Текст книги "Император Пограничья 29 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Максимилиан Платонович вернулся к столу и потряс серебряным колокольчиком.

Управляющий делами вошёл сразу же: он стоял под дверью и даже не сделал вида, что оказался тут случайно.

Мокшанов служил при князе одиннадцатый год, был сух, лыс и тих, носил при себе плоскую книжицу в чёрной обложке и не расставался с ней даже во сне. В книжицу он писал всё, и всё, что туда попадало, делалось в срок.

– Из Самары ответили, Ваша Светлость.

– Читай.

Управляющий развернул лист и заговорил, старательно очищая голос от выражения:

– «Князь Ростислав Данилович Аничков, отвечая на предложение о союзе речном и таможенном, имеет честь уведомить, что Самара, будучи городом древним и природным, в опеке сызранского выскочки не нуждается, а равно не нуждается и в поучениях касательно ведения хлебной торговли, каковую вела прежде, нежели род Киндяковых сделался хоть кому-либо известен», – управляющий поднял глаза. – Дальше про древность рода, три абзаца.

– Не надо.

Киндяков забрал письмо, посмотрел на подпись, крупную, с завитком, писанную явно с наслаждением, и аккуратно положил лист в папку. Обиды он не почувствовал никакой. Отказ был заложен в расчёт, а грубость шла к нему бесплатным довеском. Огорчить князя мог только другой ответ – тот, после которого собственный план пришлось бы переделывать

– Игнатий Саввич, посчитайте мне ещё раз Самару.

– Считал вчера, Ваша Светлость, – Мокшанов раскрыл книжицу и в неё не заглянул. – Хлебная биржа, четыре причала под баржу, элеватор на тридцать тысяч тонн, канатный завод, две страховые конторы. Через самарские весы проходит две трети зерна с Заволжья. Пошлины у Аничкова умеренные, и потому к нему идут даже те, кому не по дороге.

– Значит, добром не отдаст.

– Ваша Светлость, такой город я бы и сам не отдал, – управляющий позволил себе вежливую улыбку.

Князь кивнул. Всё сходилось. Ставрополь-Волжский достался ему за гроши, потому что тонул и хватался за любую протянутую руку. Самара не бедствовала: она сидела на хлебе и на транзитных пошлинах, и предложить ей было нечего; у неё уже имелось всё, ради чего города и ложатся под более богатого соседа.

Купить нельзя. Значит, придётся брать силой.

Никакого удовольствия в этой мысли не было. Война означала сожжённые пристани, разбежавшихся работников, полтора года разорванных договоров и возможное послевоенное разбирательство в Переславской Палате, где придётся кормить адвокатов и изображать скорбное лицо. Максимилиан Платонович предпочёл бы заплатить. Аничков лишил его этой возможности собственной рукой, и, судя по завитку под подписью, сделал это с большим удовольствием.

– Кто теперь стоит во главе речных ватаг?

Мокшанов перевернул страницу.

– Наум Бирюк, Ваша Светлость. Тридцать восемь лет, бывший бурлацкий артельщик. Держит участок от Хвалынска до Вольска, под ним восемь лодок и, по разным подсчётам, от полутора до двух сотен людей.

– Что за человек?

– Относительно неглуп. Умеет считать, добычу делит честно, – сухо отозвался управляющий.

– Зови. Не сюда, разумеется.

– На Кашпир, Ваша Светлость?

– На Кашпир. И пошли туда Аксакова. Пусть объяснит нашему «лихому пирату», – княхь хмыкнул, – что от него требуется.

Мокшанов записал и остановился с карандашом на весу – верный признак того, что он собирается сказать то, о чём князь не спрашивал.

– В серебре он заинтересован меньше, Ваша Светлость.

– Знаю, – Киндяков усмехнулся. – Он возьмёт солярку.

Вот это и было самое любопытное в нынешнем году, и князь думал об этом уже которую неделю с холодным интересом человека, у которого на глазах меняются правила игры.

