Текст книги "Император Пограничья 29 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Император Пограничья 29

Глава 1

Деловая поездка в Кострому съела весь день. Из Угрюма мы выкатились двумя машинами ещё затемно, добрались к середине утра, и до самых сумерек я улаживал с ландграфом Черкасским цифры и сроки. Четыре часа тряски туда, четыре обратно, вместо сорока минут лёта – такого я не собирался прощать даже собственному складу. Тронулись назад уже в темноте, и я устроился на заднем сиденье головной машины, рассчитывая продремать до самого дома. Гаврила вёл ровно, без лихости, сберегая и подвеску, и мой сон; вторая машина, с четвёркой гвардейцев, держалась позади.

– Дольёмся у развилки, Прохор Игнатьевич, – виновато подал он голос на середине пути. – Ландграфские отпустили в обрез, у них у самих всё на счету. До города дотянем, только я на донышке возить вас не приучен. У развилки частная колонка, сколько езжу, столько торгует.

– Заезжай.

Колонку мы увидели заранее и вовсе не по вывеске: у съезда с тракта дрожало зарево огней. Хвост очереди выползал с площадки на обочину – полтора десятка машин, лакированные красавцы с гербами на дверцах да конторские грузовички чьих-то заводиков и мастерских. Машина в Содружестве – удовольствие дорогое, и очередь собралась под стать: мёрзла тут сплошь знать, вернее, мёрзли её шофёры, посланные хозяевами привезти хоть что-нибудь. Моторы никто не глушил, экономить начнут завтра, и над площадкой висело сизое облако выхлопа, подсвеченное фарами. В багажниках и кузовах поблёскивали канистры: брали впрок, на завтра, в которое никто не верил, и каждая канистра в чужом багажнике подгоняла очередь лучше кнута. Над колонкой торчал щит из свежей доски с криво выведенной надписью: «Отпуск – тридцать литров в одни руки».

Глядя на это, я отметил, что подобные надписи от руки в кризис стареют быстрее молока: утром на этой доске наверняка стояло «пятьдесят», к обеду «сорок», а слово «тридцать» писавший выводил уже с ненавистью.

– Вот тебе и дольёмся… – мрачно протянул Гаврила, пристраиваясь в хвост.

Я вышел размять ноги. Темнота и дорожное пальто без герба делали меня человеком без имени, и это меня устраивало: в очередях говорят вслух ровно до тех пор, пока не знают, кто слушает. Гвардейцам из второй машины я махнул оставаться на местах.

У колонки ругались.

Начиналось всё, судя по крикам, буднично: заправщик, тощий парнишка в тулупе с чужого плеча, опознал в очередном шофёре дневного знакомца. Тот уже заправлялся в полдень, а теперь пригнал ту же машину заново, рассчитывая на темноту и короткую память. Память у парнишки оказалась длинной, у очереди – ещё длиннее.

– Норма в одни руки! – надрывался кто-то из середины. – А у его барина, выходит, четыре руки!

– Барину моему прикажешь пешком ходить⁈ У барина моего лесопилка без солярки стоит! – непонятно к чему заорал водитель, наплевав на логику, ведь отпускаемые на этой заправке тридцать литров не могли спасти производство.

– У всех стоит!

Кто-то прыснул, разряжая напряжение.

Меж тем к колонке стягивались тулупы и ватники, крик набирал силу, и парнишка вертел головой между спорщиками, как между жерновами. По его лицу читалось главное: норму придумал не он, спрашивать будут с него, и бить, если до того дойдёт, тоже будут его, а против барского слова у него нет ничего, кроме кривой доски над головой.

Рядом со мной, у древнего грузовичка, сменившего пятёрку владельцев, курили двое шофёров. Пожилой, в собачьей шапке, дымил спокойно, по-хозяйски; молодой зыркал то на очередь, то на скандал, и папироса у него погасла.

– С чего оно так-то, а? – молодой кивнул на щит. – Сроду такого не было, чтоб бензин по счёту.

