Текст книги "Император Пограничья 29 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Сорокина подняла руку последней, и спросила достаточно жёстко, что пойдёт мне на пользу. Если фактически подконтрольный мне канал «Содружество-24» будет слишком активно мне подыгрывать, сразу потеряет всю свою эффективность.

– А если дворяне объединятся и откажутся? Не один и не два, а сотни. Что тогда? Будет мятеж?

Зал затих окончательно. Это был вопрос, который хотели задать все, но именно она его задала.

– Слово «мятеж» подразумевает организацию, – я нарочно растягивал паузы между фразами. – Покажите мне пятьдесят дворян, согласных на общий план, единого предводителя и готовых материально спонсировать общее мероприятие такого масштаба, и я скажу, что впечатлён. Привилегированные люди плохо объединяются: каждый из них искренне считает себя главным, и на третьем совещании они переругаются из-за того, чьё имя должно первым стоять на манифесте, обличающем меня с моими реформами. Попробует кто-нибудь всерьёз, на это есть армия, суд и закон. Конфликта я не ищу, но и бегать от него не буду.

Я встал, и зал сорвался. Журналисты кинулись к выходу, к магофонам, к своим редакциям; оператор Суворина уже сворачивал треногу, не глядя, что делают его осветители. Через час это ляжет на каждый экран Содружества, к утру выйдет в каждой газете, а к вечеру – на всех языках Европы.

Пресс-секретарь подошла, когда зал наполовину опустел.

– Хороший ответ про чемодан.

– Ягужинская заготовила, – с улыбкой отмахнулся я.

– Неважно, чей он, – Дарья поправил прядку волос. – Завтра во всех газетах будет чемодан, а не земельный налог. Указ прочтут пятьсот человек, шутку перескажут пять миллионов.

Я подошёл к окну. Снег валил густо и ровно, фонари стояли в жёлтых мутных шарах, с улицы не доносилось ни звука.

Через два месяца начнётся то, что уже не остановить ни мне, ни кому бы то ни было. Тысячи крестьян получат на руки бумагу, где написано, что земля под ними принадлежит им. Кто-то не поверит и придёт переспрашивать, кто-то испугается перспектив, а кто-то обрадуется и натворит того, чего при барине себе не позволил бы. Помещики разделятся: одни уедут, другие подчинятся, третьи попробуют упереться. Будут суды, жалобы, обсчитавшиеся комиссии, споры о меже и компенсации, поджоги по злобе и люди, решившие, что свобода означает разрешение ничего не делать.

Крепостного права в моих землях в новом году больше не будет, и вернуть его не сумеет уже никто.

За окном ударили куранты.

Глава 15

Дела я отменил на всю первую неделю января.

В Приказы ушло моё короткое распоряжение: если не горит и никого не убивают, ждать до седьмого числа. Савва Михайлович забрал у меня папки в первый же вечер, без спора и без напоминаний, и унёс их так далеко, что я не нашёл бы и при всём желании. Искать их, что характерно, я не стал.

Дальше началось то, чего я не позволял себе всю эту зиму. Спал я, пока не высыпался, и будил меня чужой смех за стеной, а не вестовой под дверью. Ел сидя, за столом, а не над бумагами и не в машине. Ни разу не выехал никуда по срочному делу.

Праздновать я хотел со своими. Гвардейцы, что стоят в Угрюме, весь год ходили за мной куда придётся, а живут они семьями, и я позвал эти семьи все разом, с жёнами, с детьми, с тёщами, впрочем, последней возможностью почему-то никто не воспользовался. В общем, со всеми, кто захочет присоединиться. Мажордом выслушал, посчитал что-то в уме и спросил только, сколько застилать гостевых кроватей.

Поместье загудело с первого утра.

По лестницам топотали так, что подрагивали стёкла. Где-то роняли, где-то ревели, через минуту мирились и неслись дальше. В коридоре второго этажа устроили гонки на подносах из кухни, и подносы к вечеру пришлось прятать. Не помогло. Тишины в доме не стало вовсе, и я по ней не скучал.

