Текст книги "Император Пограничья 29 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Доклады с мест ложились один к одному и складывались в систему. В суды помещики больше не шли и жалоб не писали: после чагинских исков охотников тягаться с казной в открытую не осталось. Действовали тише и грязнее. В одной деревне старосте намекнули, что зима длинная, дрова кончатся, а лес-то барский. В другой мужикам, подавшим на аренду, наутро потравили посев. В третьей не грозил никто: просто пополз слух, что кто первым подпишет, того первым и припомнят, когда чиновник уедет, а барин останется.

– Флажков на карте четыре десятка, – Крылов повёл пальцем по Ярославлю, Костроме, Владимиру. – Комиссии приезжают по графику, а подписей нет. Мужики молчат и в глаза не смотрят.

– Что раскопали ваши люди?

– Механику, – Григорий Мартынович перевернул лист. – Через старост передают «послания»: кто подпишет, того с семьёй выселят. Кое-где подключили приходских батюшек, и с амвона звучит, что грех против барина есть грех против Бога. А где решили не мелочиться, там первому подписавшему пустили красного петуха. Ограничились предупреждением, и в ту ночь сгорел сарай, а не изба с женой и детьми. Поджигателя мы взяли, он уже даёт показания на пославшего.

Я смотрел на флажки и видел за ними то, чего не было в сводке. Одиночными арестами эту проблему не решить: помещика можно посадить, но помещиков – сотни. Пятёрки солдат при комиссиях прикроют землемеров, только помещик не дурак воевать с охраной: он бьёт по мужику, который после отъезда комиссии остаётся с барином один на один. Страх, который дворяне вколачивали в этих людей веками, работал уже сам, без приказа и без поджогов, он был встроен глубже любого указа. Бумага говорила мужику «теперь будешь жить лучше». Вся прожитая жизнь отвечала: не верь и не высовывайся. Против опыта длинною в целую жизнь моя бумага пока не тянула. И ведь это мы ещё до освобождения крепостных не дошли…

Об эту трещину я уже спотыкался мыслью в Детройте, когда узнал, что в моё отсутствие началось брожение умов и недоумки типа Шубина повылезали из нор. Всё, что я выстроил, держится на моём личном авторитете, а не на привычке людей к закону. Такая привычка растёт годами, как лес, и подгонять её криком и ударами бесполезно. Быстрый рычаг у меня был ровно один: сделать так, чтобы крестьянина, подписавшего аренду, было кому защитить не через месяц, когда до уезда доедет следователь, а на следующее же утро.

– Итак, Григорий Мартынович, – я подошёл к карте с флажками. – Первое: поджигателей и авторов подобных «посланий» – под суд. Дела проконтролируйте лично. Каждый арест и каждый приговор снимают люди Суворина, чтобы деревня видела не слух о далёкой каре боярина, а саму кару со всеми подробностями, с лицом и фамилией. Второе, Артём Николаевич: выездные судьи едут впереди комиссий. Сначала человек в мантии объясняет мужикам их права и отвечает на вопросы, потом землемер берётся за мерную ленту. Третье: Градскому – заказ на пьесу ровно про это, – больше для себя, чем для них проговаривал я. – На сцене барин стращает мужика, мужик всё-таки подписывает договор аренды, а приехавший судья ставит барина на место по закону. Финал простой: подписавший остаётся с наделом, стращавший – с носом. Театральные труппы его и так колесят по деревням, пусть везут туда эту историю. Четвёртое: в деревни, где аренду подписали, ставим первые магофоны и даём номера дежурного в ближайшем Сыскном приказе. Пусть каждый барин знает: жалоба долетает до следствия раньше, чем остынет зола. Григорий Мартынович, проработайте на местах, чтобы к таким звонкам отнеслись максимально серьёзно.

– Сделаю, – сухо отозвался Крылов.

– Магофоны дороги, Ваше Высочество, – банкир в Артёме пересилил аудитора. – Казначейство спросит.

– Я передам Белозёрову, что магофон дешевле провальной реформы.