– С того, – старший затянулся и сплюнул под колесо, – что великий князь чугунку свою кладёт. Слыхал? От Угрюма до Мурома, а дальше, говорят, до самой Волги потянет. Возчикам эта чугунка, что гроб с музыкой. Вот бензин и прижали: посуху возить станет нечем, все грузы сами на рельсы переползут. Умно придумано.

– Ишь ты… – молодой покачал головой с уважением, какого заслуживает всякая складная подлость. – А я думал, случайность.

– У них случайностей не бывает. У них расчёт.

– А сам-то он на чём ездит? – не унимался молодой. – Тоже, поди, в очереди стоит?

Старший глянул на него, как на убогого, и не удостоил ответа. Вопрос и правда был глупый: князья в очередях не стоят, это знает каждый младенец. Я мог бы рассказать ему про сухие баки собственного вертолёта, и он не поверил бы ни единому слову.

Слушая всю эту ахинею, я размышлял о том, как меня хоронят вместе с извозом.

Злость поднялась горячей волной, и первым нелепым желанием было простейшее: повернуться, назваться и посмотреть, какого цвета станут их лица. Желание я задавил: спорить с толпой – занятие для дураков и глашатаев. Вместо этого я разобрал услышанное по фактам, привычно, как чужой боевой порядок. Слух был нелеп от первого слова до последнего: тепловозу солярка нужна не меньше, чем грузовику, моя же стройка возила щебень и шпалы этими самыми грузовиками, и душить извоз означало резать собственную экономику. Логика против слуха была бессильна, потому что держался он не на логике и не на фактах. Очередь мёрзла у пустеющей колонки и хотела одного: отыскать виноватого, желательно с гербом и чтобы ему можно было безнаказанно накостылять. Я подходил по двум статьям из трёх.

Спор у колонки тем временем дорос и до хозяев.

Из лимузина с грифоном на дверце выбрался сухой старик в бобровом воротнике и пошёл к колонке, не глядя по сторонам, походкой человека, отродясь не стоявшего ни в одной очереди и не собирающегося начинать это глупое дело. Шофёры перед ним расступались. Заправщик съёжился.

– Мой род, – голос у старика оказался неожиданно зычным, – защищал эту землю, когда предков остальных господ ещё не пустили дальше передней! Я не намерен ждать позади мужичья!

– Ждать не намерены, – из машины через три позиции уже шёл ему навстречу второй, плечистый, лет тридцати пяти, в пальто без знаков различия. Подойдя, он смерил старика взглядом сверху вниз. – Понимаю. Тяжело с непривычки. Мои люди в последний Гон удерживали крепостные стены, пока ваш род держал абонемент в столичной опере. Если здесь кому и положено первое место, то не за древность родословной.

– Щенок!

– Пустозвон.

Старик рванул с руки перчатку. Я повидал немало способов умереть, от достойных до дурацких, но смерть на дуэли за тридцать литров бензина не лезла ни в какие ворота: по нынешним ценам это было ещё и расточительно. Очередь подалась вперёд в предвкушении: дуэль у бензиновой колонки обещала стать лучшим событием сезона, и назавтра о ней рассказывали бы по всем трактирам княжества. Шофёры обоих господ уже протискивались к хозяевам, кто с лицом секунданта, кто с лицом человека, которому завтра искать новое место работы. Боковым зрением я заметил, как во второй нашей машине приоткрылась дверца и тут же закрылась: гвардейцы оценили расклад и ждали знака. Знака я не дал. Чужая глупость не повод для моей охраны возбуждаться.

Конфликт, сам того не желая, оборвал заправщик. Пока дворяне стояли грудь в грудь, он продолжал отпускать очередь и теперь тонко, с чистым отчаянием крикнул поверх голов:

– Кончилось! Господа, всё! Сухо!

Очередь выдохнула разом и осела, как тесто. Кто-то выругался, кто-то засмеялся страшным смехом, передние машины начали неуклюже выворачивать с площадки. Старик и плечистый остались стоять друг против друга посреди этого разъезда с перчаткой на весу, и неродившаяся дуэль их умерла сама собой: делить стало нечего. Драться из-за места в очереди к пустой колонке не стал бы и гимназист.

