Текст книги "Император Пограничья 29 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Синеус по одной лишь фразе сообразил, к чему я клоню и размышлял, наклонившись вперёд и поставив локти на колени.

– Штаб… – брат выпрямился.

– Штаб.

– Он у меня третий месяц придуман, – Синеус второй раз за вечер постучал себя по виску. – Весь, до последнего стола. Вот только на бумаге ни строки…

– Выкладывай.

Дальше говорил он, а я подливал клюковку и слушал.

– Оперативный отдел с круглосуточными сменами, чтобы донесение из любого полка в любой час падало не в мою личную стопку, а на общую карту. Суточные сводки со всех шести полков по единой форме, одинаковой до последней графы, иначе через месяц каждый начнёт писать по-своему и сводить это будет некому. Аналитическое отделение, три или четыре офицера, которые никем не командуют, а только копят и сравнивают: картотека тварей, журналы миграций, потери по полкам за годы.

Синеус помолчал.

– Начальником штаба надо ставить Огнева. Другого полковники не примут, а мне его жалко: он свой полк любит.

Огнева я бы выбрал и сам. Тридцать лет службы, три ряда планок, трофейный меч Кощея, полученный при всём Угрюме, и вдобавок он уже перестроил маршруты своего полка по чужой карте, а это в его возрасте дороже присяги.

– Выбор верный. Раз третий месяц придуман, что мешало?

– Три вещи, – брат вытер пальцы. – Первая простая. Штаб – это тридцать с лишним офицеров, и все они у меня по полкам заняты. Снимать оттуда нельзя, оголю рубеж. Брать со стороны не на что: таких должностей в моей смете нет и не было.

– Будут, – я потянулся к яблокам. – Штат распишешь сам, деньги выделю. Дальше.

– Дальше Огнев. Вынуть его из владимирского полка, значит сломать лучший полк, какой у меня есть. Он его под себя строил не один год. Заменить некем: я три месяца ждал, пока кто-нибудь дорастёт, и никто не дорос.

– И не дорастёт, пока Огнев сидит на месте. Полк он сдаст тому, кого сам вырастит, и это будет его первая задача на новом месте, прежде всяких бумаг. Дай ему полгода сроку. Не управится, грош ему цена как начальнику штаба.

Брат подумал и кивнул: довод его устроил.

– Третья хуже, – Синеус понизил голос, хотя слушать нас было некому. – Пока всё замкнуто на меня, покупать в корпусе некого. Меня не купишь, не запугаешь и не убьёшь насовсем, врагу со мной работать нечем. А появится человек, способный поднять по тревоге два полка моей рукой, появится и тот, к кому идти. К Огневу подойдут, брат. Не в этом году, так в следующем, и подойдут, быть может, не с деньгами, а через дочку его или через внуков.

Тут он был прав, и правота эта мне не понравилась.

– Подойдут, – согласился я. – И это всё равно дешевле, чем корпус, который двое суток стоит и ждёт тебя с Оки. За Огневым присмотрит Коршунов, я распоряжусь.

– Не любишь ты такого.

– Не люблю, но порядок, который держится на одном человеке, я люблю ещё меньше, – я подвинул ему стопку. – Значит, так. Штат и деньги на мне, приказ подпишу на неделе. Составишь перечень: вот эти решения Огнев принимает сам, вот эти согласует, вот эти обязан отложить до твоего возвращения. И прогонишь всё на учениях прежде, чем понадобится всерьёз: назначишь день, объявишь себя убитым и посмотришь, что сделает штаб.

– Убитым, – повторил Синеус с непередаваемым выражением, и мы оба фыркнули.

Отсмеявшись, он налил себе ещё и сказал то, ради чего, я думаю, и затевал весь этот разговор.

– Есть у меня свой резон, и он тебе не понравится, – он покрутил стопку. – После Рыбинского меня боятся. Не уважают, а именно боятся, и это разные вещи. Дьяков передо мной стоит навытяжку, Златоусов перестал огрызаться, и я вижу, как они смотрят: не на командующего смотрят, а на то, что при них билось со Женцом и не сдохло, – он поставил стопку на стол. – Страх – плохой фундамент. Он держит ровно до тех пор, пока его источник рядом. Пусть подчиняются системе, а не бессмертному.