Захар поначалу ходил по этажам с потерянным лицом человека, у которого отбирают хозяйство, считал разбитое и вслух прикидывал, во что мне это встанет. Позже я застал его в кладовой, где он выдавал двум пацанам мороженую бруснику горстями и объяснял, что за это они больше не лазают на конюшню. Меня он заметил и отсыпать не перестал, косясь нервным глазом. Дети победили его за два дня.

Мишкин первый Новый год прошёл мимо него целиком. Сын спал, ел, требовал своё басовитым криком и на весь этот грохот внимания не обращал вовсе. На улицу его вывозили в коляске, укутанного до бровей. Снеговика, увы, во дворе лепили без него.

Лепил я. Ком катали вчетвером, потом вшестером, потом за него взялась вся малышня разом, ком повело в сторону и развалило, и катать пришлось заново. Егор с Петром Вдовиным, мои ученики, вертелись тут же и распоряжались младшими важно, впервые в жизни получив кого-то в подчинение. Егор требовал, чтобы нижний ком был выше пояса, иначе несолидно. Пётр таскал снег ведром и спорил, что так быстрее.

К середине дня я был в снегу целиком, имея его за воротом, в рукавах и сапогах. Голову снеговику надевали с моих плеч. Я подсаживал одного за другим, и последний, самый мелкий, дотянулся и нахлобучил её сам, чем гордился потом до самого вечера.

Уголь на глаза принесли с кухни, нос выпросили у поварихи. Морковка оказалась гнутая, снеговик вышел с носом набок и разбойничьей рожей, и я счёл, что так даже лучше.

Ярослава стояла в стороне, у крыльца, с коляской, и смотрела на всё это, не вмешиваясь. Улыбалась. Когда я поймал её взгляд и развёл руками, она только качнула головой. Ради одной этой усмешки стоило испортить пальто.

Соратники мои, надо сказать, смотрели по-разному. Федот Бабурин стоял столбом и не мог решить, положено ли ему поучаствовать в веселье. Сигурд ржал в голос, не стесняясь никого, а потом полез лепить сам и оказался в снегу быстрее меня. Василиса вышла на шум, отдала детям орехи в карамели, которые несла кому-то другому, и пошла спасать Сигурда.

Гвардейцы, впрочем, дали мне отыграться иным способом.

Двор за конюшнями утоптали под древнюю забаву – борьбу на поясах. Правила в ней простые: берёшь противника за кушак на спине обеими руками, и до конца схватки рук уже не разжимаешь. Ногами не бьют и подножек не ставят, так что решают мышцы спины, ног и чутьё на тот единственный миг, когда чужой вес пошёл в сторону. Кто первым бросил другого на лопатки, тот и победил.

Соревновались всерьёз, без поддавков, потому что подобного я не терплю ни в чём. Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав вышли на меня по очереди. Евсея я уложил дважды, первую схватку с Гаврилой взял в три приёма, а вторую он отдавать не собирался и уронил меня в сугроб под общий хохот. Третью я не стал брать вовсе, позволив бойцам бороться между собой.

Потом стреляли. Борис выставил на жердину пустые бутылки, гвардейцы стреляли на щелбаны, я – наравне со всеми. Егор с Петром стояли рядом и считали попадания вслух, сбиваясь и споря. После промаха долг за мной признали, но получать его никто не пошёл: Федот объявил, что рука не поднимется, а остальные усердно смотрели в сторону. Пришлось откупаться медовухой. На такой размен согласились сразу, а Борис поинтересовался, не хочу ли я промазать ещё разок.

Гости начали съезжаться следом.

Первым пришёл Игнатий Платонов, ездивший по делам во Владимир. Вошёл в дом, оглядел бегающих по холлу детей, поднял брови и заметил, что в его молодости в стенах нашего родового поместья было тише и скучнее. За столом он полвечера спорил с Карповым о том, где ставить новое здание Академии – в Ярославе или Гавриловом Посаде, и спорил бы дольше, если бы Леонид Борисович не сдался первым, признав, что в стройке отец всё равно разбирается лучше.