Всю свою жизнь Максимилиан Платонович прожил при простом законе: серебро покупает наёмника, чиновника, судью, свидетеля, пристань и оружие. Осенью этот закон мироздания работать перестал. Верхневолжские промыслы встали, южные горели, готовое топливо сделалось вещью особо ценной, и вдруг выяснилось, что серебро покупает всё, кроме одной вещи.

Тот, у кого были баки, теперь нанимал разбойников. Тому, у кого баков не было, разбойники вежливо отказывали, сколько бы он ни сыпал монет на стол. Бирюк со своими восемью лодками зимой не пойдёт никуда без горючего, и потому Бирюк придёт к тому, кто нальёт, и придёт покорно, как приказчик за жалованьем.

Симбирские запасы Киндяков начал набивать ещё прошлым летом, когда никто не понимал зачем, и брал не глядя на цену, лишь бы объём. Волжские базы разорённого «Транзит-Содружества» он выкупил с торгов этой же осенью: три перевалочные базы с ёмкостями, склады на пятьдесят тысяч тонн и, что важнее, готовые договоры на подвоз. Тогда покупка выглядела сомнительной, а цена завышенной. Сейчас у него в руках была единственная валюта, которую принимали на реке.

– Ваша Светлость, – Мокшанов кашлянул, – там ещё одна бумага-с…

Лист он положил отдельно от прочих документов и придержал пальцами, и князь ясно понял, что информация в нём явно неприятная.

Донесение из Симбирска было коротким. Третью неделю в городе ищут живых Меншиковых. Двоюродный, побочный, по матери – неважно, лишь бы родство доказывалось бумагами. Спрашивают местные, а платит им приезжий, которого видели мельком.

Максимилиан Платонович перечитал дважды и положил лист лицом вниз.

Прадед его отнял Симбирск у рода Меншиковых, действуя грязно и окончательно: свергнутого князя выслали с позором, ветвь объявили угасшей, имя вымарали из городских книг. Ветвь, разумеется, не угасла. Она ушла в бизнес, заново поднялась на перевозках, купила себе графский титул и кончилась этой осенью на каторге, где внук изгнанного князя проживёт до самой смерти.

На улицах Симбирска эти люди не стоили ничего. За четыре поколения не осталось никого, кто помнил бы их власть, и подниматься за них с булыжниками и дрекольем было некому.

Зато в Переславле имя Меншиковых имело свою цену.

В Арбитражной палате не судятся из-за войн и не выясняют, чьё княжение законно. В Палате ведут тяжбу из-за имущества и денег. С бумагами у князя всё было в порядке: за сто лет каждый причал и каждый склад по десять раз переписали, перемерили и занесли куда положено. Только выросла вся эта стопка из одного листа, за которым не стояло никакого суда. Оспаривать будут не владение. Оспаривать будут основание для последующих юридических действий, а такие споры Палата берёт охотно.

Пусть объявится живой Меншиков и потребует своё, и на время разбирательства спорной станет вся стопка целиком. Выигрывать истцу при этом не нужно. Хватит того, что дело зависнет. Ни один банк не даст кредит под залог симбирских складов, пока они висят в юридическом чистилище, ни один страховщик не застрахует груз с такого причала. Деньги князю нужны этой весной, и весной их не будет.

Затем и искали живого Меншикова. Каторжный не годился: прав его лишили вместе с приговором, а от человека без прав Палата иска не примет.

Максимилиан Платонович посмотрел на число под донесением.

Третья неделя. Стало быть, начали тогда же, когда в Самару пришло его предложение о союзе, и задолго до того, как оттуда ушёл ответ. Кто-то прочёл письмо, понял, что отказом дело не кончится, и стал готовиться к обороне, задействовав судебные каналы. Так поступает человек, который знает, что силой не выстоит, и хочет связать противнику руки прежде, чем тот их поднимет с мечом.

Доказать князь ничего не мог и вслух никого называть не стал. Про себя пришёл к однозначному выводу: на этой реке был ровно один человек, которому его союз мешал настолько, чтобы платить за такие разговоры – самарский князь Аничков.

– Игнатий Саввич.

– Слушаю.