Первые люди княжества мерились древностью голубой крови из-за трёх вёдер горючего. От этого зрелища хотелось вымыть руки с мылом.

– Разогнать? – с надеждой спросил подошедший Гаврила.

В гвардии на любой вопрос мироздания есть два ответа, и второй из них – «разогнать».

– Едем домой, – бросил я, садясь в машину.

Муромец вырулил на тракт. Площадка с очередью ушла за поворот, и я поймал себя на том, что спиной чувствую её до сих пор. Меня в этой очереди не было, и всё-таки я в ней стоял: моим именем здесь объясняли каждый пустой бак. Виноватого очередь себе нашла, и этому факту чертовски обрадуются мои враги.

* * *

В Угрюм мы вернулись из Костромы в одиннадцатом часу ночи, и от восьми часов дороги у меня гудела спина. Наутро предстояло выезжать в Переславль, на заседание Палаты по делу Долгорукова, и по-хорошему мне полагалось немедленно лечь спать. В вестибюле резиденции ко мне шагнул мажордом Савва, извиняющийся ещё до первого слова:

– Ваше Высочество, с шести вечера вас дожидается граф Белозёров. Я предлагал ему перенести на утро. Он отказался.

Утром я велел найти к вечеру человека, который объяснит, куда делся керосин. Человека мне нашли быстрее, чем я рассчитывал, и им оказался мой собственный казначей.

В кабинете горела одна настольная лампа, и от этого сумрака день казался ещё длиннее. Германн поднялся из кресла мне навстречу. Выглядел он скверно: серое от усталости лицо, глубже обычного запавшие щёки, помятый за день ожидания костюм. От предложенного чая он отмахнулся, не заметив собственной невежливости. Одно это сказало о его состоянии больше любых слов. Обеими руками он держал папку в тёмном коленкоре, распухшую от закладок, и я сразу понял, что лёгкого разговора не будет.

– Ваш керосин потеряло моё ведомство, – сказал он вместо приветствия. – Знать об этом мне полагалось месяц назад. Весь день разбирался и привёз всё, что откопал.

– Садитесь, Германн Климентьевич. Разберём вместе.

Папку он положил на стол между нами. Её завели минувшим летом по моему же распоряжению, после совещания по строительству железной дороги, и на первом листе рукой отца Полины были записаны мои собственные слова: «Рано или поздно придётся решать, чем питать железную дорогу и чем снабжать армию, не кланяясь ни Баку, ни астраханскому мерзавцу». Сказано было гладко. Перечитывать это сегодня оказалось всё равно что получить оплеуху от самого себя.

– По порядку, Ваше Высочество. Первое, – Германн раскрыл папку и придвинул мне верхнюю сводку. – Коробковское месторождение – промысел под Котово – горит третий день. Столб огня видно издалека, добыча встала полностью, и сроков не называет никто: ни тамошний воевода Ртищев, ни его нефтяники. Отчего занялось, пусть выясняют сами, нам от их выводов легче не станет ни на каплю. Важно другое: котовскую нефть возили на перегонку в Новую Письмянку под Альметьевском, чтобы не платить Баку, и всё, что тамошний завод варил из неё, уходило на продажу окрестным княжествам. Теперь варить на продажу не из чего, и альметьевские отгрузки усыхают день за днём.

– Насколько помню, наше топливо с Ромашкинского месторождения под Альметьевском, и своей нефти Письмянка не лишалась.

– Не лишалась, и это второе, – он перевернул лист. – Завод встал восемь дней назад.

– Причина?

