Текст книги "Побег из Амстердама"

Автор книги: Саския Норт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Следователь Ван Дейк относился к тому типу людей, к которым всегда хочется обращаться на «вы». Ему еще не было сорока, но к молодым его вряд ли можно было отнести из-за коротких щетинистых волос, расчесанных строго на пробор, и бледного озабоченного лица. Он начал с крепкого рукопожатия, при этом чуть не оторвал мне руку, а мои пальцы захрустели. Нет, что вы, найти дом ему было совсем несложно, он выехал прямо на него, проехать мимо было невозможно, «Дюны» просто возвышаются над всей деревней. И здесь, конечно, все не так, как в Амстердаме. Спокойно, да, это уж точно, но все-таки это ужасно далеко и место одинокое. Он бы здесь не смог. Он любит городскую суету. Летом-то, конечно, здесь лучше, дом прямо на пляже.

Пока я заваривала чай, он балабонил без умолку. Этому его, наверное, научили на полицейских курсах: отвлеките жертву разговорами, пока она не почувствует себя комфортно и не выразит готовность к допросу.

Раскрасневшиеся и уставшие Вольф и Мейрел лежали перед телевизором, не в состоянии даже поднять глаза и поздороваться с Ван Дейком. Тот попытался завести с ними беседу, но был удостоен исключительно раздраженных взглядов. Когда Мейрел попросила его отойти в сторону и не загораживать телевизор, он быстро переместился на стул напротив кресла Анс, в которое села я. Я отправила детей наверх, пообещав пакетик мармеладок, и они нехотя поползли по лестнице, стоная и кряхтя.

Я разлила чай и протянула Ван Дейку чашку, которую он пристроил рядом с собой. После этого достал из внутреннего кармана блокнот, подтянул на коленках брюки и нагнулся в мою сторону.

– Ну что же, мефрау Фос, это была для вас ужасная новость, ваш дом сгорел…

– Да, наверное, можно назвать это и так.

Я достала сигарету, и у него в руках тут же появилась зажигалка. Я наклонилась, сунула сигарету в его подставленный огонек и сильно затянулась. Выпрямившись, я заметила, что он смотрел мне в вырез блузки.

– У нас приняли решение, что расследованием дела о пожаре, которое вел мой коллега Виттеброод, теперь буду заниматься я. Он мне уже рассказал о вашем визите в участок и о вашем звонке после инцидента с господином Де Корте, похоронным агентом. Поскольку мой коллега не запротоколировал ваше заявление об угрозах, будет уместно, если вы еще раз расскажете мне все, что с вами произошло.

Я рассказала про письма с угрозами, про крысу, фотографии нерожденных младенцев, всю историю с похоронной службой у меня под дверью, до того момента, как я действительно впала в панику, схватила детей и сбежала из собственного дома. Ван Дейк все записал, поглядывая на меня и время от времени понимающе кивая.

– Невероятно. Я подозреваю, что мы имеем дело с крайне запутанным случаем. Вы сами сказали, что не знаете, кто может все это делать…

Я покачала головой:

– Я из-за этого становлюсь параноиком. У меня ощущение, что я никому не могу доверять. Это может оказаться кто угодно. Но, с другой стороны, я все время думаю: ни у кого в моем окружении нет причин, чтобы так меня ненавидеть.

– Вы больше не живете с отцом ваших детей?

– Нет. Мы только что прекратили наши отношения с отцом Вольфа, а отца Мейрел я не видела уже очень давно. Хотя он недавно вернулся в Амстердам…

– Решение расстаться с отцом Вольфа приняли вы?

– Да, но он здесь ни при чем. У него есть все причины злиться на меня, но он слабак. Он бы никогда не решился на насилие или угрозы.

– А почему, если не секрет, вы решили с ним расстаться?

Я не отрываясь смотрела на угли в камине. На улице снова начался дождь, и скоро стук капель сменили звонкие удары града. Я понимала, что все, что я скажу про Геерта, будет использовано против него. Милый, тощий, чокнутый Геерт. Я вдруг вспомнила его руки. Длинные, костлявые пальцы, хватающие меня за попу и грудь, жадность, с которой он вцеплялся в мое тело.

– У него была депрессия, а я больше не могла с этим бороться. Он отказывался обращаться за помощью и начал все больше пить. В последнее время с ним стало просто невозможно жить. Мне казалось, он высасывает все мои соки. Мне нужно было порвать эти отношения, пока меня с детьми тоже не затянуло в эту дыру.

– Вы говорите, что ваш партнер был психически неустойчив. Что он выпивал. Вы сделали аборт… Я предполагаю, ребенок был от него?