– Найди мне всех, кто в этом замешан. Пальцем не трогать, следить, стеречь, – он посмотрел на управляющего поверх лежащего вниз лицом листа. – И особо найдите мне того, кто нанял местных. Вот с ним я поговорю сам.

– Будет сделано.

Мокшанов дописал строку и, против обыкновения, книжицу не закрыл.

– Ваша Светлость, позвольте вопрос не по службе.

– Позволяю.

– Четыре города, – сказал управляющий очень ровно. – Сызрань, Симбирск, Ставрополь-Волжский, а к весне, дай Бог, будет и Самара. Оба берега, вся середина реки. У Платонова уже девять земель, и оттого он Великий князь. Люди начнут спрашивать, почему у вас уже четыре, а титул сохраняется старый.

Киндяков долго молчал, глядя в окно на шугу, покрывающую поверхность реки.

Вопрос не был праздным или заданным из любопытства. Мокшанов служил ему с самого начала и вопросов, не связанных со службой, задал за все годы четыре раза, каждый раз вовремя.

– Титул будет… – выговорил князь наконец. – Тут и обсуждать нечего, Игнатий Саввич, я его возьму, и возьму непременно. Речь только о том, в какой день.

– Слушаю.

– Объяви я себя сегодня – что увидит Содружество? – Максимилиан Платонович повернулся от окна. – Оно увидит, что в Угрюме сидит человек с девятью землями, короной и могучим войском, который взял всё это за три года и на глазах у всех, а на Средней Волге завёлся ещё один, вдвое мельче, а титул тот же самый. Меня сравнят с ним и посмеются. И одним лишь смехом дело ведь не кончится… Титул – не имя, а требование: назвавшись старшим, я требую, чтобы окрестные князья это признали. Они не признают. Тогда мне либо принуждать их всех разом, либо проглотить отказ при всех. Принудить я не могу, а проглотивший теряет и то, что имел до объявления. Платонову хватает силы не спрашивать ни у кого разрешения. У меня столько силы нет и в ближайшие годы не будет.

– Стало быть, ждём.

– Стало быть, растём, – поправил князь. – Это разные вещи, Игнатий Саввич. Платонов назвался первым, а доказывает до сих пор: взял корону и с тех пор гнёт рогом каждого, кто не согласен. Я пойду обратным порядком. Сперва пусть всякий, кто везёт хлеб или железо по Волге, платит мне, а объявлюсь я тогда, когда спорить со мной станет некому. Драка за титул стоит дорого. Я предпочту взять его в тот день, когда драться не придётся.

Мокшанов записал и на этот раз книжицу закрыл.

– Платонов ведь заметит нас рано или поздно, Ваша Светлость.

– Позже, чем мог бы, – Киндяков вернулся к столу и придвинул к себе папку с самарским письмом. – У него своих проблем хватает. Я читал сводки: очереди у колонок, нормы выдачи в одни руки, а теперь ещё и следствие в собственных Приказах. Пока он тушит пожары у себя, на юг он смотрит вполглаза, а на среднюю Волгу не смотрит вовсе. Мне этого довольно.

– А после?

– А после мы с ним будем двумя хозяевами одной реки, – князь пожал плечами. – Такие либо ладят, либо топят друг друга, и второе всегда дороже. Я предпочту поладить. Он, судя по всему, человек прямой и торгуется плохо, а с теми, кто плохо торгуется, договариваться выгоднее всего.

Он подвинул к себе чистый лист и взял ручку.

– Пишите, Игнатий Саввич. Капитану Чёрной Бороде, – Максимилиан Платонович усмехнулся, будучи в хорошем настроении, – Науму Бирюку, в смысле, топливо отпустим с симбирской базы, вперёд четверть, и ни бочки сверх того, остальное по ходу дела. Береговой охране – выйти на ставропольский плёс, пусть город увидит, за что платит. Хлебные конторы в Самаре предупредить негласно, чтобы к весне вывозили что успеют, и запомнить, кто нас послушал.

Мокшанов писал не поднимая головы.