– На всякий случай напомню, как там у них устроено: Ромашкинское месторождение – крупнейшее в Содружестве, лежит к юго-востоку от Казани, и волочь сырьё оттуда вниз по Волге, к Каспию, выходит себе в убыток. Потому местные в своё время переплатили, выкупили у Баку перегонные установки и начали варить топливо сами; на этом вся их независимость от южан и стоит. Разведку и подъём пласта им ускоряют геоманты-нефтяники, редкая и дорогая ветвь земляной магии. Хозяев же у этого добра трое. Скважины все до единой стоят на альметьевской земле князя Тенишева, чей род татарского корня. У Марки Бугульма маркграфа Урусова нефти нет вовсе, зато она прикрывает всё поле с востока, от Степи. А перегонка, склады и весь вывоз – у купеческого совета Новой Письмянки, где верховодит торговый старшина Усманов, тот самый, с которым заключён наш контракт. Поделить промысел они так и не сумели, потому и владеют им сообща на троих в духе товарищества. Порознь они бы давно друг друга съели, да выйти из договора не может никто: рухнет цепочка от вышки до покупателя, и своя доля пропадёт вместе с чужими. Союз на взаимном страхе бывает прочнее иной дружбы, только ремонта он не оплачивает. Так и произошло…

Казначей перевёл дух и продолжил:

– Никакого злодейства в остановке завода нет: в этой тройке они всю дорогу грызутся за доли, ремонт перегонных установок отложили дважды, и установки своё отработали. Чинить их можно только бакинскими запчастями и бакинскими мастерами, других в Содружестве не существует, а Баку в разгар текущего топливного голода вежливо ставит всех в общую очередь. Очередь – до осени.

– До которой осени?

– Они не уточняют, – казначей позволил себе усмешку, кривую и безрадостную. – Дальше хуже. Наш контракт заключён с торговым старшиной Усмановым: он лицо купеческого совета, а совет – один из трёх письмянских совладельцев. Поэтому Усманов не может ни выполнить контракт, ни внятно объяснить, почему не может: он сам сторона той склоки, что остановила завод. Отгрузки сорваны все до единой, и неустойка по ним нас не греет ни капли.

– Почему тогда не купим на стороне?

– Третье, – Германн кивнул так, будто весь день ждал именно этих слов и заранее их оплакал. На стол легла пачка тонких листков: биржевые сводки, рапорты, выписки из контор, всё за последний месяц и всё с одинаково скверными цифрами. – Покупать нечего. Вести о пожаре в Котово разошлись по торговым каналам раньше, чем до моей канцелярии добралась первая казённая сводка: купцы живут слухами с бирж и пристаней, а не отчётами. Все, у кого есть деньги и цистерны, начали придерживать ещё на письмянской остановке, неделю назад, а после Котово рынок смело за два дня. Паника опередила статистику: объёмы ушли с рынка быстрее, чем упало само предложение, и, когда казна спохватилась и вышла покупать, брать было уже не у кого. Рынок вычерпан до дна. Подчеркну, Ваше Высочество: цена тут ничего не решает. По рознице она утроилась, я заплатил бы и пятерную, но товара нет ни за какие деньги. Казённых запасов – на считанные дни, дальше я останавливаю всё, что ездит, и выбираю, что остановить первым.

– Н-да…

– Скажу сразу, пока вы не спросили: закупиться загодя, сверх обычного, мы не могли и раньше. Объёмы отпуска регулируют и Бастионы, и наш поставщик, желающих хватает и без нас, а копить топливо на год вперёд никому не приходило в голову: его в Содружестве всегда было вдоволь, и такого кризиса никто не предусматривал.

В кабинете стало тихо. Перед глазами у меня стояла вечерняя очередь у колонки, только теперь она растянулась на всё княжество.

– Стало быть, цепочка замкнулась, – я откинулся на спинку кресла. – Котово и Письмянка сжали предложение, скупка вымела остаток, и на самом дне этой ямы оказался мой вертолёт.

– И тут мы подходим к керосину, точнее, к реактивному топливу, – Германн вытянул из-под закладки последний лист. – Летающих машин в Содружестве можно пересчитать по пальцам одной руки. Строит их один Париж и только на заказ, вы это знаете лучше меня. Рынок в десяток бортов второго производителя не прокормит, поэтому и топливо под них гонят в одном-единственном месте, в Баку. В турбину не льют ни бензин с колонки, ни солярку с эшелона, заместить нечем. У вашего борта одна топливная нитка, и тянется она через полстраны.

– И её перерезали, – мрачно подытожил я.

