Текст книги "Император Пограничья 29 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Дьяков пошёл красными пятнами. Возразить тут было нечего, а промолчать значило проиграть при всех, и он поискал глазами, на ком отыграться.

Нашёл, разумеется, иберийца.

– А чтец нам зачем? – спросил он громче, чем требовалось. – Ложки в казарме искать?

Хоакин отложил карандаш и посмотрел на него внимательно, без всякого дара, тем самым взглядом, каким тридцать лет оценивал за карточным столом, кто блефует, а кто – нет.

– Позвольте, сеньор полковник, я вам отвечу вашей же биографией, – Хоакин улыбнулся щербато и приветливо. – Стреляете вы с левого плеча, хотя правша: левый погон у вас вытерт прикладом, а правый цел. Значит, в молодости ранение в правое плечо, и ранение серьёзное, раз пришлось переучиваться. Сидите вы, перенося вес на левую сторону, следовательно, в том же бою задело и бедро. Сапоги у вас чиненые дважды, причём хорошим мастером, а мундир новый. Деньги есть, значит, бережёте вы не от бедности, а ради ног: эти разношены, новые калечат. В столице берегут мундир, в поле сапоги. Складка на скуле от ремешка: вы много лет носили каску не по размеру и не жаловались. И, наконец, вы за это утро трижды посмотрели на дверь, когда входил вестовой: ждёте письма и не хотите, чтобы это заметили.

Тишина за столом сделалась совсем другого сорта.

– Дар мне нужен для вещей, полковник, – закончил Хоакин, разводя руками. – Люди читаются проще. Врут только чаще.

Дьяков хлопнул ладонью по столу и захохотал первым – громко, с облегчением человека, которому при всех утёрли нос и при всех же не унизили.

– Ядрёна печь, – выговорил он сквозь смех. – Сын у меня в Муроме, третью неделю не пишет. Угадал, чертяка иберийский.

Смеялся весь стол, и даже комтур позволил себе тень улыбки. Командующий не смеялся, только вертел свою самокрутку и смотрел на Хоакина через стол, и во взгляде у него было то же, что бывает у мастера, оценившего чужую работу.

Лёд треснул, и дальше пошла работа.

Аналитики выложили на стол то, ради чего, как выяснилось, их вообще завели.

– Крохи, – предупредил старший из них. – По отдельности ни одна не тянет даже на рапорт.

Крохи были следующего характера. Артель рыбаков с верхнего плёса всю осень жаловалась на порванные снасти и просила воеводу разобраться с чужаками, а как встал лёд, замолчала. У трёх деревень по левому берегу за ноябрь пропало восемнадцать голов скота, и все три случая записаны в разные книги, потому что деревни числятся за разными княжествами. В лодке, вытащенной осенью на берег ниже переката и брошенной там хозяином, нашли обрывок сети с зазубринами на волокнах. Обрывок принесли в полк из любопытства и с тех пор держали в шкафу.

– Раньше это лежало бы в трёх местах, – командующий тронул кальку карандашом. – У Коршунова в долгом ящике, у полка под графой «медведи», у воеводы под «разберёмся к весне». Сеньор Вела, работайте.

Хоакин забрал обрывок сети и ушёл в дальнее крыло.

Там пахло старой бумагой и печным дымом, стоял внесённый наспех стол, а на нём горела лампа с закопчённым стеклом. Хоакин сел, стянул перчатки, положил ладони на сеть и закрыл глаза.

Дар вернулся к нему ещё в коридоре, и вернулся радостно, как собака, отпущенная с привязи.

Сеть помнила мало и показывала тускло: руки вязавшей её женщины, рыбий запах на пальцах, длинную скуку зимнего вечера. Дальше шла вода, холод, тяжесть – и в этом месте лежало то, ради чего сеть и притащили. Зазубрины на волокнах оставила не коряга. Их оставило нечто, что двигалось поперёк течения, на глубине и весьма быстро; вещь запомнила рывок и удар, а вместе с ними – короткий, тупой всплеск чужого голода, от которого у Хоакина заныли зубы.

Он держался за это ощущение и тянул дальше, чем следовало, потому что ему нужно было направление.