Он записал и это, спорить не стал. Быстрой отдачи я не ждал: пьесам и судьям предстояло месяцами, если не годами, догонять то, что делалось розгами столетиями. Направление было верным, остальное решалось упорством.

– Сводку по деревням – раз в неделю, на мой стол, – подвёл я черту. – Посмотрим, чей урок деревня выучит быстрее: барский или мой.

* * *

Утро выдалось звонким от мороза, и князь Семён Давыдович Абамелек-Лазарев был доволен. Снег лежал по пояс, сосны стояли в плотной наледи, лыжня к стрелковой позиции была накатана с вечера. По правую руку, в тридцати километрах отсюда, дымил Чёрмозский округ, где рубили его уголь. По левую, за Камой, Краснокамское и Полазненское месторождения качали его нефть, и его же завод перегонял её в топливо. Восемь с половиной тысяч квадратных километров тайги, пашен и заводов подчинялись здесь одному человеку, и весь уральский промышленный пояс ездил, плавил и грелся на пермском горючем. Бастионы, Палаты и чужие смуты лежали отсюда безнадёжно далеко: любой чужой приказ доезжал до Урала остывшим. Расстояние служило Перми крепостной стеной, а зима – рвом. В этом устройстве мира князь не находил ни единого изъяна.

Гостя он принимал на охоте, и это было решение, а не совпадение. Великий князь Платонов напросился на разговор сам; загон на секача был назначен ещё на прошлой неделе; менять свои планы ради чужих желаний Семён Давыдович отвык лет тридцать назад. Хочет говорить о делах, пусть говорит под соснами, на морозе, наравне с егерями.

Облава катилась издалека широкой дугой. Псы работали грамотно, голоса их то сливались, то рассыпались по лесу, загонщики покрикивали в положенных местах.

Делом занимались свои егеря, приписанные к охотному двору, выросшие при деле, как их отцы при домнах и скважинах. Людей Семён Давыдович содержал в порядке. Девять с лишним тысяч душ, принадлежащих ему лично, были расписаны у него по заводам и промыслам узлами одной машины, и машину эту он обслуживал честно: сытный харч, фельдшер в каждом посёлке, школа при конторе. Грамотный машинист обходится дешевле сломанного станка, а надорванный работник – расточительство, за которое он снимал управляющих. Его называли добрым хозяином и почти не врали. Спроси кто-нибудь его людей, хотят ли они воли, он бы даже не разгневался, он попросту не понял бы вопроса: гайку не спрашивают, хочет ли она слезть с резьбы.

Оттого озвученную публично угрюмскую затею с освобождением крепостных он числил не ересью, а порчей имущества. Покойный белгородец Юсупов поднял против неё сословное знамя, вылез на трибуны спасать всё дворянство разом, собрал на себя все молнии и кончил с клинком в горле на глазах у всего Содружества. Семён Давыдович знамён не поднимал и сословий не спасал: его беспокоил в первую очередь его род и его вотчина – Пермь. Юсупов защищал право владеть людьми, пермский князь права не видел вовсе – видел машину, которую предлагают раскрутить на ходу, доломав окончательно, и спорить об этом полагал занятием для сумасшедших. Себе он положил одно: угрюмским порядкам за Камой не бывать.

Абамелек-Лазарев стоял на позиции с винтовкой на сгибе руки: воронёный ствол, ложе карельской берёзы, пристреляна на сто шагов. Седьмой десяток князь разменял давно, а на облаву по-прежнему выходил сам: до номера дошёл на лыжах своим ходом, винтовку держал твёрдо, и в короткой ухоженной седой бороде намерзал иней.

Платонов расположился в трёх шагах, спиной к лесу. Оттуда и гнали зверя. Предложенную винтовку гость отвёл ладонью и стоял в распахнутом пальто, без шапки, со спокойствием человека, находящегося посреди собственного кабинета. Спокойствие это раздражало князя сильнее любых слов: человеку на чужой земле полагается хотя бы оглядываться.

– Далеко же вы забрались от своих рельсов, Прохор Игнатьевич, – первый ход хозяин сделал с самой участливой миной. – И, говорят, прибыли на колёсах: ваш знаменитый вертолёт нынче отдыхает. Керосин, слышно, стал редкою вещицей.