– Её упустили, – тихо поправил он. – Реактивное топливо не возят впрок: Баку отпускает его по расписанным окнам, малыми партиями. Прежде отправляли грузовым конвоем по Волге, теперь отправляют порталом в Гаврилов Посад. Своё окно снабжение прошляпило ещё месяц назад – о том почему так, расскажу дальше. Важно, что заявка ушла с опозданием и встала в хвост общей очереди. Имевшийся резерв копился под одного потребителя, вас, и таял без пополнения, а докупить теперь негде: в давке гребут любое готовое топливо, не разбирая сортов. Диверсии здесь нет, Ваше Высочество. Есть пропущенное окно и очередь, у которой не стало конца.

– Когда дойдёт очередь?

Германн развёл руками.

– Это вам не скажут даже за тройную цену. Слово этой зимы, как я погляжу…

– Тогда объясни мне другое, – я подался вперёд, переходя на «ты». – Почему об этом я узнаю на рассвете во дворе, от пилота? Почему не от тебя, месяцем раньше, с бумагой и сроками⁈

– Потому что и я узнал сегодня, – пальцы Германна нашли перстень на безымянном и медленно его провернули. – Галиев писал в снабжение через день, весь последний месяц. Ведал этой строкой делопроизводитель третьего разряда, человек настолько незаметный, что я сегодня трижды переспрашивал фамилию. А случилось вот что. Заявку в Баку на новую партию полагалось подать месяц назад – он её не подал. Забыл, замотался, теперь уже не важно. Когда спохватился, подавать пришлось с опозданием, в хвост общей очереди, и это значило сознаться, что проспал срок, и отвечать. Он не сознался. Галиев писал ему через день, весь последний месяц, а он твердил «идёт, ждите» и держал провал при себе, надеясь, что очередь дойдёт и топливо появится прежде, чем вскроется правда. Пересидел до того, что начавшийся топливный кризис добрался до вас раньше, чем до меня, – казначей поднял глаза, и в них стояло вымороженное спокойствие человека, который уже вынес себе приговор и теперь ждал только утверждения. – Папка называется «Топливо», и завёл её я. Этой нитки в ней не было. Вина целиком моя.

Я отодвинул сводки и помолчал. Перстень на пальце Германна за этот вечер накрутил, пожалуй, больше вёрст, чем мы с Гаврилой за всю дорогу.

Злиться на казначея было не за что: он единственный во всём княжестве вообще смотрел в нужную сторону. Спрашивать следовало с себя. Летом, на том самом совещании, я вслух назвал две вещи, от которых не намерен зависеть: чужие склоки и единственный каспийский вентиль. Оба капкана я разглядел издали, обошёл их на словах, взял короткий контракт на год, чтобы не влипнуть, и посчитал вопрос отложенным. Года не понадобилось – хватило пяти месяцев: чужая склока остановила важный для нас завод, а керосиновую нитку порвал мой же писарь, и запасной не нашлось, потому что вентиль на всё Содружество один. Оба капкана захлопнулись в одну и ту же неделю.

Гниль в тылу новостью не была. Не первый год я вычищал Приказы, и самое громкое ворьё давно отправилось по каторгам, только государственный механизм не отлаживается дочиста: вслед за вором всегда остаётся честный дурак, а честный дурак подводит в самый неподходящий момент. Керосин стал очередным напоминанием об этом.

– Знаете, что во всём этом самое поганое, Германн Климентьевич? – я побарабанил пальцами по коленкору. – Меня который год пытаются остановить войной, судами, золотом и клеветой. Целые коалиции стараются. А остановил делопроизводитель третьего разряда. Врагу, выходит, и стараться незачем: довольно одного тихого идиота, которому страшнее сознаться, чем угробить дело.

– Он будет наказан.

– Он будет допрошен, – оборвал я. – Отдайте его Крылову: пусть выяснит, дурак это или враг. Разница существенная, а на глаз её не видно. Галиев заслужил благодарность и премию из моих личных средств: он один в этой истории делал свою работу до конца. С вас, Германн Климентьевич, доклад: сколько казённого топлива, где оно лежит и на сколько дней его хватит при жёсткой руке. И отдельным листом – все строки вроде керосиновой: узкие, на одного потребителя, где провал виден только изнутри. Хочу знать, сколько ещё тихих людей сидит на критичных потоках. Меры будем принимать после суда, на свежую голову, и резать придётся по живому.