Комната вернулась вместе с болью в висках. Хоакин обнаружил, что лежит на спине, а из носа привычно капает кровь.

Он вытер лицо платком, свернул его окровавленной стороной внутрь, посидел минуту, дожидаясь, пока перестанут раскачиваться стены, и пошёл обратно.

– Приток, – выговорил он с порога, и дежурная смена расступилась перед ним, освобождая карту. – Не главное русло, сеньоры. Тварь идёт из бокового рукава и выходит на плёс кормиться, потому и рыбаки, и скот, и лодка. Не одна: чувствуется гнездо, глубина большая, дно илистое. Ход у неё поперёк течения, ей всё равно, куда идёт вода. И зимует она там, где лёд стоит крепко.

– Который рукав? – Огнев уже держал карандаш.

– Северо-восточный. Я не картограф, полковник, я скажу только, что от того места, где нашли лодку, до её норы ближе, чем до города.

Начальник штаба обвёл на кальке овал, отступил и негромко выругался.

– Виноват, Ваше Благородие. Этого рукава нет ни у одного полка в маршрутах. Он замерзает первым, катер не пройдёт, а пеших дозоров мы туда не гоняем: незачем.

– У каждого был свой кусок узора, – командующий наконец закурил. – Собрали здесь. Записывайте: гнездо Бздыхов в притоке, подтверждено показаниями жителей и следовым признаком, провести разведку на этой неделе.

Хоакин сел, взял стакан воды и подумал, что за одну минуту его дар дал этим людям столь многое, что превратил догадки в полноценный план действий.

Донесение с южного участка пришло в разгар совещания. Машина отработала у него на глазах.

Дежурный капитан принял сообщение на магофон, прочёл вслух ровно и без выражения: у Гороховца ночью двое сторожей с известкового карьера видели движение в старой выработке, один не вернулся. Второй дежурный, не дожидаясь ни приказа, ни разрешения, раскрыл прошнурованную книгу и повёл пальцем по столбцу.

– Признаки соответствуют третьему уровню, – доложил он. – По нему полагается минимум рота и запрос Ордену на одного рыцаря сопровождения. Решение принимает дежурный по штабу без доклада командующему.

– Принимаю, – капитан щёлкнул колпачком ручки. – Василий Евгеньевич, книгу.

Второй дежурный развернул книгу к нему и придержал страницу.

Приказ ушёл через четыре минуты. Хоакин засёк по своим часам, потому что не поверил.

Всё это время командующий сидел неподвижно и смотрел не на дежурных, а на стенные часы, и в лице у него было такое старательное безучастие, что чужак понял: этот человек сейчас изо всех сил не вмешивается и получает от собственного бездействия удовольствие, какого не получал от иных побед.

«Я видел канцелярии половины Иберии, – думал Хоакин, вертя в пальцах карандаш. – В Мадриде такая бумага шла бы три дня и легла бы под сукно, потому что никому не хочется подписывать первым. Здесь мальчишка двадцати пяти лет двинул полторы сотни человек, потому что ему так велела книга, и никто даже не оглянулся на начальство».

Боялись тут не подписи, а того, что не успеют.

Ближе к концу совещания штаб занялся тем, чего Хоакин от него не ждал вовсе.

Огнев раздал полковым разнарядки: сколько человек каждому полку выставить на курсы для обучения магически-одарённых при монастыре Ордена, сроки, требования, порядок замены. Списки составлялись не на глаз – их брали из новой картотеки, куда за ноябрь свели всех, у кого в полках хоть раз отмечали дар. Дальше называли первые имена в отдельный отряд, о котором за столом говорили «кулак» и который пока существовал только на бумаге; офицеры торговались за своих лучших упрямо и обстоятельно. Последними ушли заявки на выпускников академии, с оговоркой, что берут только весной и только по общим правилам.

Ибериец слушал и укладывал информацию у себя в голове.

Штаб видел поле и тут же им распоряжался: собирал крохи снизу, складывал в картину, а сверху раздавал людей, сроки и цели. Такую машину не строят за месяц, и Хоакин, которому Коршунов обмолвился, что летом ничего этого не существовало, отказывался понимать, как это сделано.

– Меня беспокоит другое, – барон Пожарский поднялся и подошёл к карте. – Полковник, покажите мне на этой стене все притоки.