Я налил и ему, и себе.

– Надо же, что-то умное сказал.

Синеус хмыкнул.

– Представь себе. Иногда я говорю умное, – согласился брат. – Раз в год.

Во второй заход в парилку он попросил поддать погуще, и я не жалел ни воды, ни веников. Разговор в парилке не идёт, там либо молчат, либо ругаются на жар, и мы ругались. Вышли распаренные до свекольного цвета, вывалились в предбанник, и Синеус, обтираясь простынёй, продолжил ровно с того места, где мы остановились, будто и не прерывались.

– Со штабом ясно. Есть вторая беда, и она хуже первой, потому что первую я осознал, а вторую увидел полчти случайно.

– Говори.

– Мы слепые, – он сел и упёрся ладонями в колени. – Я не про дозоры. Дозоры патрилируют. Мы слепы там, где кончается одно ведомство и начинается другое. Помнишь пропажи в северных деревнях? Каркоза… У Коршунова это лежало под приоритетом Б, и лежало правильно: он ищет шпионов и заговоры, а не пропавших мужиков. Полки на местах списывали всё на Бездушных и тоже были правы по-своему, потому что в Пограничье ну на кого ещё списывать. Староста писал воеводе. Воевода отписывал наверх, – он поднял на меня глаза. – У каждого был свой кусок узора, и каждый со своим куском обошёлся честно. Целого не видел никто.

– Что предлагаешь-то?

– Два кресла в штабе, – брат разогнул наконец спину. – Первое человеку Коршунова. Не связной и не гость раз в месяц, а свой стол и право сидеть на совещаниях наравне со всеми. Всё, что у разведки лежит под приоритетом Б и хоть как-то связано с Алчущими… с Бздыхами, должно стекаться ко мне: слухи, купеческие жалобы, пропажи скота, чьи-то странные покупки. Коршунову это мусор, а у меня из такого мусора на карте складывается гнездо. Как думаешь, даст он мне такого человека?

– Даст с охотой, – отозвался я. – Ему это ничего не стоит, а мне закрывает полстраны. А второе кресло?

– Своя разведка при корпусе, в дополнение к полевым дозорам. Свои люди, свои каналы, своя связь. Чтобы, когда у Коршунова руки заняты Астраханью или Ригой, я не сидел слепым.

– Ревности не боишься? – ухмыльнулся я.

– Коршунов первый скажет, что чужую работу делать не нанимался, – брат мотнул головой. – Он мне это уже говорил, и не один раз.

– Скажет, – согласился я. – Теперь третье кресло, о котором ты не подумал. Посадишь у себя комтура от Ордена. Того же Бронислава Стойкого. Он ведь с твоими ребятами уже дрался на Рыбинском море?..

Синеус поднял на меня светлые, почти серые глаза с тёмным ободком по краю, и в них было ровно то, чего я ждал: не возражение, а работа мысли.

– Обоснуй.

– Рыцари ходят рейдами туда, куда твои полки не дотягиваются, и видят то, чего не видит никто, а докладывают Дитриху, и на этом всё кончается, – я разлил остатки настойки. – Второе. После Водяных Орден и Стрельцы повязаны кровью, у них общая стела, и на ней имена вперемешку. Кровь – вещь хорошая, только её хватает на одно поколение. Пусть срастаются и по службе, тогда через десять лет некому будет вспоминать, что они были разными армиями. Стойкий подходит: он южную крепость держал три года, он с твоими уже работал, и он не болтун.

– Дитрих отдаст?

– Отдаст, – тут я не колебался. – Дитрих – мужик умный. Понимает, что так Орден получит доступ к данным, которых без этого у них не было бы, и к операциям, которые прошли бы без них. Да он за место при твоём штабе ещё и приплатит, а после будет всем рассказывать, что это его мысль.

Брат хохотнул.

От разведки нас потащило к людям, и следующую дыру Синеус назвал сам, без предисловий.