– Отчёт будет у вас к обеду, – Германн встал, и спина его распрямлялась с каждым шагом к дверям: казначею вернули дело, а оно держало этого человека на ногах надёжнее любых лекарств.

Дверь закрылась. Я остался наедине с папкой. За окном лежал тёмный, скупой на огни город; где-то в этом городе спали шофёры из очереди у развилки, и завтра они снова встанут к колонкам со своими канистрами и своим виноватым во всём князем. По факту так и есть. Должен был предусмотреть, даже если это физически невозможно.

Спать не хотелось совершенно. Я вернулся к сводке по Котово и начал читать всё сначала, медленно, донесение за донесением. Фронт, который я прозевал, следовало хотя бы выучить наизусть.

Глава 2

Белую Палату поставили на острове посреди Плещеева озера, и попадали в неё по широкому каменному мосту, пешком. Правило было старше самого здания: на остров не въезжал никто. Кареты, машины, свиты и гвардия оставались на берегу, и последние триста шагов всякий тяжущийся мерил ногами, на зимнем ветру. Тот, кто это придумал, понимал в смирении больше иного монаха. Я прошёл свои триста шагов даже с удовольствием: после вчерашних восьми часов дороги и сегодняшних двух с половиной ноги просили работы.

Зал внутри был выбелен до ряби в глазах, от стен до сводов, и ни одного герба Дом, где судят государей, не имел права на чью-либо именные символы. Только здесь князья были по-настоящему равны, и потому все одинаково этот дом ненавидели: другого равенства конфедерация Содружества за семьсот лет не выработала. В зале, где проходило наше заседание, на возвышении стояли семь кресел тёмного дуба, перед ними – два голых стола для сторон, а дальше, до самых дверей, тянулись скамьи, и сегодня на них не осталось ни ладони свободного места. Князь судился с князем из-за покушения на поезд, полный родовитых пассажиров. За таким делом Содружество следило, как за пожаром на соседней улице: с интересом и не отрываясь.

Публику я просмотрел, пока рассаживались: репортёрские ряды, костюмы чиновников, доверенные лица чужих княжеств. На гостевой скамье справа сидели четверо, которых Коршунов ещё загодя опознал, как агентов брянской и калужской княгинь.

Князь Долгоруков прибыл в сопровождении двух адвокатов, и спокойствие своё нёс перед собой, как хоругвь, как бы демонстрируя журналистом, что у него всё схвачено, ничего из ряда вон не происходит и вообще победа дело решённое. Понять его было несложно. Спину ему прикрывали бумага собственного Сыскного приказа, уже отказавшего мне в деле против графа, да правило: в своей земле князь сам себе судья. В рукаве вдобавок ждала контратака, о которой я знал заранее.

Семеро судей вошли без фанфар. Председательствовала Рыльцова, низкая полноватая брюнетка с пучком на затылке, которая в прошлый мой вояж в Переславль, входила в коллегию семерых судей, но не в качестве председателя. Она приняла у сторон древнюю короткую клятву исполнить принятое судом решение, и заседание началось.

Стремянников строил обвинение с неторопливостью сапёра, который знает, что один неверный шаг приведёт к взрыву, и каждый его аргумент подкрепляла бумага, ложившаяся на стол перед взглядами судей.

– Первое. Факт диверсии на железной дороге доказан и сомнению не подлежит, – заключение экспертизы и вещественные доказательства легли на стол. – Второе. Устроитель установлен: Его Сиятельство граф Меншиков публично, при полусотне свидетелей, признал содеянное; заверенная запись, репортёрская съёмка и показания очевидцев приобщены к материалам дела. Третье. Московский Арбитражный суд признал доказанными и факт диверсии, и её связь с компанией графа; решение вступило в законную силу и оспорено не было.