Огнев подошёл и молча провёл рукой по северо-востоку. Флажков там не было ни одного. Кальку в том углу вообще не расчерчивали, потому что нечего было наносить.

– Вот, – барон постучал костяшкой по пустому углу кальки. – Мы полгода смотрели на большую воду, потому что по ней ходят суда и по ней пришли твари в прошлый раз. А они ушли в рукава. Зимой рукава подо льдом, летом заросли, дозор туда не идёт, лодка не проходит. Белое пятно на четверть карты.

– Буи, – вырвалось у Хоакина прежде, чем он успел подумать.

Все повернулись к нему.

– Простите, сеньоры. Я читал отчёт по Рыбинскому дельцу, – ибериец поднял ладони. – Там выставляли артефактные буи барона Арсеньева и получали сводку по глубинным перемещениям Бездушных. Их дали на один бой и сняли.

– Их поставили на один бой, потому что больше не было, – задумчиво сказал Огнев.

Командующий раздавил самокрутку в пепельнице.

– Пишите в протокол отдельным пунктом. К весне – постоянная сеть по всей водной системе, включая рукава, и своя служба, которая её обслуживает. Зимой промерить и составить карту точек, чтобы по вскрытии льда не тыкать наугад. Разведку по льду начинаем с этого рукава.

– Людей на промер где брать? – спросил Дьяков уже без всякой язвительности, деловито.

– У вас и возьму, полковник. Участок ярославский, вам первому и мёрзнуть. Шапку не забудьте, – на губах Стефана мелькнула и пропала улыбка.

Совещание кончилось в шестом часу, когда за окнами стемнело.

Гнездо в притоке пометили на кальке красным и подписали внизу: первая цель формируемого отряда. Смену сдали и приняли под роспись, и один из новых офицеров немедленно взялся за вечерние флажки.

Хоакин застегнул пальто у двери и оглянулся.

У карты остались двое. Седой полковник и человек в куртке без знаков различия стояли плечом к плечу и курили, показывая друг другу что-то на пальцах, и разговаривали так тихо, что слов было не разобрать. Лампа над картой светила им в спины, и от этого оба казались вырезанными из чёрной бумаги.

Испанец постоял ещё секунду.

Он видел, как строят державы. Видел княжеские дворы, где государственные дела творились шёпотом в галерее и подписью под наспех состряпанным указом, видел наваррские дворцы, где судьбу провинции решали за ужином на двенадцать персон, и всегда полагал, что власть живёт наверху и оттуда с неохотой спускается вниз, кривясь по дороге. Здесь её собирали снизу: из обрывка сети, из жалобы рыбаков, из восемнадцати коров, записанных в три разные книги, и из дежурного журнала, который подписывает капитан, не спрашивая разрешения.

Хоакин надел меховую шапку, привычно поёжился от невыносимой русской зимы и вышел в сумерки.

Глава 11

Плац у монастыря расчистили ночью, и снег лежал вдоль стен двумя длинными валами в человеческий рост. Декабрьское солнце висело низко, било в глаза почти горизонтально, и от строя по утоптанному снегу тянулись тени такой длины, что доставали до самых ворот.

Две с половиной тысячи человек стояли ровно.

Я шёл вдоль первой шеренги неторопливо, разглядывая лица, и они меня занимали больше, чем выправка. Серо-чёрные плащи с алой каймой, как и доспехи, были одинаковы, разворот плеч натренирован одной рукой. У каждого третьего под шлемом сидела курносая волжская физиономия.

Команду подали на немецком коротким лающим окриком. Строй ответил единым выдохом и сменил положение оружия. Сделано было правильно, и всё же по рядам прокатилось то, чего в Ливонии не услышали бы никогда: половина строя отозвалась на команду вполголоса, себе под нос, привычно повторяя её по-русски, и над плацем вместе с паром от двух тысяч дыханий поднялось окающее гудение.

Гранд-командор шёл в полушаге позади и гудение это, разумеется, слышал.

– Отучаете? – спросил я.