Я кивнула.

– Аборт был вашим совместным решением?

– Нет. Я рассказала ему уже после того, как избавилась от ребенка. Я знала, что он захочет его оставить… Он жутко рассердился. Перевернул все вверх дном в комнате.

– Вы же сказали, что он никогда не решился бы на насилие?

– В этом не было насилия. Он почувствовал себя беспомощным. Он просто был ужасно расстроен.

– И вы получили первое письмо…

– Четыре дня спустя.

– Не могли бы вы показать мне письма?

Я начала краснеть:

– Дело в том, что… Я боюсь, они сгорели. Письма лежали у меня дома в Амстердаме. Я спрятала их от детей, а когда мы уехали, не догадалась взять их с собой.

Ван Дейк нахмурился. По выражению его лица можно было понять, что он считает меня странной дамочкой.

– Это действительно очень жаль, мефрау Фос, так как письма были единственным вещественным доказательством. Вы показывали их господину Виттеброоду?

– Да.

Он что-то записал и начал листать блокнот назад.

– Буду с вами откровенным. У нас в руках нет ничего, с чем можно работать. Сегодня утром я получил список всех входящих звонков на номер господина Де Корте, из которого следует, что звонок о вашей кончине был сделан с мобильного телефона, зарегистрированного на ваше имя. Что касается пожара в вашем доме на улице Фонделкеркстраат, то причиной его скорее всего являлся не поджог, а непрофессионально установленные лампочки в кухонных шкафах, которые и вызвали возгорание. Кроме того, вероятно, не был закрыт газ, что могло вызвать взрыв. В пожаре были уничтожены важные вещественные доказательства. Так или иначе, у нас ничего нет. Кроме жалобы на вас господина Де Корте за ложный вызов.

Глава 23

После отъезда Ван Дейка мои мысли завертелись с головокружительной скоростью. Пожар. Шкафчики. Оставленный свет. Разве я оставила свет? Я была уверена, что нет. С другой стороны, я теперь ни в чем не была уверена. Кто-то был в моем доме. Звонил с моего мобильного. В ту ночь, когда я боялась выйти в коридор, а Мейрел и Вольф спали в моей кровати, он был внизу. Он звонил в похоронную контору. Он хотел не просто меня напугать, а выставить перед всеми сумасшедшей. Вот чего он добивался.

По спине у меня покатился холодный пот, а выпитый чай устремился наверх. Упершись кулаками в живот, я согнулась, пытаясь не терять контроль. Вся группа видела крысу. Геерт читал письма. Виттеброод читал письма. Я не сошла с ума. По глазам Ван Дейка я поняла, что он мне не верил. Он меня просто жалел. Он решил, что с головой у меня не в порядке, и как крик о помощи я придумала себе маньяка. Возможно, он покопался в моем прошлом и выяснил, что моя мать страдала параноидальной шизофренией, боялась, что мы хотим ее отравить, и поэтому пыталась убить моего отца.

Если бы я знала, что делать. Если бы я знала, зачем я далась этому психу. Если бы я знала, кому я так далась. Это должен быть кто-то знакомый. И опять я уперлась в Геерта. У него был ключ от моего дома. Он знала историю моей матери. Он устанавливал на кухне лампочки.

Вдруг я подумала про Мартина. Он так хотел детей. Он занимался наследством. Он тоже знал все обо мне и моей сестре. Часть наследства он вложил в ценные бумаги – для детей. У него были проблемы. Если он уберет с дороги меня, моя сестра унаследует мой дом, все имущество и получит опеку над Вольфом и Мейрел. Геерт бы попытался ее оспорить, но с его образом жизни шансов у него не было никаких.

Или Стив. Все началось с того момента, как он возник на горизонте. Но с чего бы Стиву это делать? Нет, его сразу можно было вычеркивать из списка подозреваемых. Стив был слишком ленивым и эгоцентричным для подобных акций.

Все, надо остановиться. Может, целью моего преследователя было как раз настроить меня против моих близких. Чтобы я все больше отдалялась от всех. Сумасшедшим был он. Не я. Он хотел показать мне, как близко он может подобраться. Как крепко он держит в руках все ниточки, так что я не смогу вырваться, никто не станет мне верить и даже полиция не сможет меня защитить.

Анс вернулась домой, матерясь и вздыхая. Она сбросила туфли в коридоре, повесила мокрую куртку на вешалку, натянула шлепанцы и, ругаясь, поплелась в комнату.