– И последнее, – сказал Киндяков, закрывая папку, – Аничкову ответьте вежливо. Поблагодарите за прямоту и пожелайте крепкого здоровья. Оно ему понадобится…

Глава 12

Три прошнурованные книги легли на стол одна поверх другой, и столешница отозвалась коротким скрипом. Уланов Тимофей Михайлович выравнивал стопку дольше, чем требовалось, подбивая корешки в одну линию, и по этой возне я понял, что глава Военного приказа с ними расстаётся неохотно.

За окном третьи сутки мело. Снег шёл ровно, без ветра, наметая у крыльца сугроб до перил, и караульный у ворот раз в четверть часа обивал сапоги о столб. Двойной глухой стук долетал до кабинета и обрывался. Освещение я держал скупым: над столом горел один светокамень, и углы тонули в темноте.

Артём Стремянников разложил свои бумаги веером, точно игральные карты. Коршунов садиться не стал вовсе: начальник разведки и контрразведки встал у книжного шкафа, скрестил руки и оттуда видел разом и стол, и дверь в приёмную.

Четвёртый сидел справа, прямой, как на смотру, положив закрытую папку на колени, и к бумагам не притрагивался: ждал, когда спросят.

Боярину Полетаеву было около сорока. Военная выправка читалась в нём крепко: он и в кресле сидел, как на смотру, а руки на папке лежали неподвижно. Указ о создании Разрядного приказа я подписал неделю назад и позвал его нового начальника сюда не просто докладывать, а показать, чего он стоит на самом деле. Вывеску на дверь ещё не привинтили, всё ведомство помещалось пока в трёх комнатах нового здания, а также в голове одного человека, и он сидел передо мной, впервые допущенный к столу, где решают государственные вопросы.

За дверью ждал Руслан Ракитин.

– Начнём с людей, – я кивнул Полетаеву. – Сергей Михайлович, вам слово.

Он раскрыл папку и заговорил, не заглядывая в неё. Голос был ровный, суховатый, ни одного придворного оборота.

– Здесь сведено всё, что привезли ревизионные комиссии, Ваше Высочество: три журнала по единой форме – люди, вооружение, снабжение. По девяти землям под вашей рукой числится двести четырнадцать воевод. Из них семьдесят три поставлены прежними князьями, и ни один из них за всю службу ни разу не проходил переаттестации. Некоторые сидят на месте по 20–30 лет. Считали поимённо, с построением и перекличкой, оттого и вышел месяц вместо двух недель.

– Претензии к порядку проверки есть?

– Жалоб… – Полетаев задумался, – … девятнадцать штук. Все девятнадцать я прочёл. Восемнадцать по существу пустые. Одна справедливая: в Ащерино возле Коврова комиссия объявила тревогу в тот час, когда полдружины помогали тушить пожар, и записала им сорок минут сбора. Я велел перемерить.

Коршунов у шкафа коротко хмыкнул.

Комиссию собирал Уланов, и тревогу в той деревне объявляли его люди. Жалоба на них лежала у Полетаева в руках, и он мог подать её при князе и при всех. Озвучил же ровным голосом и без злорадства, и сам же велел перемерить. В Приказах чужой промах обычно придерживают до подходящего случая, как козырь. Этот поступил иначе.

– Что по оружию, Тимофей Михайлович?

Уланов придвинул вторую книгу, и складка между бровями у него стала бороздой.

– Сто девять арсеналов, Ваше Высочество. У остальных оружие по избам да по амбарам, там и описи нет. В сорока одном опись расходится с наличием. Где на две единицы, где на две трети склада, и всюду одна отговорка: в ремонте или сломалось безвозвратно. Бумаг на ремонт или списание нет нигде. Ни наряда, ни расписки мастерской, ни сроков починки.

– В ремонте… – повторил Коршунов от шкафа так, будто выплюнул. – Прохор Игнатич, я эту песню, ядрёна-матрёна, слышал и в разведке, и потом на службе Уваровых. В починке лежит то, что можно починить. Половину этих стволов банально пропивают, а вторую половину продали давным-давно и с тех пор надеются, что оно как-нибудь само спишется.

– Сколько из сорока одного находится в Пограничье?

Уланов раскрыл книгу, повёл глазами по столбцу и поднял голову.