– Одарённые. У меня их в корпусе набирается на четыре взвода, если по спискам, и это только те, у кого магический дар уже засекли. При этом ни один из них не боец в том смысле, в каком боец рыцарь Ордена. Панкратов даёт им тактику, протоколы, строй, взаимодействие, дисциплину огня, и делает это лучше всех в Содружестве, я его работу видел, – он развёл руками. – Фундамента он им не даст. Он сам не маг. У него в центре учат, как одарённому стоять в цепи, чтобы не мешать соседям, и это правильно, а боевую магию, у нас в корпусе не знает никто.

– Верно, потому что это знают лишь двое, – я отставил стопку. – Орден и академия.

– Вот и я к тому.

Доучивать их будем у Ордена и в академии, и расписали мы это быстро, потому что спорить было не о чем. Воевать они умеют, в строю стоят надёжно, приказ понимают с полуслова, и этому их учить не надо. В магии они профаны, дар есть, а знаний ноль, и начинать придётся с азбуки: как направлять резерв, как создать простейшие чары, как не выжечь себя досуха в первом же бою. Зато и возьмутся они за эту азбуку не как мальчишки, а со всем прилежанием. Орден даёт муштру и боевую школу, академия – работу с Эссенцией и всё, что Карпов поставил у себя за три года, и вдвоём они дают темп, какого поодиночке не даст ни тот, ни другая.

Синеус хрустнул огурцом и объявил с самым серьёзным лицом:

– Мы их учили стрелять. Пусть теперь возвращают долг. Так и передай Дитриху.

– Так и передам.

Из кадров вылезла четвёртая дыра, и вылезла она сама, как оно всегда бывает, когда разговор складывается правильно.

– Орден просел, – брат сцепил пальцы. – Ты это знаешь не хуже меня. После искусственного Гона они восполнились числом, но не выучкой: половина строя – вчерашние послушники из деревень, их ещё год нельзя будет ставить против серьёзного противника. И выходит, что каждый крупный нарыв по-прежнему берут на себя Стрельцы.

Отряд мы придумали в этот момент. Полторы сотни, от силы две, не больше, иначе это будет не отряд, а второй Орден, а второй Орден мне не нужен и не по карману. Костяк – выпускники будущих курсов, к ним лучшие из лучших Стрельцов, прошедшие полный комплекс улучшений Зарецкого. Ниша своя и ясная: гнёзда и нарывы высшей тяжести, то есть ровно то, ради чего сегодня дёргают рыцарей или лезет командующий корпусом. Меньше магии, больше стволов и алхимии.

– Каждое такое гнездо, – я загнул палец, – это рейд, в который не пошёл Дитрих, и центр, в который не полез ты. Считай, что ты покупаешь себе несколько недель в год.

– Я бы взял десять, – брат помолчал, подыскивая слово, и нашёл его. – Кулак. Один кулак на весь корпус, чтобы бить туда, куда до сих пор ходил я.

Пятую дыру назвал уже я, потому что брат до неё в тот вечер, скорее всего, не добрался бы: он смотрел на год вперёд, а смотреть надо было на пять.

– Ты мне расписал, что построишь. Теперь скажи, откуда возьмёшь людей послезавтра.

Синеус помолчал.

– Из рекрутов, – отозвался он не сразу. – Как всегда.

– Из рекрутов ты возьмёшь мясо, и хорошее мясо, я не спорю. Офицеров ты из них будешь растить двенадцать лет, – я подался вперёд. – У меня уже второй год работают два источника, из которых вскоре можно будет черпать готовое. Кадетские корпуса: первый поток на втором году, к весне будут ребята, которых учили строю и счёту с двенадцати лет. Академия Угрюма: через полгода первый выпуск, и там среди прочих есть логисты, артефакторы и связисты, а у тебя в корпусе связь до сих пор держится на трёх умельцах и честном слове.

– Мне туда дадут доступ?

– Дадут. Ставь стол со Стрельцом-вербовщиком прямо в корпусах, посылай туда не писаря, а офицера, которого не стыдно показать пятнадцатилетним лбам. На выпускников академии подавай заявки заранее, за полгода, с указанием, кто именно тебе нужен и на какое место, – я поднял палец. – И запомни одно. На тот же источник смотрит Дитрих, он уже подал первые запросы на учеников. Если вы с ним столкнётесь лбами над одним мальчишкой, я вас обоих выставлю за дверь.