– Эта долбаная пробка! Чокнуться можно, да погода еще такая мерзкая, – она упала в кресло, покрутилась в нем и закрыла глаза. – Я просто никакая.

Ее длинные волосы прядями прилипли к лицу. Глядя, как она сидит, я поняла, что она похожа на папу. У нее были более резкие скулы и острый нос, чем у меня. Гладкая и почти прозрачная кожа, как у нашей матери. Я была намного круглее, чем она.

– Можно мне сигарету? – спросила она, все еще не открывая глаз.

Я хотела с ней поговорить. Рассказать, какое несчастье случилось у меня сегодня. Но вдруг опять почувствовала километровое расстояние между нами. Я опять стала младшей сестренкой, которая вечно путается под ногами. А еще я боялась, что она, услышав всю историю, подумает, что Ван Дейк прав. Она вспомнит, что случилось с нашей матерью.

Анс подошла к окну и стала смотреть на дюны, положив руки на пояс.

– Уму непостижимо, с каким дерьмом мне приходится сталкиваться, – начала она. – Сегодня приходили на консультацию три мамаши с детьми. Одна – наркоманка и все свои проблемы вымещает на четырехлетней дочке, другая позволяет своему дружку издеваться над тринадцатилетней дочерью, третья надирается в стельку, садится за руль и влетает с детьми на заднем сиденье в жуткую аварию. И все трое клянутся, что ужасно любят своих детей. Умоляют разрешить им о них заботиться. И от всех, позвольте заметить, просто несет выпивкой! И ведь это уже пропащие дети! Смотришь на эти наглые, тупые рожи и не видишь ничего, никаких признаков жизни, никаких эмоций в глазах!

Я подошла к ней.

– Какой ужас! Я поражаюсь, как ты только находишь в себе силы заботиться о других. Ты уже ребенком была такая… Неужели не устала?

Анс пожала плечами:

– Вовсе нет. Если кто и знает, насколько эти дети несчастны, то это я. Я знаю, как они себя чувствуют. Я знаю, как матери манипулируют ими и используют их. Поэтому я – человек, избранный помочь им. И дело не в том, что они станут лучше, их уже достаточно сильно сформировали равнодушие и жестокость. Но если я, пусть ненадолго, смогу дать им ощущение безопасности, чувство, что кто-то заботится о них, значит, я добилась своей цели.

Мы смотрели на траву, которую трепал ветер и бегущие над морем облака. Я не могла понять, как Анс сама обрекает себя на боль нашего детства, оставаясь жить здесь и работая с трудными детьми.

– Ну ладно, – вздохнула она. – Как у вас дела? Кто-то заезжал? Я видела там чашки на кухне…

– Из полиции.

Она вопросительно посмотрела на меня:

– Они его поймали?

– Нет. Как раз наоборот. Все становится только хуже. Сегодня ночью сгорел мой дом.

Когда я, говорила это, мой голос задрожал. Анс закрыла рот рукой.

– Девочка моя… – прошептала она. – Ну и дела! Какой кошмар. Но как же это могло…

Я села на диван и налила себе бокал белого вина.

– Мне страшно, – сказала я.

Анс подошла ко мне, взяла за подбородок и строго посмотрела мне в глаза:

– Тебе не надо бояться. Ты у меня, и я о тебе позабочусь. Возьму на этой неделе отгулы и всем займусь. Предоставь все мне. Тебе надо прийти в себя.

Вольф забрался ко мне на коленки и начал целовать.

– Не надо больше грустить, мама, – сказал он самым нежным голоском. Я улыбнулась и прижала его к себе.

– Не надо. Ты прав. Теперь будем смеяться!

Я пощекотала его толстый животик, и он заурчал от удовольствия.

– Это поджог? – спросила Анс, собирая по комнате разбросанные игрушки.

– Они сами еще не знают. Полиция считает, что все загорелось от лампочек, которые Геерт поставил на кухне под шкафчиками. Якобы от них прогорела дыра в панели, да еще газ в духовке оказался открыт. Все и взорвалось. Но я точно знаю, что выключила свет, когда уезжала. Да и вообще днем мы эти лампочки никогда не включали. Значит, этот человек был в доме и знал, что лампочки могут прожечь шкафы. Иначе никак.

– А как вообще Геерту пришло в голову пристроить такие лампочки под шкафами? Что за идиот? Все же знают, что нельзя этого делать?

– Он говорил, что эти длинные лампы дают такой холодный и страшный свет, когда мы зажигали их по вечерам. И как-то в воскресенье заменил их на патроны с лампочками.

– А когда он это сделал?