– Так не считали, Ваше Высочество. Считали по княжествам.

– Считайте по Пограничью.

Я вытянул из-под бумаг карту и развернул её поверх раскрытых книг.

– Одна и та же недостача имеет разные последствия в зависимости от того, где находится склад. В каком-нибудь Суздале мне на неё плевать: там за спиной ещё четыре города и подвоз можно сделать быстро. Меня занимает полоса от Вологды до Ярославля, где между складом и тварями нет ничего, кроме Стрелецких патрулей и пограничников. Если из ваших сорока одного в Пограничье стоит хотя бы десяток, то весной, когда сойдёт лёд и встанет распутица, туда уже ничего не довезёшь, и прорыв, если он случится, мы будем затыкать тем, чего у нас нет.

– К утру посчитаю, – глава Военного приказа уже писал.

– Я запомню. Вторым листом укажите, что закрывается переброской с тыловых складов, а что придётся покупать. Срок на восполнение ставлю до начала весны. Кто не уложится, придёт и объяснит мне лично, отчего склад, вычищенный вором за одну ночь, у него не наполняется четыре месяца.

Карту я свернул и убрал обратно под бумаги.

– Что по деньгам, Артём Николаевич.

Стремянников выдвинул из веера один лист и накрыл ладонью остальные.

– Мёртвые души, Ваше Высочество. Четыреста шестьдесят два человека получают жалованье, паёк и униформу, не существуя в природе. Часть из них умерла и не вычеркнута, часть ушла в город на заработки, и воеводы про это молчат, потому что деньги идут. Остальные выдуманы от начала до конца. Самая феерия в Костромской земле: один воевода четыре года получал средства за тридцать одного человека, которых никогда не существовало.

Какой предприимчивый малый…

– Кто вписал имена в отчётность?

– Писарь. За полтора рубля в месяц от того же воеводы.

Я невесело усмехнулся.

– Сюда же легла ревизия складов, – аудитор подвинул мне третью книгу. – Цифры я свёл с военными книгами по единой форме. Расхождения по крупе и медикаментам веду отдельным списком, он будет к среде.

До этой зимы каждое ведомство знало свой кусок пирога и держало его при себе, а сводить их вместе было некому. Теперь вся информация структурированно стеклась к нам, и вместо вороха жалоб передо мной впервые лежало всё хозяйство целиком. Я видел земли, где люди есть, а стволов нет. Видел земли, где стволы есть, а стрелять из них некому. И видел воеводства, где было всё, кроме желания хоть что-нибудь делать по службе.

Забирая княжества под себя, я перетряс их Приказы сверху донизу и полагал, что провёл настоящую ревизию. Теперь стало видно, чего та ревизия стоила на самом деле.

Проверить казну, суд, таможню и оружейное дело в столице княжества – работа на месяц. Ведомств десяток, людей в них сотни, все на виду, все в одном городе, и любого можно вызвать к себе за полдня. Совсем другой калибр – проверить всех, кто держит муниципальную власть на местах: двести с лишним хозяев, разбросанных по девяти землям, у каждого своя дружина, свой арсенал, свои бухгалтерские книги и своё воеводство, до которого зимой добираться и добираться. Тогда я бы такого не осилил. Не хватило бы ни верных людей, чтобы разослать десятки комиссий разом, ни денежных средств на эту затею. А главное, я бы не знал, о чём их спрашивать. Смотреть надо в три книги сразу и заранее предполагать, где соврут и как именно. Такое знание с одним указом не приходит, оно набирается года за два, и только теперь у державы хватило и рук, и глаз.

В начале декабря, разбирая первые сводки комиссий, я поймал себя и на другой мысли, куда менее приятной. Своего ведомства над воеводами и служилыми людьми у державы не было вовсе, поэтому данную ревизию собирали на живую нитку: войсковое хозяйство считал Уланов, коррупцию взял на себя Стремянников, вмешательство чужих княжеств искал Коршунов. Каждый спрашивал с воеводы только за свою епархию, а за воеводу целиком не отвечал никто. Отсюда и родился Разрядный приказ…

Уланов накрыл стопку книг ладонью.