Участия в этих словах было на копейку, осведомлённости – на рубль: пусть гость знает, что Пермь осведомлён о ситуации на чужих землях не хуже его собственного казначея. Заодно и посмотрим, как он это проглотит.

– Стал, – легко согласился Платонов. – Ничего, вернётся: я терпеливый. А долгая дорога не прошла даром: ваше хозяйство успел рассмотреть в подробностях. Богато живёте, Семён Давыдович.

Комплимент был вежлив и повёрнут остриём к хозяину. Двусмысленности гость ронял умело, но без удовольствия, как человек, надевший чужой сюртук по случаю; тем внимательнее стоило его слушать. Про себя князь отметил главное: приехали сюда не только за соляркой, приехали изучать его территорию.

– На богатство моё многие смотрят издалека, – Абамелек-Лазарев широким жестом обвёл горизонт. – Вблизи у нас скучно: снег да тяжёлая работа. Так что же привело – праздный интерес или дело?

– Интересов у меня и дома хватает, – улыбки в ответ князь не дождался. – Дело.

Перечислял гость коротко, по-военному: требуется солярка в больших количествах, а также бензин, договор на год вперёд, пермские объёмы взамен выпавших письмянских. Слушал Семён Давыдович со вкусом, не перебивая: положение собеседника в качестве просителя нравилось ему куда больше самого собеседника.

Цену Абамелек-Лазарев назвал сразу, не дожидаясь торга, и назвал с лёгким сердцем: против летней она была задрана в несколько раз, и скрывать это он не считал нужным.

– Котово горит, Прохор Игнатьевич, – пояснил князь почти ласково. – Новая Письмянка стоит. Когда продавец на рынке остаётся практически один, цену устанавливает он. И заметьте, не я вас граблю: рынок грабит вас моими руками.

– О цене будем говорить во вторую очередь, – Платонов даже не поморщился. – Прежде ответьте, готовы ли вы покрыть наши объёмы?

Князь ждал либо торга, либо злости. Не дождался ни того ни другого, и это было по-своему неприятно: человек, которому задранная цена безразлична, приехал не торговаться.

– Увы, – Семён Давыдович развёл руками, держа винтовку на сгибе локтя. – Свободных объёмов – ни цистерны. Всё расписано уральским заводам до весны.

Это была ложь. Оба это знали, и каждый знал, что второй знает. Уличать хозяина гость не стал: вежливая ложь – тоже ответ, и вполне исчерпывающий.

Про себя причину отказа князь формулировал, думая в первую очередь не о коммерции. Сорок лет он собирал эти земли в безотказно работающий механизм и собрал так, что почти не кланялся ни Баку, ни Бастионам, ни всей конфедерации Содружества. И вот над всем выстроенным появилась новая ступень: вчерашний пограничный воевода объявил себя Великим князем, и 717 земель сделали вид, что так и надо. В громких словах о новом титуле Семён Давыдович расслышал одно: кто-то встал выше него. Прощать такое он не умел и учиться не собирался.

Вторая причина была проще и мерилась деньгами. Компания «Транзит-Содружество» годами оставалось крупнейшим покупателем пермского дизеля, а этот человек разнёс детище графа Меншикова в щепы за квартал, и дыру в сбыте пермская казна чувствовала бы до сих пор, если бы не удачно подвернувшийся топливный кризис. За обе обиды гость ещё не ответил, и продавать такому человеку горючее по сходной цене князь не собирался.

Поверх обид лежал ещё и расчёт, холодный, как утренний наст. Каждый месяц топливного голода перекраивал карту сбыта в пользу Перми, и чем дольше гость будет побираться по чужим дворам, тем сговорчивее приедет в следующий раз. К началу нового года цену можно назначать уже не в рублях, а в конкретных условиях. Ждать Семён Давыдович умел лучше всего остального.

Облава надвинулась. Голоса псов сорвались в злобный, рвущий лай, близко захрустел валежник.

– Ваша Светлость, идёт! – крикнул старший егерь с края просеки.