– А если он раньше нас всех выгребет?

– Не выгребет. Правила отбора я объявлю сразу для всех ведомств, и объявлю до того, как вы успеете обидеться друг на друга, – я откинулся к стене. – Ссориться потом дороже, чем договариваться заранее.

В предбаннике становилось прохладно. Каменка отдавала последнее, за окошком двор совсем почернел, и в жбане с наливкой оставалось на два пальца.

Синеус сидел, накинув полушубок прямо на простыню, и загибал пальцы, перебирая вслух наши решения. Пять дыр, и против каждой стояло решение, и ни строчки из этого не было записано, потому что записывать было не на чем и незачем: ему хватало памяти, а мне хватало его памяти.

– К весне дыр не будет, – он допил и перевернул стопку кверху дном.

– Не будет, – согласился я. – Строить будешь ты. Я не полезу к тебе в штаб указывать, кого куда сажать. Влезу только в одном случае: если увидишь, что не тянешь, и не скажешь мне об этом вовремя.

– Скажу, – брат поднялся, и половица под ним крякнула. – Я же сегодня сказал.

Он стал одеваться, а я сидел и смотрел, как он натягивает одежду на мокрую спину, потому что вытираться толком ему было лень.

Ровно два года назад в предбаннике куда беднее этого, в Иванищах, я сидел с молодым воеводой Ракитиным, у которого не было ни денег, ни людей, ни надежды, и уговаривал его на союз, а он торговался и хорохорился. Тогда я строил себе отряд для защиты Угрюмихи от Гона. Теперь, между шайкой и жбаном наливки, мы вдвоём построили будущее сердце Стрельцов, и никто из нас за весь вечер не произнёс ни одного громкого слова.

Вслух я об этом говорить не стал.

– Веники в следующий раз вези сам, – бросил я ему в спину.

Глава 7

Гость пришёл в среду, во втором часу пополуночи.

Час был такой, в который к Хлудову приезжали только за бензином, и Евстафий, отворяя калитку, наверняка решил, что явился очередной покупатель на своих двоих. Рекомендаций гость ни от кого не привёз, ничьим именем не назвался и ни на кого не сослался. Он вошёл, снял шляпу и поздоровался ровным голосом. Сел на стул для посетителей раньше, чем ему предложили.

Матвей, поднимаясь навстречу, привычно оглядел вошедшего сверху донизу, как оглядывал всякого, кто переступал его порог, и с удивлением обнаружил, что глазу не за что зацепиться.

Хлудов, полжизни проведший среди чужих людей и умевший по одному поклону отличить приказчика от хозяйского сына, поймал себя на том, что через минуту разговора не сможет описать это лицо даже приблизительно, и списал это на усталость. Спал он в последние ночи плохо.

– Матвей Прокофьевич, – гость положил шляпу на колено. – Я к вам по делу, и оно займёт четверть часа. Мимо ваших сухих колонок каждое утро идёт казённая колонна с горючим. Вот о ней и поговорим.

Хлудов, наливавший гостю чай, поставил чайник.

О казённых колоннах он думал не первый день, и что незваный гость в глухой час завёл речь ровно о них, показалось ему не столько странным, сколько обнадёживающим. Он опустился на свой стул и приготовился слушать очень внимательно.

– Вы гадаете, откуда у казны топливо, – продолжал гость, – раз в округе его нет ни за какие деньги. Гадаете вы правильно, а сходится у вас неверно, и не по вашей вине: вам недостаёт трёх вещей. Позволите?

– Сделайте одолжение, – Хлудов сложил мягкие руки на столе.

Гость поставил портфель на колени, но открывать не стал.

– Котово горит, добычи там нет и до весны не будет. Новая Письмянка стоит, и стоять будет долго, поскольку хозяева её между собою не в ладах. Пермь отвечает, что свободных объёмов не имеет. Всё это вы, возможно, знаете, и всё это верно, – гость чуть наклонил голову. – Остаётся третья артерия. Бакинское топливо, которым Астрахань торгует, не производя ни ведра, как ваш брат приказчик торгует чужим сукном.