– Ваше Высочество, пока книги ещё у меня, скажу прямо. Назначать, и аттестовать воевод должен Военный приказ.

– Основание? – я изогнул бровь.

– Вы сами его назвали, и получаса не прошло, – он не отвёл глаз. – Пограничье. Воеводские дружины – тот резерв, из которого я при Гоне разворачиваю ополчение, на них я расписываю патроны, униформу и транспорт. Я на этих людей рассчитываю, Ваше Высочество, а назначать их будет соседнее ведомство. Значит, я планирую вслепую, хотя спросят за это с меня.

Обиды в голосе не было, и со своей колокольни он был совершенно прав.

– Допустим, я согласился, – откинувшись в кресле, я кивнул. – Через три года в ваших руках будут склады, наряды, все планы державы на войну, а вдобавок и все, кто держит власть по воеводствам. Вся власть у одного человека. Войско и снабжение я развёл по разным людям нарочно: армией командует Афанасий Петрович, а вы её обеспечиваете, и вам обоим это неудобно ровно настолько, насколько нужно мне. Управление воеводами уйдёт в отдельный Приказ по той же самой причине.

Теперь ни одно из пяти ведомств не может ни обойтись без соседнего, ни съесть его: рук пять, и каждая держит соседнюю за запястье. Разрядный приказ ставит воевод, ведёт им счёт и жалует чины по выслуге, Военный приказ снабжает армию и пишет планы, войско водит генерал Буйносов-Ростовский, Аудиторский приказ считает деньги и ловит за руку тех, кто их крадёт, а Тайный приказ смотрит, не продался ли кто из этих четверых на сторону.

Имелась и ещё одна причина для спешки.

С нового года указ погонит на службу дворян, всех, кто до сих пор числился благородным и не вёл никакой полезной деятельности. Сотни человек со всех моих земель. Если к первому января не будет ведомства, знающего, кто, где и кем служит, дело утонет в саботаже за месяц: каждый скажет, что служит, и проверить это будет некому. Приказ обязан встать на ноги до того, как указ вступит в силу, а декабрь – последняя отсечка. Аттестация воевод подвернулась новорождённому ведомству как обкатка на живом деле, и её Разрядный приказ проходил у меня на глазах.

Слушатели явно удивились такой откровенности, но я не видел смысла скрывать свою логику. Она лежала на поверхности, а считать своих подчинённых дураками было бы нелепо.

– Ваше Высочество, я не…

– Речь не о вас, Тимофей Михайлович. Речь о том, кто сядет в это кресло после вас, а когда-нибудь он сядет обязательно. Дальше слушайте вторую половину. Воевода в Пограничье – это не только военный командир. Он же и суд, он же отвечает за хозяйство, за школу, больницу и колодец, а вы будете мерить его эффективность количеством тренированных бойцов и цинками с патронами, потому что другой мерки у вашего Приказа нет и быть не должно. И ошибка от такой мерки всегда будет одна и та же. Вы выгоните того, у кого пусто на складах, и оставите вороватого, если у вороватого дружина собирается за пять минут и преданно хлопает глазами на начальство.

Уланов свёл брови.

– И что мне тогда делать со своим планом?

– Требовать. С него и с меня, – я показал на Полетаева, который обескураженно кивнул на автомате. – Сергей Михайлович назначает воевод и аттестует, вы с него спрашиваете за их службу. Даст вам негодного, приходите ко мне с бумагой, и через неделю негодного на месте не будет. На своего же человека вы такой жалобы не написали бы никогда, и мы оба это знаем.

Он помолчал, коротко кивнул и убрал ладонь со стопки.

Вслух я сказал не всё.

Неделю назад брат в бане признался, что Стрелецкий корпус держится на нём одном, и мы полночи разбирали, как это развести по разным людям и процессам. Повторять ту же ошибку в разрезе муниципальной власти я не собирался.

Эта ещё одна причина для создания Разрядного приказа.

– Дальше решения по результатам ревизии, – я отодвинул третью книгу. – Сергей Михайлович, у вас готово?

– Готово, Ваше Высочество.

Полетаев положил перед собой один-единственный лист и развернул его ко мне.

