. То самое нарастающее гудение. В первой зоне его было почти не слышно. Во второй оно ощущалось кончиками пальцев. А здесь в третьей…

Здесь оно было везде. Вибрация шла из-под ног, поднимаясь по ним к позвоночнику, и отдавалась в зубах. Ощущение, словно стоишь на крышке огромного котла, в котором что-то кипит.

Сорняки тут по-прежнему были гигантскими. Лопух-часовой, раскинув листья размером с зонт, стоял на своём посту. Рядом с ним были заросли чего-то колючего и чёрного, чего я не мог определить даже как агроном. Земля была очень тёмной, и от неё шло ощутимое тепло, как от печки через стенку.

– Тут не пробовал копать глубже тридцати сантиметров, – сказал я. – Помню про лопату Велизара.

– И правильно, – кивнул Живко. – Копать тут не нужно. Нужно слушать.

– Слушать? – повторил я.

– Вы говорили, что слышите гудение. Я говорил, что это первый слог. Встаньте в центр, закройте глаза и послушайте еще раз, господарю.

Я посмотрел на своего зомби и понял, что тот был серьёзен, как никогда. Никакого сарказма и никакой иронии. Впервые с нашего знакомства Живко выглядел как учитель, который знает, что следующий урок изменит ученика навсегда.

Я встал в центр третьей зоны и закрыл глаза.

Ровное привычное гудение. Фон, к которому привыкаешь, как к шуму вентилятора в офисе.

– Не слушайте ушами, – тихо сказал Живко откуда-то сбоку. – Слушайте, как бы это сказать, ногами. Ладонями можно тоже. Тем, что отзывается внутри вас, когда вы работаете с землёй.

Ладно, попробуем. Я расслабил плечи и опустил руки вдоль тела. Почувствовал тепло земли сквозь подошвы ботинок. Сделал ровный вдох. Гудение стало громче… нет, не громче даже… Ближе! Как будто что-то поднималось навстречу прямо из глубины и тянулось ко мне снизу.

А в следующий миг почувствовался… ритм. Медленный, ровный, глубокий. Как сердцебиение чего-то огромного и древнего. Настолько древнего, что от одной мысли о его возрасте у меня закружилась голова.

Эта земля дышала. По-настоящему.

Я медленно открыл глаза.

– Оно живое? – спросил я, и собственный голос показался мне странным и чужим.

– Нет, – ответил Живко. – Не в том смысле, в каком живы вы или даже я. Однако оно… существует. Оно было тут до Велизара, до болярского двора и всего, что помнит эта земля. Велизар считал, что это корень. Древний корень чего-то, что когда-то росло на этом месте. Может быть, дерева. Может, чего-то значительно большего, чем дерево. Чего-то, чему у людей нет названия.

– Корень даёт энергию? – чуть нахмурился я.

– Корень и есть энергия, господарю. Вся некромантическая сила вашего участка идёт от него. Розы фильтруют её, овощи впитывают, скелеты им питаются. Вся ваша ферма растёт на нём. Как листья на ветке, не подозревающие о существовании ствола.

Я стоял, чувствуя этот невероятный ритм под ногами, и пытался осознать масштаб. Земля с магическим фоном и бывшее кладбище с историей питает древний невероятный источник энергии. Меня он питаем в том числе.

– И Чорбаджия это знает? – спросил я.

– Догадывается, – ответил Живко. – Велизар никому не рассказывал, даже мне открылся не сразу. Однако Кръстьо не дурак. Тридцать лет наблюдений, господарю. Он видел, что на этой земле растёт то, чего не растёт больше нигде в Долине. Он не знает про корень, скорее всего. Но знает, что здесь есть что-то, что может изменить баланс сил.

Я кивнул, присел и положил ладонь на землю.

Оттуда шло тепло и ощущался ритм. И еще что-то, похожее на узнавание. Как будто сама земля говорила: « А, это ты. Ну, давай, работай».

– Ладно, – сказал я. – И что мне с этим делать?

– Пока ничего. Сильно копать и тревожить не стоит. Но вы вполне можете посадить тут розы. Если ваш метод с буферными зонами работает в средней части, то здесь, у самого источника, розы будут производить масло такой концентрации, какой мир ещё не видел. Однако стоит соблюдать осторожность.

– Именно это я и собирался сделать, – кивнул я.

– Велизар тоже хотел, – тихо сказал Живко. – Но боялся, что энергия окажется слишком сильной и убьёт любое растение ещё до того, как оно укоренится.

– Только Велизар не знал про буфер, а я знаю.

На удивление Живко возражать не стал.