– Астрахань… – Хлудов повторил это слово медленно, будто взвешивая его на ладони.

– Астрахань. Напрямую княжеская канцелярия у князя Вадбольского не берёт и брать не станет ни при какой цене, вы понимаете почему.

Матвей понимал. Он вырос там, где чужие дела обсуждали при мальчишках, не стесняясь, и азбуку эту усвоил раньше грамоты: за покупкой к врагу не ходят. Просьба в его руках перестаёт быть сделкой и делается рычагом влияния. Великий князь, пришедший за бензином к человеку, которого некогда публично унизил, купил бы горючее один раз, а платил бы за него до конца дней.

– Поэтому взяли через соседей, – гость чуть шевельнул пальцами. – Есть княжества, которые и без того возят бакинское из Астрахани по своим давним договорам, и берут достаточно. У них и купили через посредников с наценкой, поверх которой легла ещё одна за спешку.

– Много переплатили?

– Много, – он произнёс это тем ровным тоном, каким сообщают погоду.

Хлудов кивнул и подумал, что четверть часа гость выпросил напрасно: ему хватило бы и пяти минут, чтобы окупить визит.

– Отчего же колонны пошли только теперь? – спросил он. – Указ вышел давно.

– Оттого, что торг занял почти две недели, – впервые в ровном голосе гостя послышалось что-то похожее на чувство усталости. – Не с конторой торговались и не с оптовиком. Княжество с княжеством, через посланных людей, с оглядкой на то, кто кому чем обязан. Начали задолго до всяких указов, едва стало ясно, что на рынке пусто. Такие разговоры не бывают быстрыми, там за каждое ведро уступают что-нибудь помимо денег. Пока сговорились об объёмах, пока о сроках, пока о том, чьей охраной идти до границы, прошло тринадцать дней. На четырнадцатый пошла первая колонна. Её вы и видите под своими окнами.

Матвей слушал и чувствовал, как в голове у него становится тихо и просторно, будто в лавке после закрытия.

Всё сходилось до последнего дня, и, главное, сходилось с тем, что он знал сам, а он знал это лучше всех во Владимире.

– Погодите, – выговорил он всё же, потому что осторожность взяла своё, – я этот рынок обшарил сам, обошёл, можно сказать, своими ногами, и купить в нём нечего ни за какие деньги. Говорю вам не с чужих слов.

– И вы совершенно правы, – согласился гость. – На свободном рынке купить нечего ни за какие деньги. На биржах, в конторах, на оптовых складах и в рознице вычерпано до дна, – он помолчал ровно столько, сколько нужно. – Соседские объёмы – не рынок. Это чужое, давно закупленное и расписанное по клиентам на месяцы вперёд. Такие объёмы не покупают просто так, о них договариваются на самом верху.

– Разница? – спросил Хлудов, хотя разницу уже увидел.

– Разница в том, кто может подойти к такому разговору, – гость поставил портфель на пол. – Отломить кусок чужой уговорённой доли может только князь у князя, сговорившись и пообещав нечто особенное. Торговцу туда хода нет с любыми деньгами. Вот отчего вы сидите сухой, Матвей Прокофьевич, а казна везёт мимо ваших ворот.

Сказано это было без нажима и без насмешки, тем самым ровным голосом, и оттого прошло глубже, чем прошла бы издёвка.

– Раз уж вы столь всеведующи, может быть, скажете, что такого пообещало Его Высочество тем князьям?

– А вы, Матвей Прокофьевич, подумайте, чем славится Угрюм, и всё для вас встанет на свои места.

Сумеречная сталь…

Хлудов посидел, глядя в стол.

Обидно ему не было. Обиду он испытывал прежде, а сейчас в нём проснулся приказчик, тридцать лет считавший чужие деньги: приказчик уже понял, что напротив сидит человек, знающий про княжеское снабжение то, чего не знает и половина тех, кто в этом снабжении трудится.

– Хорошо, – он положил ладони на стол. – Вы объяснили мне, почему у казны есть, а у меня нет. Благодарствую. Дальше-то что?