– Пробовал, – Дитрих фон Ланцберг пожал плечами. – Потом посчитал. На плацу это стоит мне полсекунды задержки, а в бою, когда рыцарь орёт команду в дым, русский десяток понимает его втрое быстрее, немецкое слово у него давно склеено с русским. Я оставил как есть, Ваше Высочество. Старики, впрочем, до сих пор считают, что я хороню традицию.

– И что вы им отвечаете?

– Что традиция – это то, что работает второе столетие. Всё остальное – привычка.

Насмешка в глазах у него появилась раньше улыбки, как всегда. Сама улыбка пришла следом, глаз не тронула и сошла.

Мы остановились у края плаца, где на низком помосте лежала карта построения, придавленная по углам кружками с горячим чаем. Дитрих стянул перчатку и повёл пальцем по прямоугольникам.

– Полтора года с того дня, как вы дали Ордену привилегию оставлять себе Эссенцию со всех уничтоженных нами Бездушных вместе с вашим ритуалом поглощения Эссенции, – начал он, и голос у Гранд-командора стал деловым, без единого лишнего слова. – Вот цифры. Из тех, кто тогда числился Учениками, тридцать семь человек сегодня стоят в этом строю Мастерами первой ступени, из Подмастерий же ещё двое – Магистрами первой ступени. Подмастерьев в целом за тот же срок стало вчетверо больше. Потери, которые мы понесли в Минске и после во время атаки Бездушных, восполнены наполовину: набор послушников идёт активно, но не все проходят первоначальный отсев. При этом мы перешли на постоянный набор рекрутов, а не раз в три года, как это было заведено.

– Причина?

– Причина скучная, – он щёлкнул ногтем по краю карты. – Люди те же. Разница в том, как рыцарь поглощает Эссенцию. Прежде в Минске он вытягивал из кристалла хорошо если половину, остальное уходило в воздух, и потерей это не считал никто. Учеником он ходил четыре года, и это тоже считалось нормой. Даже щедрые дотации, которые нам присылали европейские союзники, ничего не меняли: сколько ни присылай, отдача та же. По вашему методу тот же кристалл даёт человеку почти вдвое больше энергии, а берёт его рыцарь со своей же добычи, в тот же месяц. Вот и весь секрет. Мы не стали талантливее, Ваше Высочество. Всего лишь эффективнее.

Я слушал и смотрел на строй.

Тысячу лет назад мне доводилось перекупать чужую дружину. Обычно это выходило скверно: наёмник, которому подняли жалованье, дрался ровно на полученную разницу и ни на медяк больше. Здесь работало другое, и видел я это собственными глазами, а не из прочитанного отчёта. Кристаллов я Ордену не досыпал ни одного сверх их же добычи. Я отдал им знание, поднявшее людей на два ранга, и каждый в этом строю помнит, из чьих рук оно пришло. За прибавку к жалованью такого не покупают. Так что никакой мистики. Двести лет они черпали воду решетом и звали это традицией.

Я стоял и с удовольствием прикидывал, куда дену эту силу к следующему Гону.

– Что вас сейчас держит? – спросил я.

– Испытания, – ответил Дитрих без паузы, и стало ясно, что вопроса он ждал. – Копить силу вы нас научили, и своё это отработало. Барьер накопленным не берётся.

Он повернулся к монастырю и коротко махнул рукой. От группы у стены отделились двое.

Первым шёл орденский целитель в белом плаще поверх поддоспешника, лет пятидесяти, с тяжёлым саксонским подбородком. Второй шла Анфиса и рядом с рыцарями по-прежнему выглядела девчонкой: невысокая, в подбитом мехом полушубке, с растрёпанной русой прядью и родинкой у виска. Ездить сюда она начала год назад, когда Дитрих привёз первый список сорвавшихся, и Орден был у неё не единственной работой и даже не главной. Кафедры такой науки в наших землях нет, устава нет, учителя нет: есть книги, которые она откуда-то выписывала сама, и живые люди, на которых она проверяла прочитанное. Всё, что она сейчас скажет, она добыла или разработала сама.

Она поклонилась мне коротко и без придворных завитков: придворному этикету её никто не учил, а начинать было поздно даже несмотря на полученное ею из моих рук нетитулованное дворянство. У стены торчал Гаврила, и по тому, как он не спускал с неё глаз, я понял, что за всю дорогу он не отходил от жены дальше десяти метров.