* * *

К полудню я пересадил четыре розовых куста в третью зону. Аккуратно и на расстоянии друг от друга с прослойками обычной земли из первой зоны, чтобы снизить концентрацию энергии. Я действовал как сапёр: каждый шаг продуманный, каждое движение осознанное. Добри помогал, причём оказалось, что в третьей зоне он двигался увереннее и быстрее, будто подзаряжался от близости к источнику. Его окаменевший цветок в глазнице, клянусь, слегка порозовел.

Через час три куста из четырёх прижились. А вот четвёртый завял буквально за секунды. Листья почернели и осыпались, будто их обдали кипятком. Энергия оказалась слишком сильной в том конкретном месте, где я его разместил. Но стоило выкопать и перенести на метр в сторонку, как куст ожил. Листья зазеленели, и стебель выпрямился. Получалось, даже сантиметры решали всё. Я вбил колышки, отмечая безопасные и опасные точки. Моя тетрадка пополнилась новой картой, на которой развернулась третья зона с подробной разметкой.

– Записывайте всё, – напомнил Живко с крыльца. – Каждый сантиметр и результат. Это ваш капитал, господарю, не менее ценный, чем сам урожай.

Я и записывал. Уж тут я был с ним совершенно согласен.

* * *

На второй день ожидания я не выдержал и отправился в город в механу к Здравко. Потому что мне хотелось нормально поесть и посидеть среди людей. А еще нужно было поговорить с кем-то, у кого есть пульс. Живко – прекрасный собеседник, но порой тянет и к живым. Ну, к более живым.

Механа встретила меня запахом, от которого ноги натурально подкосились.

Жена Здравко стояла у плиты, и на плите происходило что-то… грандиозное. Огромная медная сковорода, на которой шкворчали перцы, нарезанные кольцами (мои перцы, я узнал их по характерному изумрудному отливу). Рядом булькал чугунный казан с чем-то густым и мясным, от чего по всей механе разносился аромат паприки, тимьяна и чеснока. А на столе у стены стояла деревянная доска, на которой лежала запечённая брынза, политая мёдом и обсыпанная мелко рубленным базиликом. Тоже моим, судя по почти чёрному цвету.

Народу в механе было больше обычного. Обеденное время ещё не наступило, а столы уже заняты наполовину. Кругом разговоры, смех, стук глиняных кружек о столешницу.

Я сел за свободный стол, и передо мной без лишних слов появилось блюдо.

Кьопоолу. Та самая овощная икра из запечённых перцев и баклажанов, только сделанная из моих ночных перцев. Она была темно-зеленая с золотистыми прожилками, по консистенции маслянистая и густая. От запаха хотелось закрыть глаза и не открывать их минут пять. Рядом лег свежий хлеб с хрустящей корочкой, от которой еще шёл пар. И тарелка с нарезанными ломтиками помидорами, присыпанными крупной солью и свежими листьями базилика.

Хе-хе, тоже мои.

Я зачерпнул кьопоолу хлебом и отправил в рот.

Это было… знаете, в каждом языке должно быть отдельное слово для момента, когда ты пробуешь что-то настолько хорошее, что забываешь, где находишься. Дымный сладковатый вкус, который разворачивался на языке слой за слоем. Сначала яркий сочный перец. Потом мягкий баклажан с дымной ноткой. Дальше чеснок, острый, но не жгучий. И на финише что-то неуловимо цветочное, оставшееся в перцах от некроэнергии, переработанной розовым буфером. Послевкусие было долгим и тёплым, что не хотелось пробовать больше ничего другого.

Я макнул хлеб снова. И ещё раз. И ещё. Тарелка пустела с пугающей скоростью.

Румяна подошла и молча поставила рядом кружку холодного кислого айрана, идеально оттеняющего густоту кьопоолу. И вторую порцию, не дожидаясь, пока я попрошу еще.

– Ваш муж дома? – спросил я, прожевав.

– В мастерской, – ответила она. – Но вечером будет здесь. У нас сегодня людно. Слух пошёл, что в механе теперь готовят из ночных перцев.

– Слух? Кто пустил? – моргнул я.

Румяна посмотрела на меня, как на несмышлёного ребёнка:

– Егор, это Тихий Лог. Тут слухи бегают быстрее кроликов. Вчера Тодорова лютеница, сегодня моё кьопоолу. Завтра полгорода будет спрашивать, где купить ваши перцы. Я уже трём соседкам рецепт пересказала, и они все хотят попробовать сами.

– Я бы рад продавать, но мне пока запретили из-за жалобы.

Она хмыкнула. Тем же, как бы это сказать, хмыком, что и Здравко. Видимо, семейная черта. Или болезнь, передающаяся при совместном проживании.

– Жалоба жалобой, а перцы я купила до жалобы. И готовлю из того, что честно купила. Кто мне запретит готовить на собственной кухне?

– Вы прямо как Тодор рассуждаете.