Кусты на краю просеки лопнули. Секач вышел махом, тёмный, литой, на добрых полтораста кило, и пошёл наискось через просеку, выбрасывая из-под копыт снежную пыль. Абамелек-Лазарев вскинул винтовку слитным, за сорок лет заученным движением, повёл стволом, выбирая упреждение…

Выстрелить он не успел.

Воздух перед гостем взорвался коротким хлопком. Над снегом мелькнула блестящая линия, и скрылась в звере.

Секач ткнулся рылом в снег на полном скаку, перекатился через голову и пропахал борозду до середины просеки, и наступила тишина, в которой медленно оседала поднятая зверем снежная пыль. Когда туша замерла, из левой глазницы у неё торчала длинный металлический прут, навроде вязальной спицы. Хозяин Прикамья медленно опустил ствол.

Ни жеста, ни слова, ни вспышки силы. Собственный дар у князя имелся, и как работает боевая магия, он знал не понаслышке: силу перед ударом собирают, разгоняют, ей дают выход. Здесь не было и всплеска. Гость даже не повернул головы на вепря. Платонов всё это время держал князя взглядом, не спуская с него глаз ни на миг.

Старший егерь смотрел то на прут, то на гостя, и на лице его шла тяжёлая работа мысли: рождалась лучшая охотничья байка его жизни, рассказать которую не выйдет никому – не поверят.

Сзади скрипнул снег: двое телохранителей шагнули ближе, ладони легли на магические жезлы.

– Отставить, – бросил князь через плечо, не повышая голоса. – Прохор Игнатьевич не станет делать глупостей.

Вслух вышло почти светски. Внутри у Семёна Давыдовича кипело: в его лесу, на его охоте, Платонов взял его зверя походя, между двумя фразами о солярке. Так с ним не обходился ещё никто.

Одно воспоминание всё же царапнуло, старое, из самого начала пути. Молодым наследником он стоял в бакинском дворце, где хан, не торгуясь, а назначая, продавал ему перегонные установки втридорога, и Абамелек-Лазарев подписывал, потому что сила была не на его стороне. В тот день он поклялся никогда больше не быть вторым и с тех пор исправно покупал силу, как уголь: маги по контракту, охрана, нужные судьи, чужие долги. Сила, стоявшая сейчас в трёх шагах от него, в прейскурантах не значилась. Чувство было то же самое, как тогда в Баку, и Семён Давыдович затолкал его туда же, как и в прошлом, а сверху придавил привычным словом: глупые фокусы.

Хозяином Семён Давыдович остался даже сейчас.

– Чисто взяли зверя, Прохор Игнатьевич, – похвалу он выговорил без запинки, только скулы отвердели на миг. – Егеря будут рассказывать об этой охоте до весны. Трофей по праву ваш: велю подать кабанью голову к ужину.

– Не трудитесь, Семён Давыдович, зверь ваш, – от трофея Платонов отмахнулся так же легко, как от карабина. – И простите за самоуправство, рука сама отреагировала. Она смолоду бьёт первой всё, что летит в мою сторону.

Извинение было издевательски вежливым, и второй слой князь прочёл без словаря: в сторону этого гостя лучше не лететь ничему – ни зверю, ни пуле, ни пермскому отказу.

– Полезная привычка… на охоте, – уронил князь. – В моих лесах зверь смирный: не дразните его, и он вас не тронет.

– Не привычка, Семён Давыдович. Опыт, и он однообразен, – Платонов говорил ровно, не громче, чем о ценах. – Кто искал со мной вражды, тот её находил. Все, кто искал. Кончалось это для них прескверно, а мне всякий раз было жаль потраченного времени. Отношения если не дружеские, то хотя бы партнёрские обходятся дешевле обеим сторонам.

– Убедительно излагаете, – винтовку князь перебросил на локоть стволом в сторону, соблюдая приличия, которых уже не чувствовал. – Только не путайте пермское радушие с пермской сговорчивостью, Прохор Игнатьевич. В своей земле я сам решаю, кому продавать свою нефть.