– Ваше Высочество, – Гранд-командор кивнул на целителя, – брат Ансельм на испытаниях у нас не первый год. Пусть скажет он, я в этом не силён.

– Из ста двух допущенных к испытанию на ранг Мастера и выше за год сорвались тридцать восемь, – доложил Ансельм по-русски, тяжело, с сильным акцентом, но правильно. – Из них семеро искалечены, двоих не удалось вернуть. Остальные вышли из погружения раньше срока и тем закрыли себе дорогу на годы.

Как устроено испытание, я знал не хуже него, и пересказывать мне механику было незачем. Спрашивать надо было о другом.

– На чём они ломались? Что каждый из них тащил с собой в погружение?

Целитель помолчал, подбирая слова.

– Ваше Высочество, барьер внутри мага – вещь личная. У каждого он вырастает из своего накопленного жизненного груза. У одного из детского страха огня, у другого из вины за павшего товарища, у третьего из того, что ему всю жизнь вбивали, будто он недостоин силы. Испытание вскрывает то, от чего человек прячется всю жизнь. Мы всегда учили встречать это волей. Воля помогает шестерым из десяти.

– И это всё?.. Должна же быть какая-то подготовка. Что у Ордена есть, кроме воли?

– Ничего, – сказал брат Ансельм просто. – Пост, молитва и наставление. Кто прошёл, тот прошёл.

Дитрих смотрел на носки своих сапог с видом человека, который эту фразу уже слышал и ему самому она сидит поперёк глотки.

Год назад этот же расклад лёг мне на стол, и сами по себе рыцари меня волновали меньше, чем эффект от провалов магов в испытаниях на высокий ранг. Испытание – то место, где любая держава теряет самых сильных и самых способных своих людей. Кто научится не допускать там гибели или безумия, у того через несколько лет магов будет больше, чем у соседа, при том же населении и тех же темпах траты кристаллов Эссенции.

В этом весь расчёт. Не спасти тридцать восемь человек, а сократить потери в процессе развития магов по всем моим землям разом и держать их заметно ниже чужих. Пусть в Содружестве считают моих Магистров и гадают, откуда их столько, что заставит иные знатные рода переселяться на мои земли в попытке выведать секреты.

Анфису я отдал им сам и с другим умыслом. Орден был самым трудным случаем из всех, какие я мог ей дать, и мне нужно было знать, справится она или нет. Справится здесь, справится где угодно.

– Барьер снимается не волей, – подсказала Анфиса.

Ансельм даже не обернулся: спорили они об этом не первый месяц и всякий раз одними и теми же словами.

– Я не спорю про волю, брат Ансельм, сильная воля нужна непременно, – голос у неё был негромкий и очень внятный. – Только волей человек давит страх, а давить его нельзя. Страх от этого уходит глубже и там ждёт, как зараза. Его надо вынуть и рассмотреть, пока человек в сознании и в безопасности, а не когда он уже лежит в погружении и рядом с ним нет никого. Целитель туда за ним не пойдёт. Я работала с восемью вашими рыцарями. Семеро прошли.

– Восемь за год, – уточнил я.

– Восемь, Ваше Высочество, – она не отвела глаз. – Больше я не могу. С каждым нужно по три-четыре недели, и это если он говорит. А я здесь не живу: на мне лечебница, ваши гвардейцы и все, кого готовят к прорыву. Рыцари беседуют о своей боли с трудом. У вас в Ордене мужчине признаться, что он чего-то боится, более постыдно, чем умереть.

Ансельм крякнул и не возразил.

– Такими усилиями Орден не вытянуть на нужный мне уровень, – я перевёл взгляд с целителя на неё. – Осенью ты просила у меня людей и деньги на помощников. Деньги я выделил. Хотелось бы увидеть результаты.

Анфиса вытащила из-под плаща сложенный вчетверо лист.

– Людей и кельи дал я, – вставил Дитрих, разглядывая небо. – И кормлю их тоже я. Раз уж мы считаем, Ваше Высочество.

Менталистка развернула лист. Список фамилий, часть латиницей, часть кириллицей, против каждой пометки.