Черкасский приехал с Полиной, и её у нас забрали в первые же полчаса: сначала женщины, потом дети, потому что она умела сделать так, что разбитая коленка переставала болеть сразу. Тимур, уставший от костромских непробиваемых бояр, весь вечер держался у стены с бокалом вина и оттаял только к ночи, когда его втянули в спор о лошадях.

Степан Безбородко привёз Екатерину Терехову и три бочки муромского пива. Одну выпили в тот же вечер. Максим Арсеньев явился с Анной Соболевой под руку и с таким лицом, будто нёс за пазухой готовый чертёж. О свадьбе они обмолвились буднично, в две фразы, кольца показали, только когда попросили, и первые полминуты за столом никто не понимал, о чём речь. Потом дошло, и Максима качали на руках.

Ужинали мы в большой зале, за одним длинным столом, и встали из-за него лишь за полночь.

Спорили обо всём. Полина доказывала, что в Академию надо брать с двенадцати лет, а не с четырнадцати, и Анна Соболева её неожиданно поддержала. Арсеньев рисовал вилкой на скатерти какую-то схему и обещал, что к весне эта штука поедет. Отец Макарий, здоровенный, как медведь, сидел в середине стола, ел за троих и рассказывал про свой опыт службы в Стрельцах так, что молодые гвардейцы забывали жевать, и по его рассказу выходило, что тогда они бились практически голыми руками с тварями уровня Жнеца.

К ночи начали петь, нестройно и громко, а Макарий и вовсе выводил басом, заглушая всех.

Шутить надо мной за эту неделю рискнули трое.

Сигурд, когда я вылезал из сугроба после броска Гаврилы, объявил на весь двор, что великий князь Угрюмский только что провёл блестящий манёвр с отходом на заранее подготовленные позиции. Смеялись все, и я громче прочих.

Анфиса за столом обронила, глядя мимо, что у некоторых людей мысли в праздник наконец стали спокойными и это большое облегчение для окружающих, Гаврила рядом сделал страшные глаза и этим её нисколько не остановил.

Отец Макарий, разливая свою настойку по третьему разу, заметил, что за неделю без бумаг я перестал напоминать человека, который вот-вот кого-нибудь повесит. Я с ухмылкой пообещал начать с него. Он ответил, что я не дотянусь.

Ещё вечером няньки забрали Мишку спать, и мы с Ярославой покинули застолье, оставшись вдвоём.

Княжеский особняк ещё гудел где-то внизу, в дальнем крыле пели, но до нас доносилось глухо, через два коридора. В комнате горели свечи и печь, окно наполовину затянуло изнутри узором, и в него ничего не было видно, кроме темноты и снега на карнизе.

Она сидела в кресле, поджав ноги, с распущенными волосами, и держала обеими руками кружку с чаем. Я сел напротив. Долго молчали.

– Тебе идёт, – она смотрела на меня поверх неё.

– Что именно? – я вытянул ноги ближе к печи.

– Когда ты никуда не торопишься.

Я и не спорил.

Она отставила кружку, перебралась ко мне на колени и вытряхнула из волос мелкую щепку, которую я честно не чувствовал. Руки у неё были горячие. Я поймал её за запястье и никуда не отпустил, и она не стала вырываться, только устроилась удобнее и положила голову мне на плечо.

Так мы просидели, наверное, полночи. Она рассказывала, что Мишка научился выгибаться чуть ли не в мостик, пытаясь выбраться из люльки, что дети гвардейцев зовут её просто по имени, потому что не выговаривают титул, и что свой первый Новый год сын по факту проспал. Радовалась она этому и добавила, что второго такого он ей не подарит. Я рассказывал, как меня уронил Гаврила. Она смеялась мне в шею, тихо, чтобы не разбудить никого этажом ниже.

Потом свечи прогорели до половины, и мы перестали разговаривать вовсе, перебравшись на кровать.

Вот это я из той недели и запомнил лучше всего: не столы, не борьбу и не снеговика с кривым носом, а тёплые руки любимой жены в моих волосах и ощущения покоя.