Гость не улыбнулся.

– Дальше бумаги. Колонны идут первой очередью, вне общего графика, по упрощённой форме: путевой лист и накладная, одна сверка вместо двух. Прежде документы сличали дважды, на выпуске с базы и по возвращении. Теперь сличают один раз и наспех, потому что времени нет ни у кого.

– Это я слыхал, – осторожно заметил Хлудов. – Есть у меня один дружок из Приказов…

– Дружок ваш, – гость позволил себе улыбку, – знает лишь половину. Вторую половину знают те, кто эти бумаги оформляет, – незнакомец положил ладонь на край стола, и Хлудов машинально отметил, что ладонь совершенно обыкновенная. – Адрес назначения в путевом листе пишет тот, кто готовит разнарядку, и никто больше. Проверить адрес можно только сверкой, а сверка теперь одна, и та на выпуске. Остальное – дело бумаг.

В конторе стало очень тихо. За окном коротко взвыл и стих ветер, тонко скрипнула калитка, за которой заправщик Евстафий, надо полагать, вышел покурить и обойти двор.

Хлудов не спросил гостя ни кто он такой, ни на кого работает, ни чего хочет за услугу; всё это следовало спрашивать после, а сперва он, по всегдашней своей привычке, посчитал, потому что уже понял, к чему клонит его визитёр.

Цифры складывались скверные.

Одна колонна стоила целое состояние. Дальше шёл факт, который делал ситуацию ещё гаже. Горючее в тех цистернах было самое дорогое во всём княжестве: за него переплатили дважды, за него кланялись чужим князьям и обещали всякое, о нём две недели торговались могущественные люди. И это же горючее ночами уходило бы к нему за половину, а от него – к покупателям с погашенными фарами по цене, от которой у него самого ныло в груди. Выходило, что он будет продавать втридорога краденое у тех, кто и без него уже переплатил втридорога.

Матвей смотрел на свои руки, на потёртые обшлага, на амбарную книгу с её четырьмя строчками и честно взвешивал риски.

До нынешней ночи он не сделал ничего такого, за что его можно было бы арестовать. Держал своё, продавал своё, цену назначал сам, слухов не пускал и не опровергал, а перед двумя вежливыми людьми из Сыскного приказа выложил купчие и остался чист. Ночная торговля из-под полы была делом постыдным и прибыльным, вроде тайного винокурения у сельского мужика, и грозила ему в худшем случае неприятным разговором с органами и штрафом.

То, что предлагали сейчас, называлось другим словом. Топливо казённое, купленное на казённые деньги для княжеских нужд, и брать его означало не жадничать на панике, а воровать у государства в военное, по сути, время, когда все так ждут горючего. За такое не штрафовали… За такое отправляли на каторгу или даже на плаху, а Хлудову было за пятьдесят, и на каторге он долго не протянет.

Он взвешивал всё это добросовестно, минуты две, и всё это время знал, что ответит на невысказанное предложение гостя.

Перевесила простая истина. Объём существовал только здесь. Больше во всём Великом княжестве взять готовое горючее было негде: он проверил это сам, и ни один человек на свете не мог убедить его в обратном. Товар, которого нет ни у кого, а у тебя есть, стоит не дорого. Он стоит баснословно дорого. Фактически, столько, сколько назовёшь.

И перевесило ещё кое-что, о чём он не думал словами, а просто вспомнил, как вспоминают старый долг: человека в кремле по фамилии Платонов, при котором его дело скатилось от эшелонов до канистр. Долг этот лежал непогашенным потому лишь, что взыскивать его было не с кого и нечем. Теперь ему предлагали и то и другое сразу.

Ну а риски… Богатый человек может перебраться в другие княжества и жить там на широкую ногу. Главное, успеть озолотиться, пока алмазный прииск не иссяк.

– Я вас правильно понял?.. – Матвей впился прищуренным взглядом в собеседника.

– Правильно.

– Тогда садитесь ближе, – Хлудов пододвинул чернильницу, подумал и отодвинул её обратно, а вместо этого налил гостю остывшего чаю. – Записывать мы, я полагаю, ничего не станем.