– Всё верно. Гранд-командор выделил двенадцать человек. Шестеро – орденские целители, они привыкли к чужой боли и не пугаются её. Шестеро – послушники из грамотных, тех, кто до Ордена учился. Я разбираю с ними свою методику по частям: как разговорить, как найти узел, как довести человека до края и удержать. Талант Эмпата у меня одной, и его передать нельзя. Всему остальному можно научить.

– Всё остальное – это сколько процентов?

– Три четверти, – подумав, сказала она. – Талант нужен, чтобы найти потаённый узел за два дня. Без Таланта его находят за две недели. Разница во времени, не в исходе.

Значит, тех двоих, которых в этом году не вернули, можно было спасти, и семерых искалеченных тоже. Не хватило не Таланта, а лишь натренированных людей.

Неделю назад брат в бане, разомлев от пара и наливки, стучал себя пальцем по виску и объяснял: весь Стрелецкий корпус сидит вот здесь. Мы просидели до третьих петухов, разбирая, как вынуть информацию из его головы и разложить по столам, дежурным сменам и прошнурованным книгам. То же самое сейчас проделывали у меня на глазах с человеческими страхами и болью.

Разница была в том, что Синеус тянул Стрельцов на себе до последнего и заговорил только тогда, когда стал опаздывать с решениями, Анфиса же назвала свой предел первой, задолго до того, как перестала справляться, и пришла не жаловаться, а согласовывать бюджет на контрмеры.

Было и второе, о чём я не сказал ни ей, ни Дитриху, когда подписывал смету. Дюжину она набирала для Ордена, но платил я не за один лишь Орден. Весной Академия Угрюма даст первый выпуск, и кому-то из тех мальчишек рано или поздно идти на Мастера через Стихийное погружение и Магистра через Малую смерть, и упрётся он там в ту же стену, что и рыцари.

– Ансельм, – я обернулся к целителю, – как вам её методика?

Немец задумался.

– Ваше Высочество, методика её мне не нравится и вряд ли понравится, но все эти годы я только и делаю, что хороню сорвавшихся ребят, и больше хочу, чтобы они жили, чем оказаться правым.

– Результат по вашим двенадцати…

– Наставникам, – подсказал Ансельм, – так мы их будем звать.

– … Наставникам уже есть?

Дитрих оживился и махнул рукой второй раз.

От стены двинулись ещё трое. Двое шли рядом, третий отставал на полшага, и я узнал его по старому ожогу на левом предплечье.

– Тихон, родом послушник из Гаврилова Посада, – представил Гранд-командор первого, тощего парня лет двадцати с бритой головой. – Второй – брат Маттиас. Третий вам знаком.

– Эрвин Хольц, – я кивнул рыцарю, – десятник третьего капитула.

Рыцарь дёрнулся так, будто не ждал, что я его назову, и вытянулся.

– Так точно, Ваше Высочество!

– Докладывайте, – велел я послушнику.

Тихон облизнул обветренные губы, и по лицу было видно, как он собирается с духом.

– Мне дали десятника Хольца в сентябре, – начал он, глядя мимо меня, на снежный вал. – Я, Ваше Высочество, сперва испугался. Он рыцарь, я послушник третьего года, и он на меня смотрел, будто я ему тюфяк принёс не тот. Две недели мы вообще молчали. Я по науке Анфисы Тарасовны молчал вместе с ним, потому что она велела не тянуть силком за язык.

– И на третью неделю?

– На третью он сам заговорил. Про комтура фон Эшенбаха.

Хольц смотрел прямо перед собой, и на скулах у него проступили пятна.

– Он ведь при нём вырос, – Тихон понизил голос. – А комтур погиб, и десятник вывел из-под стены двенадцать человек из пятнадцати. Двенадцать вывел, Ваше Высочество. Только он полтора года думал не о спасённых, а о троих, что не спас.

– Хольц, – позвал я, и он шагнул из-за спины Тихона.

– Ваше Высочество.

– Сколько раз вы срывались на испытании?

– Дважды, – ответил рыцарь голосом человека, который держит себя за горло. – Оба раза с трудом выходил сам. Не мог…

Он запнулся и договорил:

– Не мог идти вглубь. Там были эти трое.

– А в ноябре?

– В ноябре прошёл, Ваше Высочество. Теперь Магистр.