* * *

Хазри, местный северный ветер, завывал третьи сутки. Налетал он резко, выдувая тепло из-под пальто быстрее, чем человек успевал согреться ходьбой, отчего набережная стояла пустая: голые платаны у парапета, серая мутная вода за ним, двое торговцев у самой воды с ящиком ещё живой рыбы – на полкилометра больше никого.

Ландграф Тимур Черкасский шагал медленно. Спешащий человек в чужом городе заметен, а ему требовалось ровно обратное.

У дальних причалов работал порт. Два наливных судна стояли под погрузкой, чёрные и глубоко осевшие, третье уже отваливало, и буксир разворачивал его носом на юг. Нефтью тянуло и здесь, у воды, и в переулках за набережной; запах держался в городе постоянно, въелся в мешковину торговых рядов, в сукно пальто, в доски прилавков, и местные его давно не замечали. Черкасский притерпелся не сразу, но в какой-то момент почти перестал замечать характерный запах. Правда думал о том, что в такой обстановке его пиромантия особенно опасна. Одна искра в неподходящем месте, и полыхнёт так, что мало никому не покажется.

В Баку он прибыл порталом, путешествуя кружным путём через Варшаву, чтобы не прыгать напрямую из Гаврилова Посада, потратив на дорогу лишние часы. Зато портальная площадка Бастиона стояла в пятнадцати минутах ходьбы от его гостиницы, так что вышло даже удобно.

Ландграфа Костромы в Баку не приезжал вовсе. В гостиничной книге значился Артур Ренатович Ахвердов, представитель казанского торгового дома, приехавший за химическим сырьём; бумаги были настоящие, дом существовал, агент купцов тоже был жив и лежал в Казани с воспалением лёгких, не подозревая, как удачно распорядились его именем агенты Коршунова, ладившие бумаги. Легенды хватало на дорогу и возможное внимание полиции. На человека, к которому Черкасский прибыл на встречу, она не распространялась.

Чайхана помещалась на втором этаже над торговыми рядами, и лестница к ней шла снаружи, вдоль глухой стены. В общем зале пахло дымом и кардамоном, у окон играли в нарды, стучали костяшками и переругивались беззлобно. Хозяин провёл гостя за занавесь, в комнату с двумя окнами на порт, поставил на стол пузатый чайник и два грушевидных стаканчика-армуду, шевельнул бровью и вышел, ни о чём не спросив. Уличный шум сюда доходил ровным гулом, не мешая спокойно общаться.

Фархад Гасан оглы Аскеров пришёл вторым, минута в минуту.

Было ему сорок с небольшим. Полнота рыхлая, кабинетная, нажитая сидячим образом жизни, а не только обильной едой. Впрочем, костюм на нём сидел безупречно, выдавая достаток. Потел он даже здесь, в прохладной комнате, промокал лоб и шею сложенным платком, и платок скоро изрядно набух.

– Садитесь, уважаемый Фархад, – Черкасский показал на подушки напротив и сам разлил чай. – Меня отрекомендовали как человека, с которым можно говорить коротко.

Встречу организовал местный посредник и своё уже получил авансом.

– Коротко – это хорошо.

Русский у него был чистый, с мягким выговором, и слова он ставил аккуратно, с осторожностью человека, привыкшего, что за них можно поплатиться.

– Долгие разговоры, уважаемый, обходятся дорого обеим сторонам. Чем могу быть полезен? Гусейн сказал, что у вас серьёзное дело?..

Двое суток до этой минуты Черкасский наблюдал за собеседником со стороны, проводя полноценную оценку договороспособности Фархада на фоне предстоящего серьёзного дельца. Обедает в двух шагах от канцелярии, всегда за одним столом у окна. С двумя сослуживцами здоровается через зал, не поднимаясь, перед третьим уважительно встаёт, а ведь тот моложе его лет на пятнадцать, значит, чей-то важный родственник. Со службы уходит без четверти шесть, у поворота на свою улицу берёт у лоточника кулёк с чем-то сладким и несёт домой бережно. Дом каменный, с новыми рамами и застеклённым балконом, и по утрам оттуда на учёбу увозят девочку лет девяти в форменном платье, а он всегда тепло прощается с ней на пороге.