– Безусловно, – Платонов кивнул без тени спора. – Пока эта нефть ваша, решать вам.

Ударения он не сделал ни на одном слове, и оттого «пока» прозвучало отчётливее любого крика. Секунду они смотрели друг на друга поверх мёртвого вепря.

Прощание вышло коротким: Платонов поблагодарил за охоту, хозяин пожелал лёгкой дороги. Псы, единственные до конца честные участники переговоров, проводили колонну гостя лаем: они одни сказали всё, что думали. Договорённостей так и не достигли.

Семён Давыдович постоял над тушей. Егеря ждали команды свежевать, псари сдерживали собак. Прут из глазницы он вытащил сам, повертел в пальцах и бросил в снег, а трофей велел отдать псам.

Вкус к сегодняшней охоте у него пропал. К двум старым счетам, повешенным на гостя, прибавился третий.

Глава 4

От пермских лесов до Новой Письмянки шесть сотен километров, и каждый из них обошёлся моей колонне литрами бензина, который в княжестве был наперечёт. Ирония нехитрая: за топливом я ехал, топливо сжигая.

Начинал я с Перми не по глупости и не из любви к длинным дорогам. Маршрут сложился из свободных дат, а не оптимальной логистики. Сбор всех участников товарищества согласовали заранее, и ближайший день, когда все трое совладельцев могли сесть за один стол, нашёлся только в конце недели. Просиживать эти дни в ожидании я не стал: раз уж ждать всё равно, займусь другим делом. Так Пермь и вышла первой – не ближе прочих, зато на неё как раз хватало свободных дней.

Прошедший разговор я перебрал в уме за обратную дорогу не один раз, и с каждым разом он нравился мне всё меньше. Твёрдо я знал немногое. Абамелек-Лазарев отказал мне раньше, чем выслушал. Я услышал ложь про отсутствие свободных объёмов, слепленную настолько лениво, что сама небрежность была посланием. Дальше начинались догадки – причин князь не называл, а читать чужие мысли я не умею, что бы там ни болтала дурная молва.

Принимали меня не в кабинете или в тронном зале, а на морозе, не найдя свободной минуты, будто докучливого соседа, а не государя, что говорило о реальном отношении ко мне и моему титулу яснее любых слов. Насчёт второй причины догадаться было не сложно, благодаря торговым сводкам: компания Меншикова брала пермский дизель тоннами, и этот сбыт умер моими стараниями.

Третья возможная причина опиралась на банальную логику: кто хочет продать, тот торгуется, а кто не торгуется вовсе, тот ждёт, что покупатель дозреет и будет согласен на любые условия. Если я прав, к новому году со мной свяжутся повторно. По сути, князь выдерживает меня, как коньяк в бочке.

Пермь из списка поставщиков пришлось вычеркнуть: такие не продают, пока не решат, что победили, а доставлять ему это удовольствие я не собирался. Секач, снятый у него на глазах, стал чётким предупреждением. Дошло ли – не знаю. Пермь сохраняет независимость за счёт солидного расстояния от европейской части Содружества и веры в то, что до неё никому не дотянуться. Подобная логика заслуживала проверки, только не в этот год: сейчас мне нужна была солярка, а не новый фронт.

Новая Письмянка – иной разговор. Пермь мне ничего не обещала, потому и отказ её был законным. Здесь же завод оставался моим законным поставщиком, по бумагам обязанным лить мне топливо круглый год. Дожимать его я ехал всерьёз, и злость, копившаяся от самой пермской просеки, была в этой поездке лучшим попутчиком.

Мёртвый завод оказался виден издалека. Ни дымов над трубами, ни факела над горелкой: воздух над Новой Письмянкой стоял чистый, как над деревней, и для завода такая чистота вызывала ассоциацию с покойниками. Перегонные колонны серебрились инеем во всю высоту. На работающем железе иней не держится…

Торговый старшина Карим Фаритович Усманов встретил меня на крыльце конторы без свиты и без заготовленной речи: невысокий, плотный, с круглым гладким лицом и мягкими руками конторского человека; на пальце – массивный перстень-печатка, тулуп наброшен поверх домашней одежды. По тулупу было видно, что человек живёт при заводе безвылазно. Слова он отпускал по одному, тихо и медленно, как копейки из сдачи. В конторе жарко топили, на столе соседствовали счёты и гроссбухи; писаря он отослал сам, прежде чем я успел попросить.