– Тодор – умный мужик, – одобрила Румяна и добавила: – Люди недовольны, Егор. Те, кто попробовал ваши помидоры на базаре, хотят ещё. А им говорят, что нельзя и анонимная жалоба. Люди не дураки, и все прекрасно понимают, чьих рук дело. К Чорбаджии любви это не прибавляет, скажу я вам прямо.

– И что они делают?

– Пока ворчат. Однако, если жалобу отклонят, а вы вернётесь на базар, будет очередь. Вот увидите.

* * *

Вечером я вернулся домой с полным животом и странным чувством, не зная даже, как его охарактеризовать. Надежда? Уверенность? Что-то среднее, чему я не мог подобрать нужные слова.

Тем временем мой урожай уже жил своей жизнью. Лютеница Тодора расходилась по домам. Кьопоолу подавали в механе, и на него шли люди. Перцы лежали на кухнях домохозяек, которые купили их до жалобы и теперь передавали друг другу рецепты. Мои помидоры ели, мой базилик нюхали и заваривали. Бюрократия могла запретить мне стоять на площади, но не могла заставить людей забыть вкус.

Живко был прав, когда говорил о корневой системе. Таковая между людьми оказалась крепче, чем я думал.

На участке меня ждал сюрприз.

Три розовых куста, посаженных утром в третьей зоне, выглядели так, будто росли тут годами. Стебли утолщились вдвое, листья стали крупнее и темнее, а один куст уже выбросил бутоны. Они были черными и размером с мой кулак. Плотные такие и тяжёлые, будто налитые чем-то изнутри. От них шёл запах, который я почувствовал, находясь за десять шагов от куста. Голова аж закружилась. Роза, мёд и что-то темно-глубокое, как бас виолончели, от которого резонирует грудная клетка.

– Живко, Живко! – позвал я. – Идите сюда! Быстрее!

Он вышел, подошёл, посмотрел на бутоны и замер. Надолго. Даже снял феску, что означало высшую степень… потрясения? Или надежды?

– Они же за один день… – пробормотал он. – Один день, и уже бутоны. Велизаровы розы в средней зоне зацветали через неделю.

– Розы в третьей зоне растут в десять раз быстрее, – подвел итог я. – Буфер работает, поэтому энергия не убивает их, а кормит. Живко, если эти розы дадут масло…

– Если эти розы дадут масло, – медленно произнёс он, надевая феску обратно, – оно будет стоить больше, чем весь урожай Чорбаджии за год. А может, и за два.

Мы стояли и просто смотрели на чёрные бутоны, качающиеся на вечернем ветру. Сегодня закат окрашивал горы в цвета спелого граната. Земля гудела, и мне казалось, что ритм внизу стал чуть быстрее. Совссем чуть-чуть, как будто что-то в глубине знало, что наверху происходит нечто важное.

– Завтра, – сказал я, – бутоны раскроются. А послезавтра будет результат по жалобе. В четверг надо будет ехать на базар.

– Если всё пойдёт по плану, – заметил Живко.

– Когда у нас что-то шло по плану? – резонно спросил я.

– Справедливое замечание, господарю. Очень праведливое.

Добри стоял рядом с розовыми кустами и, кажется, не собирался уходить в землю на ночь. Он протянул костлявую руку и бережно, словно к новорождённому, прикоснулся к бутону. Роза охотно качнулась навстречу.

Семисотлетний мёртвый садовник и чёрная роза на земле, которая помнит всех, кто по ней ходил. У меня почему-то перехватило дыхание.

Кажется, что люблю это место со всеми его чудесами, опасностями и ворчливыми тыквами. По-настоящему, как давно ничего не любил.

– Живко?

– Да?

– Завтра утром сварите, пожалуйста, ещё мармалада из тех розовых лепестков, что остались. Я хочу отнести их Димитру. Пусть он измерит в нём магические единицы. И ещё хочу отнести бабе Цвете. Просто так в подарок.

– Просто так? – переспросил Живко.

– Корневая система, – сказал я. – Ту, что между людьми, тоже надо поливать.

Живко какое-то время смотрел на меня, а потом кивнул:

– Приемлемо.

И, кажется, имел в виду не мармалад.

Глава 12

Бутоны раскрылись на рассвете.

Я знаю, потому что не спал. Ворочался полночи, пил воду и снова ложился. В голове крутились цифры, планы и лица. Тыква за окном посапывала, и я ей откровенно завидовал, так как вот кто умеет не париться!

Около пяти утра, когда небо только начинало сереть, я почувствовал запах. Он проник через закрытое окно и даже через щели в стенах. Сумасшедше густой и сладкий, такой плотный, что, казалось, его можно резать ножом. Роза, мёд и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия – что-то древнее и тёплое, как воспоминание о доме, которого у тебя никогда не было.