Дитрих смотрел на своего десятника с выражением, которого я у него прежде не видел. Больше всего это походило на тихое довольство механика, у которого наконец заработал станок.

Брат Маттиас доложил короче: четверо подопечных, двое сдали, один готовится, один отказался работать, и наказывать его за это никто не стал. Вот это я и запомнил.

– Ваше Высочество, разрешите вопрос, – Тихон вдруг осмелел. – Правда, что нас после будут звать в академию преподавать?

– С чего ты взял?

– Слух, – послушник смутился и уставился себе под ноги. – По кельям ходит…

Я укоризненно посмотрел на Гранд-командора. Тот развёл руками с самым невинным видом.

– Слух пустил я, – признался Дитрих. – Проверял, как отнесутся. Отнеслись хорошо, Ваше Высочество, а раз хорошо, то теперь предлагаю всерьёз. Дайте Ордену кафедру в вашей академии. У меня есть двое Мастеров, способных рассказывать про боевую магию так, что студенты не заснут. Мне это нужно не из любви к просвещению. Я всего лишь хочу, чтобы через десять лет молодые маги Содружества шли к нам за ремеслом, а не обходили нас, как банду буйнопомешанных монахов с мечами.

– Дам целую кафедру, – пиши докладную со всеми деталями. И скажу сразу, что вижу и вторую половину твоего замысла: ваши Мастера годами простоят перед студентами Карпова и первыми будут знать, кого звать в Орден после выпуска. Вот только на тот же выпуск уже заглядывается Стрелецкий корпус. Поэтому вопрос распределения выпускников будем разбирать разом и сразу со всеми заинтересованными сторонами. Правила объявлю непосредственно для всех, чтобы вы потом не переманивали друг у друга мальчишек по коридорам.

– Разумно, – согласился Дитрих. – И, полагаю, неприятно всем поровну.

– Именно так.

Строй распустили в четвёртом часу, когда солнце уже цепляло верхушки заснеженных сосен за монастырской стеной. Шеренги рассыпались на десятки и потянулись к казармам, к кухне, к оружейной, и уставной немецкий на плацу окончательно сменился двумя языками вперемешку.

На стену мы забрались вдвоём.

Наверху ветер оказался злее, и Дитрих поднял капюшон утеплённого мехом плаща. Отсюда монастырь был виден целиком: северная башня, так и стоящая обгорелой, новая кровля на трапезной, ряды свежих срубов там, где раньше виднелся только сад.

– После того нападения я стоял здесь и считал, сколько у меня осталось людей, – сказал Гранд-командор. – По моему счёту выходило, что Орден доживает последние дни.

– А теперь?

– Теперь у меня растут люди, восполняются потери и, что для меня самое смешное, завелась дюжина человек, которые лечат моим братьям голову.

Он помолчал.

– Ваше Высочество, я прагматик и льстить не умею, поэтому скажу как есть. Орден останется вашим щитом, и работы нам хватит и на мою жизнь, и на вашу, за это я спокоен. Меня занимает другое. Двести лет нас звали чужими, и это обошлось Ордену в огромные потери. Половина этого строя родилась в трёх днях пути отсюда. Вот когда так будет во всех девяти землях, Орден не кончится ни со мной, ни с вами.

Внизу, у подножия стены, чернела стела.

Её поставили прошлым летом после нападения Бездушных. Камень выбрали простой, местный, серый с белой прожилкой, и высекли имена в один столбец, не отделяя своих от чужих: рыцарь, рыцарь, стрелец, стрелец, стрелец, рыцарь. У самого основания снег был утоптан, и кто-то оставил там венок из еловых лап.

Дитрих смотрел на неё долго.

Он ничего не сказал, и я тоже промолчал. Внизу лежали его люди. Больше мне там делать было нечего.

Когда Гранд-командор, наконец, оторвал взгляд от имён павших братьев, я произнёс:

– Пойдём, Дитрих, – я отступил от парапета. – Гляну, чем тут у вас хоть кормят, а после сядем за списки.

– Обед скверный, – предупредил собеседник с улыбкой, поворачиваясь к лестнице. – Пост.

– Переживу.