– По категориям. Двадцать шесть худших уходят в отставку без суда: там не воровство, а профессиональная непригодность, и судить не за что. Пенсия тем, кто выслужил срок, прочим выходное пособие и запрет пять лет занимать казённые должности. Формулировку предлагаю обтекаемую: по состоянию здоровья либо по собственному прошению. Тринадцать из двадцати шести – из старых родов, и огласка может повлечь нежелательные…

– Нет.

Полетаев поднял на меня глаза.

– Пишите прямо: не соответствует занимаемой должности. Одной строкой, одинаково для всех двадцати шести, – я подтолкнул лист обратно к нему. – Сергей Михайлович, вы в этой должности без году неделя, поэтому объясню один раз и больше возвращаться не стану. Мягкая формулировка милосердна ровно к одному человеку, к тому, кого выгнали. Остальным она говорит, что за негодность у нас увольняют по здоровью, а стало быть, за негодность у нас не бывает неприятных последствий. Ревизия, которая щадит фамилии, через год перестанет казаться угрозой.

– Знать расценит это как публичное бесчестье, – сказал тверич без нажима, скорее договаривая свою мысль до конца.

– И правильно сделает. На то и расчёт. Пороть их я не стану, сажать не за что, и стыд – это единственное, что до этого сословия доходит. Деньги у них есть, страха они не знают, а имя терять не хочет никто. Так что стыдить негодных управленцев не жестоко, жестоко оставить их на должности ещё на год. Пускай следующий боярский род, отправляя своего Ванечку на воеводство, подумает дважды. Пишите, как есть. Щадить будем тех, кто страдает от некомпетентности этих воевод, а не самих никчёмных лоботрясов.

Он зачеркнул строку и вписал новую тут же, при мне, не отсаживаясь и не пряча листа.

Список на отставку я взял к себе и повёл по фамилиям пальцем, потому что глазами такие вещи проскакивают.

На девятнадцатой фамилии рука остановилась сама.

– Бакланов. Судогда.

– Худшая оценка по всем трём книгам, – отозвался Полетаев. – Воеводство запущено, дружина не собирается. По описи полсотни автоматов, на стойках тридцать один, и каптёрщик внятно ответить на вопросы не смог. Крал не сам Бакланов, крали при нём, но он не заметил.

– Кто его назначил?

Тверич перевернул лист и ответил не сразу.

– Вы, Ваше Высочество. Позапрошлой весной.

В кабинете сделалось неудобно тихо. Стремянников перестал перебирать бумаги.

Я вспомнил всю ситуацию. Судогду тогда брать никто не хотел: особых денег там не было, гарнизона не было, прежний хозяин уехал в чужое княжество, не дождавшись преемника, и из троих, кому предлагали, согласился один Бакланов. Мне нужен был тот, кто поедет туда, где пусто, и такой нашёлся. Ехать туда, где пусто, и умело управлять тем, что взял, увы, как оказалось, разные умения. Второго у него не нашлось.

– Ваше Высочество, если угодно, я перенесу его в третью категорию, – осторожно предложил глава Разрядного приказа.

– Не стоит. В переподготовке ему делать нечего, – я поставил против фамилии галочку. – Отставка на общих основаниях. И в приказе напишите напротив каждой фамилии, кто назначал уволенного.

Ручка у Полетаева остановилась.

– Это же ваша фамилия, Ваше Высочество.

– Это моя ошибка, и в бумаге она будет честно отражена, – лист я вернул ему. – Пока в списке нет ни одной моей ошибки, это не аудит, а расправа. Двадцать пять уволенных прочтут его именно так, и будут правы. Этот приказ я напишу сам, отдельным листом.

Коршунов от шкафа посмотрел на меня и промолчал, но веско кивнул.

Полетаев дождался, пока я закончу, и вернулся к своему листу.

– Вторая категория. Двое идут под суд, – он назвал фамилии. – Тут не запущенность, а воровство, и вскрыл его не я, а Артём Николаевич. Дела передаю Крылову.