– Это было бы опрометчиво.

Говорили они ещё около часа, вполголоса, при одной лампе, и всё это время хозяин заправок слушал больше, чем говорил, потому что говорить ему, в общем, было нечего: у него имелись базы, колонки, молчаливые люди и деньги, а всё остальное принадлежало гостю. Имени он так и не назвал. О себе не сказал ничего: ни где служит, ни в каком чине, ни отчего пришёл именно к нему, и на прямой вопрос про службу ответил так, что Хлудов через минуту не сумел бы повторить ответ.

В четвёртом часу гость поднялся, надел шляпу, поблагодарил за чай и вышел. Евстафий проводил его до калитки, вернулся и доложил, что человек ушёл пешком в сторону заставы и что машины за углом не стояло.

Хлудов остался один.

Он погасил лампу, но со стула не встал, а посидел в темноте, слушая, как потрескивает мороз над его пустыми цистернами. Утром по тракту опять пойдёт колонна, и он опять выйдет на крыльцо в незастёгнутой шубе, только стоять там будет уже другой человек.

Назад дороги не было с той самой минуты, как он налил гостю остывшего чаю, и Хлудов, человек аккуратный, отметил эту минуту в памяти сразу, не откладывая на потом.

* * *

Генераторы на заставе Свиридов слушал так, как иные слушают дыхание больного.

К ночи они пошли на низах, с перебоями, и капитан знал этот звук наизусть: топливо в баках подходило к концу. Патрульные машины третьи сутки стояли под навесом с сухими баками, а срок подвоза вышел ещё позавчера. За проволокой, за расчищенной полосой, за последним фонарём начиналось Пограничье, и то, что жило в нём и приходило к рубежу по ночам, не спрашивало, есть ли у заставы горючее для машин, обеспечивающих в том числе подвоз припасов. Без топлива патрули не выйдут в дозор, а когда сдохнут генераторы, станет совсем скверно. Свиридов отвечал за две сотни своих людей и цену кончившейся солярки знал не по отвлечённым бумажкам, а на собственной шкуре.

Запрос он отправил ещё вчера утром, по своей линии, коротко и по форме. Ответ пришёл сегодня к обеду и был сформулирован так, будто заставе полагалось удовлетвориться этой чушью: «Отправлено согласно разнарядке, принято по документам». капитан прочёл строку дважды. По бумагам колонна дошла, груз сдан, подпись получателя стоит на месте. По земле, по его земле, не пришло ни литра.

Возчик, привёзший почту, потоптался у порога и, понизив голос, сказал, что в городе, слыхать, есть один заправщик, у которого бензин будто бы не переводится, пусть и по грабительской цене, а всё же выручает. Свиридов оборвал его одним взглядом. Ему было безразлично, кто в городе торгует из-под полы и какой славой оброс; ему был нужен его подвоз, тот самый, что по бумаге уже прибыл, а по правде растворился неведомо где.

Городской интендант на его месте прикрыл бы недостачу своим, свёл бы концы, дождался следующей разнарядки и промолчал, иначе за поднятый шум спросили бы прежде всего с него самого. Свиридов городским интендантом не являлся. Он сел за стол, взял чистый лист и написал рапорт – не снабженцам, что отвечали ему казённой отпиской, а мимо снабженцев, по линии начальства на самый верх. Туда, где такую бумагу не подошьют в дальнюю папку. По крайней мере, именно такая слава окружала нового главу Стрелецкого корпуса барона Пожарского. Дескать, суров, но справедлив, бьётся за бойцов денно и нощно.

«Вот и проверим», – подумал Свиридов.

Он изложил сухо: срок, объём, ответ снабжения слово в слово, и чем грозит рубежу непоставка. Недостачу в какой-нибудь городской конторе наверху проглядели бы между делом; пропажу горючего у заставы, что держит границу против Бездушных, проглядеть было нельзя, и капитан писал именно с этим расчётом.

Рапорт капитан отправил магофоном и вернулся к своим людям. Он не знал и не мог знать, что тем самым толкнул вверх дело, которое до сих пор ползло тихими казёнными недостачами, и что схема, обиравшая интендантские конторы без сучка и задоринки, впервые запустила руку туда, где сидел человек, не приученный прятать чужой грех.