– По мою голову приехали, Ваше Высочество?.. – поинтересовался он вместо приветствия. В голосе не было ни страха, ни вызова, одна лишь усталость.

– Приехал спросить, где топливо по моему контракту.

– Стало быть, за ней родимой, – Усманов невесело усмехнулся, блеснув золотым зубом, тяжело сел и подвинул мне через стол верхний гроссбух. – Топлива нет и не будет, пока стоят нефтеперерабатывающие установки. Скажу сразу и без обиняков: отгрузки сорвал не я. Операционные расходы на переработку мои, тут не поспоришь. Вот только сами установки мне не принадлежат: их, как и качалки, к слову, покупали у Баку в складчину, и это общее имущество. А потому капитальные расходы тоже общие. Чинить их в одиночку я не вправе, и денег таких у меня нет. Моя треть на ремонт собрана и лежит в банке, могу выложить хоть сегодня. Двух других третей нет.

– Это правда?

– Чистая, – отозвался и сам удивился своей прыти собеседник.

Интересно девки пляшут…

Напротив меня сидел заложник собственного завода, который рад бы исполнить контракт хоть завтра, и давить на него было всё равно что допрашивать погорельца о причинах пожара.

– Когда съедутся остальные совладельцы?

– Как и сговорено, сегодня к обеду, – старшина глянул на меня исподлобья. – Тенишев-младший приедет, Альметьевск рядом. Именно младший, Ваше Высочество, и лучше вам знать заранее: Адель Рустамович слёг ещё летом, лекари не обещают, что доживёт до весны. Урусов приедет, но терпения от него не ждите: у него Степь. Рейды со стороны Восточного каганата и Казахской Степной Орды порой докатываются и досюда, не размениваясь на Оренбург или Самару. Знают, что мы здесь неплохо устроились…

– Мне хватит и часа.

Опаздывать Тенишев себе не позволил: ровно к назначенному часу Марат Аделевич вошёл в контору с кислым лицом. Живьём я Тенишевых не видел, только на снимках в коршуновских справках, но сына узнал бы и без представления: отцовская прямая спина, смуглое лицо, тёмные миндалевидные глаза под тяжёлыми веками, коротко стриженная чёрная борода, пока без проседи. Даже печатка на пальце была отцовская, знакомая по тем же снимкам. Различие нашлось одно: Адель Рустамович на всех карточках выглядел неторопливым человеком, за которым всегда сохраняется последнее слово, а наследник и стоять умудрялся нетерпеливо, притоптывая. Молодой, лет двадцати пяти, в дорогой шубе; поклонился он ровно настолько, насколько требовал мой титул, и ни на волос ниже.

– Отец плох, – сообщил он раньше, чем я спросил. – Альметьевском в настоящий момент правлю я и говорить буду за наш род.

Тимур Касымович Урусов приехал следом за ним, на армейском вездеходе с заиндевелыми бортами: кряжистый, широкий в кости, лет пятидесяти, в полевой форме без фальшивых орденов и наградных лент; лицо обветрено до красноты, седеющие усы свисают ниже подбородка по степному обычаю, на скуле белеет старый рубец от клинка. Руку он жал коротко; на левой кисти у маркграфа не хватало двух пальцев. Сел он лицом к двери и положил на стол часы циферблатом к себе.

– Говорите, господа, – предупредил маркграф голосом, сорванным на степных ветрах. – К ночи мне надо быть обратно на заставах.

Свара началась с третьей фразы и пошла по кругу, протоптанному задолго до моего приезда.

– Позиция рода простая, – Тенишев говорил в стол, не глядя на Усманова. – Нефть наша. Скважины наши, земля наша, риск наш. Много лет Альметьевск отдавал сырьё по ценам, которые рисовались вот за этим самым столом, и я эти прейскуранты поднял и перечитал. Пусть установки чинит тот, кто на нашей нефти наживался перегонкой.