* * *

Выборный городской голова Ставрополя-Волжского Шешуков торговался четвёртый час, и Киндяков, князь Симбирска и Сызрани, успел им даже залюбоваться.

Гаврила Пантелеевич Шешуков был мужик лет пятидесяти, широкий в кости, с обветренным лицом волжского перевозчика и с тяжёлыми мозолистыми ладонями, к которым суконный пиджак, надетый по случаю поездки, никак не шёл. Сидел он на самом краешке кресла, боясь продавить обивку, и в третий раз выводил на бумаге княжескую цифру, а рядом свою.

– Семь рублей с тонны, Ваша Светлость, никак не выходит, – сказал он с мягким упрямством. – У нас пристань мелкая, баржу под разгрузку приходится дважды переставлять, а на это лишний день и лишние люди. Семь тридцать, и я подписываю сегодня.

– Тридцать копеек, Гаврила Пантелеевич… – насмешливо протянул Киндяков.

– Тридцать копеек – это в год четыреста рублей, – городской голова поднял на князя светлые глаза, светящиеся честностью в той же мере, как пирит похож на золото. – Четыреста рублей – это новый плашкоут[4]4
  Плашкоут – грузовое судно с малой осадкой и упрощённым очертанием наружной поверхности (обводом), барка с высокими бортами, баржа сухогрузная.


[Закрыть]. Мне на нём ваш же хлеб и возить.

Максимилиан Платонович посмотрел на цифру и подписал семь тридцать.

Смотреть на такое было приятно, и князь не отказывал себе в удовольствии. Он вообще уважал людей, которые торгуются по делу, и презирал тех, кто торгуется из самолюбия. Шешуков выбил из него за прошедшие часы четыре вещи: сохранение выборного схода и городских уложений, поставку топлива из накопленных симбирских запасов по твёрдой цене до весны и слово, что княжеская береговая охрана будет гонять ватаги от ставропольских плёсов. Четвёртым стало обещание не ставить гарнизон в самом городе, а держать его за стеной, у пристани.

Обо всём остальном они не говорили ни слова, потому что всё остальное было решено ещё осенью, когда у Ставрополя кончилась солярка и город впервые за сто лет не смог вывезти собственную рыбу.

– Стало быть, договорились, – городской голова поднялся и одёрнул пиджак. – Сход я уговорил ещё в ноябре, Ваша Светлость, сегодня оставалась одна цифра. Наши-то поначалу гудели, а как узнали про топливо и про уложения, бузить перестали.

– Даже мелкие детали важны, Гаврила Пантелеевич.

– И ещё, – Шешуков помялся у двери. – Вы бы, Ваша Светлость, велели своим людям на пристани нашего десятника не задирать. Он мужик хороший, только глухой на одно ухо, а они думают, будто он нарочно не отвечает.

– Велю.

Дверь за ним закрылась.

Максимилиан Платонович подошёл к окну и посмотрел вниз, на Волгу, лежавшую в декабрьском тумане и ещё не вставшую целиком: у берегов тянулись белые языки, посередине шла тёмная вода, и по ней с верхов ползла шуга[5]5
  Шуга (иногда «шорош») – рыхлая ледяная каша, которая образуется в воде при резком похолодании: мелкие кусочки льда плавают вперемешку с водой. Пока льда немного, шуга ещё течёт вместе с водой, но течёт медленнее, чем чистая вода. Если льда становится слишком много, шуга слипается и течь перестаёт – начинаются заторы.


[Закрыть].

Городской голова уехал довольный. Он увозил домой полученные от нового господина обещания, и был совершенно уверен, что провёл переговоры хорошо. По-своему он был прав.

Князь закрыл первую из двух дыр в собственных владениях: между Симбирском и Сызранью у него теперь имелась своя стоянка

Всякий, кто хоть раз возил груз вверх или вниз по реке, знал, ценность этой точка. Караван, вышедший из Симбирска, до сих пор шёл до нижних перевалочных баз без единой своей стоянки, а на чужой стоянке караван платил за место у причала, доливал топливо по чужой цене и терял сутки, дожидаясь, когда причал освободится. Теперь стоянка становилась своей. Вся его линия по Средней Волге распрямлялась разом, и стоило это ему малых средств, которые Шешуков унёс с собой как великую победу.