– Я не помню точно… С месяц назад, наверное.

– Почти перед тем, как вы расстались?

– Да.

– Ты, надеюсь, не переписала дом на его имя?

– Нет. Я не захотела. Он признал Вольфа, а больше у нас официальных отношений не было.

– Но он этого хотел?

– Он считал, что я ему не доверяю. Хотел, чтобы все у нас было общее. Общий счет, общий дом, хотел, чтобы мы поженились.

– А ты почему не хотела?

– Это же мой дом. Это единственное, что мне осталось от мамы с папой. Я не знаю, просто я так чувствовала…

Мне не хотелось рассказывать ей о его депрессиях. Я не хотела быть в ее глазах женщиной, которая постоянно выбирает не тех мужчин. Я годами защищала Геерта, а теперь она могла сказать: «Видишь, разве я тебе не говорила!». Но и обойти это я не могла. Я хотела быть с ней честной. Какой бы скверной ни была ситуация, плюсом в ней было то, что мы снова нашли друг друга. И я рассказала о его бессонных ночах, приступах страха, как он выпивал. Что он не был таким всегда, как раз наоборот, в начале наших отношений он был милым и заботливым. И что я не знала, почему все пошло не так, почему он впал в страх и депрессию, а я очень долго искала причину этого в себе и делала все, чтобы убедить его в своей любви. Вот только дом с ним делить не стала.

Анс молчала. Когда я выговорилась, она сказала только, что Геерт был прав. Я недостаточно сильно его любила. Если бы я на самом деле любила его, я бы вышла за него замуж и разделила бы с ним свой дом.

Мы вместе готовили ужин. Анс крошила чеснок и петрушку, я резала салат и помидоры, взбивала заправку из оливкового масла, соли и лимонного сока, она жарила бекон и шампиньоны и перемешивала все это с сыром и яйцом с макаронами. Я поставила диск Билли Холидэй и тихонько ей подпевала.

Мейрел влетела на кухню и начала комментировать «дурацкую музыку для старых теток». Мы ставили еду на стол, а она тем временем включила радио и начала вертеть ручку, ища что-нибудь посовременнее. Я велела ей выключить этот грохот, потому что мы хотели спокойно поесть. Но Мейрел вовсе не хотелось покоя, она скакала вокруг стола, демонстрируя нам свои танцы, и поскольку никто не хотел на нее смотреть, начала стаскивать Вольфа со стула. Все закончилось его ревом на полу, а я начала орать на Мейрел, которая визжала мне в ответ, что не виновата, и так продолжалось до тех пор, пока Анс не выдернула шнур из розетки и любезно не пригласила нас к столу. Дети уселись, надувшись и сложив на груди руки, не собираясь съесть ни крошки. Я кипела.

– Ребятки, ваша мама немного устала и расстроена. Вы должны постараться быть с ней милыми, – сказала Анс, раскладывая всем горячие макароны. Мейрел глянула на меня своим темным взглядом из-под черных нарочито насупленных бровей.

– А как же я, а? Как будто я не расстроена. Она всегда думает только о себе. Поэтому мы здесь, и у меня нет подружек, и мне нельзя слушать мою музыку. А теперь еще дом наш пропал. Нам еще чего доброго придется жить здесь. Ну уж нет, только не надо думать, будто я здесь останусь!

– Нет! И я нет! – завопил Вольф с ней вместе, чтобы мы не забыли о его присутствии. Я уже не знала, как выйти из этого кризиса, чтобы по крайней мере не заставлять детей страдать. Сил больше не было. И в голове не осталось ничего, кроме соплей и слез.

Анс тихонько сжала мою руку:

– Вам вовсе не надо здесь жить. Вы просто гостите здесь, пока ваш дом не отремонтируют. Давайте будем считать, что вы здесь на каникулах!

– А как же Дед Мороз? – спросил Вольф. – Вот он придет к нам домой, а нас там нет. И дома нет. И как он будет дарить нам подарки?

– Я думаю, Дед Мороз вас найдет. Мы с вашей мамой давно рассказали ему, что вы здесь.

Мейрел расплакалась.

– Я теперь не попаду на праздник к Зое…

Всхлипывая, она бросилась мне на колени. Я гладила ее кудри и уговаривала, что все будет хорошо. Тут зазвонил мой телефон. На экране высветилось «Геерт».

– Мария! Что, черт возьми, происходит! Почему ты не отвечаешь?! Где ты?!

Его голос дрожал.