– Мои люди, если быть точным, Ваше Высочество, – подтвердил Стремянников, не поднимая головы от бумаг. – Обоих взяли на подрядах: один третий год чинит одну и ту же казарму, второй закупает овёс у собственного шурина по двойной цене. Доказано бумагами, суммы сведены до копейки, и оба уже признали свою вину.

– Суд открытый, как по Грудинко, – я придвинул лист к себе. – Приговор огласить через газеты.

– Разрешите, Ваше Высочество, – Коршунов оторвался от шкафа. – Воров пусть ведёт Артём Николаевич, у него на это глаз намётан. Что касается воевод, неважно, назначенных при вашей власти или до, не все они одинаковы. Как минимум, полтора десятка человек подчиняются на деле не вам. Сергей Михайлович, моих пометьте отдельно. Так вот, кто-то из них занял у купца и отдать не может, и теперь тот купец решает, как воеводе вести хозяйство и что подписывать. Кто-то в родстве с князем, у которого вы землю забрали, и ждёт, когда тот вернётся. Двое шлют доклады людям, которых я в наших землях не нашёл вовсе. Значит, пишут нашим заклятым «друзьям». Этих я беру на себя и при всех разбирать не стану. Остальные ничего не нарушали. Их годами приучали, что сверху ничего не дадут, вот просить они и перестали. Кто ещё пишет, тот просит по мелочи: тулупы, гвозди, стекло в казарму. По такой бумаге никогда не поймёшь, что человек тонет. Воеводство под таким разваливалось не оттого, что он вор, а оттого, что одному его не удержать. Выгоните – потеряете готового управляющего и наживёте обиженного.

– Это учтено, – Полетаев провёл ногтем по средней строке своего листа. – Шестьдесят один человек в третью категорию, на переподготовку. Не выговор и не переаттестация, а учёба с экзаменом. Не сдаст со второго раза – уходит уже по делу, а не по подозрению. Остальных сто двадцать пять прошу утвердить: к ним у комиссии вопросов нет.

Уланов кашлянул.

– По третьей категории у меня возражение, Ваше Высочество. Воевода Диденко, у самой кромки Пограничья. Комиссия дала ему худшую оценку по сбору дружины и по арсеналу, а Сергей Михайлович тянет его на переподготовку.

– Тяну, – подтвердил Полетаев спокойно.

– На каком основании? – поинтересовался я.

– На том, – отозвался Полетаев, – что у Диденко из ста сорока единиц оружия девяносто в мае забрали в Гаврилов Посад под перевооружение, по вашему же наряду, Тимофей Михайлович. Новые ему не пришли, старые не вернулись. Наряд подшит в вашей книге на сорок седьмом листе. Патронов у него четыре цинка на полторы сотни бойцов, тулупы на людях штопаные третью зиму. Дружина собиралась час, потому что половина стояла на реке с баграми: третий год ледоход сносит им мост, хотя постройка полноценного каменного моста числится за Дорожным приказом, и потому лёд бойцы ходят ломать сами. И опись у него сходится до последнего патрона. Человек не гнилой, человек без ресурсов. Выгонять его за то, что мы сами его оставили в такой ситуации, я не стану.

Уланов посидел молча, шевеля губами, потом раскрыл свою книгу, добрался до нужного листа, нашёл наряд и прижал его пальцем.

– Виноват, – выговорил глава Военного приказа. – Снимаю возражение. Оружие прикажу вернуть в кратчайшие сроки.

Ошибка, которую я обещал ему, вылезла даже не через год, а через четверть часа. Час назад Полетаева тут держали за чужака, которого посадили для виду. И вот он нашёл ошибку Военного приказа в их же документах. При этом злорадства с его стороны не было ни в одном слове, и это запомнят лучше всего.

Я смотрел на него и в который раз обдумывал собственный выбор.

Наше знакомство состоялось два года назад, когда он привёз в Угрюм сына, парня средних способностей, и на вопрос, отчего не в Тверь и не в Москву, ответил, что везёт Дмитрия учиться делу, а не реверансам. Тот середняк потом взял с командой Угрюма золото турнира, и отец на трибуне не сказал ни слова, только кивнул: ставка сыграла.