Он выдержал паузу и положил четвёртую папку.

– И последнее. Оплата исполнителей проводилась через торговую фирму, зарегистрированную в Рязани; на ней денежный след обрывается. Полномочия продолжить расследование имело одно лишь Рязанское княжество, и оно ими не воспользовалась. Подчеркну: участия в самой диверсии мы Его Светлости князю Долгорукову не вменяем. Вменяем иное: отказавшись расследовать след, обрубленный в пределах его владений, князь укрыл виновного и причинил ущерб суверенному Великому княжеству Угрюмскому, Владимирскому, Муромскому, Ярославскому, Костромскому, Суздальскому, Гаврило-Посадскому, Ковровскому и Покровскому. Квалификация: препятствование правосудию и укрывательство.

– Протестую, – юрист Рязани поднялся с места. – Уважаемый суд, деяние, положенное в основание обращения, совершено на территории Владимирского княжества. Включение в число потерпевших восьми прочих земель обвинением не обосновано; защита просит исключить их из требований.

Рыльцова выслушала его, склонив голову набок, с эдаким птичьим любопытством.

– Бойко, – одобрила она. – Обвинение, извольте обосновать список. И с цифрами, сударь: Палата любит арифметику.

– Обоснование приложено к обращению, лист восьмой, – Стремянников не оторвался от своих бумаг. – Объектом посягательства являлся не участок пути, а предприятие в целом. Железная дорога строится единой сетью на землях всего Великого княжества: участок Угрюм—Владимир действует, трасса на Муром размечена, продолжение к Волге проектируется. Крушение первого публичного рейса повлекло бы прекращение строительства на всех девяти землях. Потому прямой ущерб исчислен по месту посягательства, а упущенная выгода по каждому княжеству отдельно; расчёты Палате представлены.

– Лист восьмой… – Рыльцова отыскала страницу, провела пальцем по столбцам и не стала наклоняться к остальным шестерым. – Посчитано по каждой земле. Протест отклонён. Продолжайте, сударь, и не отвлекайтесь на бойких господ.

По залу прокатился смешок. Поверенный Рязани сел с лицом красным, как помидор.

– Мы закончили, ваша честь, – отозвался Стремянников.

Хорошо построенный бой я узнавал с любого места, хоть с холма, хоть со скамьи истца. Ни одного лишнего слова у Петра Павловича, ни единого аргумента впустую.

Ответ Рязани оказался не хуже.

– По существу обращения, – адвокат Рязани поднялся снова, и на этот раз говорил он негромко, и от этого зал слушал внимательнее. – Высокая Палата не апелляционная инстанция над судами княжеств, – поверенный Рязани говорил негромко, и от этого зал слушал внимательнее. – Сыскной приказ Рязани рассмотрел заявление и вынес решение в своём праве. Пересмотрите его, и завтра любой недовольный истец понесёт сюда любой отказ любого Приказа. Своего правосудия у княжеств не станет.

Двое из семерых судей согласно кивнули. Принцип конфедерации работал на ответчика, и работал честно.

– Есть и второе, – поверенный обвёл взглядом зал, и я понял, что сейчас будет главное. – Основание отказа обвинением не опровергнуто: признание получено при обстоятельствах, исключающих ответственность графа Меншикова за свои слова. Порок этот неустраним: освидетельствование в надлежащий срок не проводилось, и восполнить его сегодня не может ни одна экспертиза. Правило же, которому Палата следует со дня основания, гласит: неустранимое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. Слухов защита суду не предлагает: слухи не доказательство. Защита предлагает факт общеизвестный, а общеизвестное, по практике самой Палаты, в доказывании не нуждается: пол-Содружества убеждено, что при владимирском князе люди говорят то, чего говорить не собирались. Правдива ли эта убеждённость, защита судить не берётся. Защита ставит вопрос о допустимости: приняв такое признание, Палата узаконит всякое признание, чей порок нельзя ни доказать, ни исключить. Готова ли Палата жить с этим прецедентом?..