– Наживался! – Усманов хлопнул ладонью по гроссбуху. – Вот они, мои барыши, каждый год прошит и пронумерован, читайте на здоровье. Товариществу тридцать два года, доли прописаны: треть, треть и треть. И качалки, которые поднимают вашу нефть, Марат Аделевич, куплены на те же три доли – прикажете снять их со скважин и поделить? Капитальный ремонт всегда был общим. Мой расчёт готов, с печатью. Дело за двумя подписями.

– За одной, – поправил Урусов. – Моей не будет. Складчину я не оспариваю: за установки мой род платил наравне со всеми. Только с осени Степь неспокойна, я держу сорок застав по усиленному расписанию и людей хороню чаще, чем вы чините задвижки. Свою треть за этот год я уже внёс – жалованьем живым и пенсиями вдовам. Хотите деньгами – сперва посчитайте, во что вам двоим обошлась бы моя граница нараспашку!

Каждый был прав. В том и состояла вся мерзость положения: каждый был прав со своей колокольни и потому не собирался сдвигаться ни на вершок.

Я слушал ругань и раскладывал склоку на части, как заклинивший затвор.

Годами их мирил не трезвый разум и не устав товарищества. Их мирила возможность отложить крупные расходы. Любой спор о ремонте кончался одинаково: латали дёшево, капитальный переносили на год, и сама отсрочка была для всех троих маленькой общей победой: никто не заплатил большой суммы, все остались при своих, порадовавшись чистой прибыли. Каждая отсрочка тихо съедала кусок ресурса установок. Теперь железо доехало до точки, где латать уже нечего: капиталка или ничего. Инструмент, которым здесь два десятилетия гасили ссоры, исчез вместе с последним запасом прочности машин.

Топливный голод довершил дело. Пока солярка стоила разумно, завод был источником ровного среднего дохода: из-за такого грызутся по мелочам, но такое не ломают. Кризис перекроил цену, и каждый за этим столом уже посчитал: кто в этот год держит работающую цепочку от скважины до цистерны, тот держит состояние. Каждый захотел кусок пожирнее, в том же заподозрил двух остальных, и всем троим стало выгоднее драться за большую долю стоящего завода, чем взять честную треть работающего.

А спусковым крючком этой ссоры стал тот, кто сидел напротив меня, в дорогой шубе и с отцовской печаткой. Старики за все это время выучились не доводить до края: уступить в мелочи, смолчать о лишнем расходе. Наследник края не чувствовал, а в отцовских негласных уступках видел слабость – награбленное, отнятое у его рода. Хуже всего было то, что он не интриговал. С интриганами я знал как обращаться. Марат Тенишев искренне восстанавливал справедливость, как он её понимал, обиженный за отца и гордый по молодости, и такого не сдвинуть ни деньгами, ни страхом.

Породу эту я знал давно, и за тысячу лет она не поменялась. Наследнику не терпится доказать, что он ни в чём не уступает отцу и твёрдо стоит на ногах. Именно потому он первым делом берётся за отцовское дело: рушит устоявшиеся договоры, рвёт налаженные связи. Даже от выгоды такой откажется, если выгоду нашёл не он. Каждый разрыв кажется ему шагом из отцовской тени, оттого остановиться он не может. Со стороны видно то, чего не видит он сам: ни одно из его решений ему не принадлежит. Всякий его шаг по-прежнему отмеряет отец, только теперь с обратным знаком: где старик уступил бы, сын упрётся, где старик смолчал бы, сын хлопнет дверью. Таких глупых отпрысков я навидался ещё, имея дело с конунгми и ярлами. Чем они кончали, тоже помню. Доказывая, что не слабы и не зависимы, они выглядели слабыми вдвойне и зависимыми стократ, а в доказательства уходило отцовское наследство – кусок за куском.