– Прости, Геерт, я должна была тебе позвонить…

– Должна была позвонить? Наш дом сгорел! Ты не задумалась, с чего это я оставил сто сообщений на автоответчике?! Господи, неужели тебе наплевать, что я беспокоюсь?!

– Прости…

– Как это могло случиться, что все взлетело на воздух?

– Это из-за лампочек, которые ты поменял, помнишь?

– Какого черта! Быть этого не может.

– И газ был не закрыт…

– Этого не может быть! Как это могло… Ты не закрыла газ?

– Закрыла. Перед тем как уехать, я выключила свет и точно помню, что газ не был включен.

– А кто сказал, что все было так?

– Полиция. Они приезжали сегодня.

– Черт!

Мне было слышно, как он зевает, почесывает щетину на шее, шмыгает носом. Он молчал, а я могла четко представить, как он сейчас сидит. Сгорбленная спина, опущенная голова, с закрытыми глазами, зажатая сигарета в правой руке, а телефон в левой, локоть на коленке. Судя по доносившимся заунывным песням Ника Кейва, можно было догадаться, что дела у него неважно.

– Думаешь, это сделал он?

– Да.

– Нам надо поговорить. Я хочу тебя увидеть. И Вольфа, и Мейрел. Я должен. Ты не имеешь права меня прогонять, Мария.

Меня разволновал его умоляющий голос, я не могла переступить через собственное сердце и решительно отказать ему.

– Не уверена, Геерт, что сейчас подходящий момент.

– Ты же не думаешь, что я имею к этому отношение?

– Полиция так думает.

– Единственный, кто мог подарить им эту идею, – это ты!

Я тоже хотела поговорить с ним, хотя и понимала, что это неразумно. Анс качала головой, всем видом показывая, что я добровольно кладу голову на гильотину.

– Давай где-нибудь договоримся.

– Где ты?

– Это неважно. Давай встретимся на Центральном вокзале.

– Хорошо, хорошо. Завтра я там буду. Ресторан для пассажиров первого класса. Часов в двенадцать? Можно сказать пару слов Вольфу?

Мне было трудно сказать «нет», но я знала, что Вольф немедленно проболтается отцу о том, где мы.

Я повесила трубку и повернулась к Анс, которая гневно смотрела на меня и кивнула в сторону коридора. Я пошла за ней, словно непослушный ребенок в ожидании взбучки.

Она остановилась в холле, сложив на груди руки.

– Ты что, совсем чокнулась? – вцепилась она в меня. – Как тебе вообще в голову взбрело с ним договариваться? Да ты мне, еще часа не прошло, как рассказывала, какой он придурок! Он же подозреваемый номер один! Он играет с тобой в игры, и я не собираюсь молча смотреть!

– Что ты имеешь в виду?

Она вздохнула, уперев руки в бока:

– Если ты поедешь к нему, можешь не возвращаться. Сама выпутывайся.

Я чуть не взорвалась и едва удержалась, чтобы не влепить пощечину в эту презрительную ухмылку.

– Веди себя нормально, Анс! Я взрослый человек! И не тебе указывать мне, что делать! Ты не имеешь права!

– Да, я не могу тебе указывать, но у моего терпения тоже есть границы! И мы до них дошли! Я помогаю тебе, ты можешь у меня прятаться, но только не тогда, когда ты сама прешься к типу, который все это устроил. Хотя бы раз в жизни подумай о детях!

– Геерт этого не делал! Он неспособен на такое! Я точно это знаю!

– Мария… Ну не будь же такой наивной.

Она быстро пошла на кухню и хлопнула в ладоши:

– Так, детишки! Тетя Анс уложит вас спать. Я знаю очень интересную сказку и расскажу ее сразу, как наденете пижамки.

Вниз она так и не спустилась. Я убрала со стола, вымыла посуду, сварила кофе, зажгла в комнате свечи, подбросила дров в камин и ждала ее, чтобы поговорить, объяснить ей, почему я доверяла Геерту, но она так и не появилась.

В конце концов я включила телевизор и посмотрела какую-то дурацкую передачу, в которой шестерых молодых людей поселили на роскошной вилле в Испании, и теперь они по очереди запросто прыгали к друг другу в постель, приглашая весь мир на это полюбоваться. «Это же просто игра», – с улыбкой сообщил до противности уверенный в себе парень, и я взбесилась. Я бесилась от всего. Этот тип, играющий в грязные игры со своими соседями. Люди, которые на это смотрели. Стремительно растущий аппетит к «жареному» во все мире. То, что психологические игры превратились в народную забаву. Моя сестра с ее упертым всезнайством, ее обиженное лицо. Но больше всего я злилась на себя.