Зал загудел. Такое я слышал только на войне, за миг до того, как ломается строй. Четверо на гостевой скамье откинулись на спинки: процесс превращался из суда над Долгоруковым в суд надо мной. Жаловаться было не на кого. Бой при свидетелях я выбрал сам и знал, чем здесь отвечают на грязь: не криком, а следующим свидетелем.

– Вопрос о допустимости Палата принимает, – Рыльцова побарабанила пальцами по столу. – Обвинение, есть чем отвечать?

– Да, ваша честь. У на свидетель, – отозвался Стремянников. – Прошу выслушать его.

– Палата вызывает князя Голицына.

Дмитрий Валерьянович прошёл через весь зал, и гул стихал по мере его шагов: слово князя Москвы весило здесь больше любой папки. Присягнув, он не взглянул ни на меня, ни на Долгорукова.

– Я стоял в двух шагах от графа в тот вечер, – голос у него был ровный, скучный, голос человека, читающего опись.

– Графа Меншикова? – уточнила председатель.

– Именно так. Удержание чужой воли – работа, и работа тяжкая: чем дольше и тоньше ведёшь человека, тем ярче горишь для всякого одарённого рядом. Я маг не из последних. Ментальное давление той силы, которую приписывают Великому князю, я бы почувствовал. Его не было.

Поверенный Рязани приподнялся, но Голицын ещё не закончил.

– Граф говорил сам, тоном мастера, чья профессиональная гордость задета. Рассказчика, князя Платонова, он поправил трижды, никем не спрошенный, и злился, когда тот неверно излагал подробности диверсии. Человек под чужой волей так себя не ведёт: кукла с кукловодом не спорит. И ещё одно, – он повернулся к судьям. – Защита спросила, готова ли Палата жить с прецедентом. Отвечу вопросом на вопрос. Если чужая воля водит людьми так, что её не чуют маги в двух шагах, то недействительно всё: любая клятва, любая сделка, любая присяга, включая ту, что я принёс четверть часа назад, и любые слова, что Палата слышит сегодня от самой защиты. В таком мире судить нечего и незачем. Палате решать, в каком мире стоит этот зал.

Следом судьи приняли письменные показания Демидова и Золотарёва, свидетелей того же вечера. Версия защиты провисла: слово стояло против присяги, а у слухов не было ни имени, ни лица, у Голицына же было и то и другое.

Стремянников дождался тишины и попросил приобщить ещё два листа. Он даже голоса не поднял.

– Заверенные выписки из ведомостей рязанской казны. Виноват, что не подал их раньше. Не хотел прерывать защиту на самом интересном месте.

По залу вторым кругом прокатился смешок. Шутил Пётр Павлович раз в год, не чаще, и заряд лёг точно: когда он заговорил дальше, судьи ещё улыбались.

– Перевалочные базы графа Меншикова и его «добровольный» финансовый взнос поступили в казённое владение в ту же неделю, что и отказ Сыскного приказа. Даты прошу сличить. Высокой Палате не предлагается пересматривать чужое решение. Ей предлагается оценить, во сколько это решение обошлось Его Сиятельству.

Зал ахнул, как на ярмарке при качнувшемся канатоходце. Кивавшие судьи больше не кивали. Щит суверенитета треснул: судили уже не условную бумагу Сыскного приказа, а князя, которому за эту бумагу заплатили и весьма неплохо.

Рыльцова подняла руку, и гул опал.

– Вопрос ответчику. Лично, – она выговаривала слова так, что каждое становилось отдельным документом. – Ваша Светлость, почему Приказ вашего княжества не расследовал фирму, находящуюся в вашей собственной юрисдикции?

Долгоруков поднялся. При полном зале, под протокол, он заговорил о дотошном изучении обстоятельств, перешёл к неполноте материалов, помянул сложность межкняжеских юридических отношений и увяз, как телега в мартовской слякоти. С каждой фразой Михаил Павлович звучал всё менее уверенно и убедительно. Рыльцова его не торопила и не спасала. Отвечать впервые приходилось не безликому государственному органу, а ему самому, и без процедурной тени, из которой он воевал всю жизнь, князь оказался бесполезен, как соски на доспехе.