Смотреть на это со стороны я мог долго, только приехал я не смотреть, а решать проблему. На третьем круге я выложил на стол своё: казна Владимира вносит недостающие две трети немедленно, как аванс за топливо, в зачёт поставок по контрактной цене. Не подарок и не заём: деньги сегодня, солярка после ремонта. Усманов подался вперёд всем телом. Урусов покосился на свои часы и промолчал, и молчание означало согласие.

– Нет! – Марат Тенишев подскочил так резко, что качнулся стул. – Владимирские деньги сегодня – владимирская воля завтра. Один наш контракт вы уже держите, теперь хотите взять весь промысел? Отец, может, и согласился бы. Отец соглашался много лет подряд, потому нас и обирали при богатейшем поле Содружества! Со мной не выйдет, господ!

Дверь за ним ударила так, что задребезжали стёкла.

Изначально поставленный диагноз подтвердился, оказавшись, увы, неизлечимым.

Идиот…

Утираться я не стал, гневаться тоже. Сейчас это бессмысленно. Я смотрел на дрожащую дверь и строил следующие шаги. Пока Альметьевском правит сын, договариваться в Письмянке не с кем: гордость бумаг не подписывает. Значит, за стол нужно вернуть того, кто эти бумаги подписывал всю жизнь. Лекари не обещали старому князю весны – что ж, у меня в княжестве есть люди, которые спорят со смертью, и спорят вполне успешно, а если совсем припрёт, обращусь к Оболенкому. Милосердием тут и не пахло: я просто возвращал в игру человека, с которым можно вести дела, и человек этот будет знать, чьими стараниями дышит. А глупый мальчишка подождёт своего часа там, где ждут все наследники: за отцовским плечом.

– При Аделе Рустамовиче, – тихо сказал мне Усманов, когда Тенишев вышел к своей машине, – мы бы уже сговорились, Ваше Высочество. Старый князь взял бы лишнее на себя и смолчал, мы с Урусовым доложили бы своё. Так и жили год за годом…

– А теперь наследник считает, что всё это время его отца обирали.

– Считает, – не стал спорить старшина. – И, может, себе не врёт. Только по его счёту выходит, что должны ему все разом, а первые в очереди – мы с маркграфом.

Урусов уехал, бросив с порога, что слово своё слово он сказал и другим оно не станет. Усманов же достал из гроссбуха лист с витым гербом.

– И вот ещё, чтобы вы не думали, будто всё упирается в наши деньги. Ответ бакинской конторы, получен на прошлой неделе. Читайте сами.

Баку не отказывал никому. Баку вежливо ставил всех в одну очередь: мастера расписаны до следующей осени, запчасти к перегонным установкам по предоплате и в порядке поступления заявок, внеочередного рассмотрения не предусмотрено, с пожеланием доброго здоровья. Ни умысла, ни попытки торговаться. Одна деловая неторопливость конторы, к дверям которой выстроился весь голодный рынок: душить никого не требовалось, достаточно было не спешить.

На обратном пути я перебрал свои рычаги по одному.

Силой здесь было не взять. Бить некого: не враги, а совладельцы, каждый в своём праве, и земля под ними суверенная. Ввести дружину на чужой промысел значило подарить готовый casus belli тем, кто с лета ждёт от меня военной агрессии: по такому поводу кворум соберётся быстрее, чем моя колонна дойдёт до дома. И даже Императорская воля не решала ничего. Согни я всех троих рогом над договором, у мёртвого железа не прибавится ни мастеров, ни запчастей, пока Баку не выполнит свою часть.

И своё предложение оплатить недостающую часть я оценил критически. Заплатить за их склоку из своей казны значило купить не поставщика, а трёх иждивенцев, твёрдо выучивших, что любую их ссору оплачивает Владимир. К следующей поломке они рассорились бы снова, уже в расчёте на меня.

Уезжал я ни с чем, но не пустой.

Починить этот завод я пока не мог, даже вернув в строй Тенишева-старшего. Гнилой оказалась сама схема, при которой мои нужды зависят от чужой договороспособности и чужого вентиля. Купить источник нельзя, отбить нельзя, ждать некогда – значит, надо менять схему целиком: своя нефть и своя перегонка, без каспийской очереди. Быстрых решений тут не было. Это дело не быстрое, но важное.