* * *

Сводку о пропажах мне положили на стол в начале декабря, между двумя докладами поважнее, и первые строки я проглядел наискосок, не задерживаясь.

Цистерна солярки, шедшая на городскую котельную. Половина колонны, выписанная автобазе. Наливной обоз, отправленный на железнодорожную стройку. Три случая в разных концах княжества, и в каждом одно и то же: отправитель божится, что груз ушёл куда положено, получатель ругается, что не видал ни капли, поднимают бумаги, и те сходятся до последней подписи. Ни взлома, ни крика, ни жалобы. Можно было бы решить что у людей разом случилось коллективное помешательство и галлюцинации, но пропавшая солярка не настраивала на шутливый лад.

В голодный месяц у любого снабженца хватает своих огрехов в учёте, и крикнуть о пропаже, всё равно что самому напроситься на ревизию. Оттого о недостачах и помалкивали, пока они не легли ко мне на стол общим списком.

Списком бы они и остались, если бы не Синеус. Брат приехал с рапортом своего заставного командира: на рубеже ждали топливо, а оно, по всем документам отправленное и принятое, до заставы так и не дошло, и его люди остались без горючего. Кража была та же и почерк тот же, только у котельной с автобазой пропадало казённое добро, а тут без топлива остался рубеж против Бездушных, и Синеус спросил в лоб, кто у меня в тылу этим занят. После его визита я и велел перетряхнуть склады на предмет аналогичных потерь.

Я перечёл список второй раз, уже не бегло, и злость распустилась в груди алым цветком.

Украли не безымянное казённое добро вроде солдатских одеял из бездонного склада. Украли то, что моя канцелярия добывала с большим трудом, перекупая бакинское топливо из третьих рук. Каждая пропавшая цистерна стоила казне втридорога против всякой честной цены, а моему самолюбию и того больше. Я знал, откуда идёт это горючее и во что нам обошлась каждая его бочка, и оттого кража задевала вдвойне.

Коршунов пришёл к вечеру и объяснил, что теряю я не только топливо.

– На заправках у некоего Матвея Хлудова топливо имеется, – доложил барон сухо, привычно отделяя факт от догадки. – Единственных на всю округу. Дерёт втридорога, продаёт из-под полы. Народ в панике за это не в обиде: людям важно, что бензин вообще где-то наливают. И образ свой он подкармливает с расчётом. Кому надо, отпустит на виду у всей очереди по старой цене – пожарной команде, грузовику с городским хлебом. Всё, чтоб о нём заговорили с теплом.

– И слух получил второе дыхание, – закончил я за него.

– Именно, ядрёна-матрёна! – Родион чуть наклонил голову. – У власти, мол, топлива нет, а у простого торговца есть. Дальше народ договаривает сам, кто в дефиците виноват. Административными мерами слух приглушили, а Хлудов его снова раздул, не сказав ни слова.

Я откинулся к спинке и сложил услышанное воедино.

Кто-то ровно и умело крал казённое горючее и сливал его через хлудовскую розницу. И тот же кто-то, вольно или невольно, сделал из заправщика народного заступника. Схема окупалась дважды: деньгами с краденого и тем, что мой промах оборачивался его добрым именем.

Взять прощелыгу за руку хотелось до чесоточного зуда. Я прикинул, чем это кончится, и заставил себя действовать тоньше. Арестовать любимца толпы, не имея на руках доказательств, которые можно предъявить при всех, значило своей же рукой подтвердить слух: князь-де прижал бензин ради своих рельсов, а теперь давит того, кто народ выручал в трудную минуту. Толпа не станет разбираться в накладных. Ловушка была сработана чисто, и лезть в неё напролом я не собирался.

Крылова я вызвал наутро. Глава Сыскного приказа выслушал, свёл к переносице брови и высказался по своему обыкновению прямо.

– Не люблю я так, – проворчал Григорий Мартынович. – Вор известен, грешки известны. Взять его да тряхнуть хорошенько, он и расколется.