Всё это сводилось в одну итоговую строку. Человек берёт взятки уже много лет, полученные деньги вложил в дом и в семью, держась за это крепче, чем за что-либо иное. Подступаться к такому надо крайне аккуратно.

– Прежде чем начнём говорить о деле, скажу чьи интересы я представляю, – Тимур отставил стакан с чаем и сбавил темп.

Дальше начиналось то, из-за чего в угрюмском кабинете чуть не отменили всю поездку.

Возражал против всей этой затеи один лишь Коршунов.

– Ядрёна-матрёна, риск это и причём большой, – говорил он, когда после новогодних праздников Великий князь поставил им задачу. – Инкогнито держится ровно до первого человека, который узнает его лицо, – обронил он тогда в кабинете Прохора, разглядывая карту с таким видом, будто именно та была во всём виновата. – А лицо ландграфа Костромы в Содружестве видели многие.

– Допустим, узнают, – Прохор не двинулся с места.

– Тогда приезд сам станет уликой. От пойманного купца можно отречься, а с вассалом это сделать гораздо сложнее. След приведёт прямо в кремль. В Угрюм, в смысле.

Логика звучала железно, но Великий князь отклонил это двумя доводами. Первый: пухлый конверт, который ведёт к нему самому, он не отдаст в руки человека, которому не доверяет. Второй весомее: чиновника, которого просят украсть у собственного хана, уговаривает не наёмный купчишка, а тот, кто говорит от имени Великого князя, иначе разговора не выйдет вовсе.

Ехать же мог только Тимур. Его держала магическая клятва, и предать он не мог, даже если бы захотел. Работу такую он знал: годы у Демидовых, своя агентура, чужие города, где он жил под вымышленным именем и возвращался живым. Спорить дальше не стали, и Черкасский поехал.

– Я приехал от Великого князя Угрюмского, Владимирского и далее по списку, и говорю сейчас, имея полное право заключать сделки от его лица, – Черкасский выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник проникся. – Своё имя я вам не назову, а вот имя моего нанимателя вам знать необходимо, иначе вы полразговора будете гадать, кто же стоит за мной и есть ли у него необходимые средства.

– Как я могу быть уверен, что вы говорите правду?.. – напрягся Фархад.

Вместо ответа Тимур продемонстрировал кольцо-печатку.

– Можете поискать фотографии Великого князя в Эфирнете, я подожду. С этим кольцом он обычно не расстаётся и выдал его мне лишь, чтобы снять последние ваши сомнения.

Чиновник торопливо достал магофон, полез в поисковик и вскоре успокоенный убрал его в карман. Секунды три он смотрел в столешницу, и по лицу было видно, что он обдумывает заново всё, что успел сказать и услышать.

– Платонов, значит… – выговорил он наконец. – Тот самый.

– Тот самый.

– Ну что же, – Аскеров смял платок в кулаке. – С таким человеком я хотя бы знаю, чего мне бояться и на что рассчитывать. Говорите, я вас слушаю.

Имя человека напротив, начальника отдела сбыта государственной нефтяной компании, выдал арестованный владелец колонок Хлудов. Заодно сообщил и через кого к нему подходят, посредника, живущего с комиссии. Верность такого человека сама по себе не стоит ничего, а молчание надёжно: донести он не может, не выдав себя, потому что свою долю берёт с каждой такой встречи много лет подряд. Коршунов проверял обоих долго, готовый к тому, что Хлудов на прощание подсунул пустышку.

Так что механику встречи не выдумывали на ходу, её лишь обкатали.

– Нам требуется авиационный керосин. Доставка порталом в Гаврилов Посад.

– В каком количестве?

Тимур озвучил заранее согласованную цифру.

Чиновник на секунду замер со стаканом у губ. Черкасский оценил эмоции: не испуг, не жадность, а работа счетовода. Аскеров прикидывал, откуда взять требуемое и на какие цели списать, и делал это быстро, значит, брал такие заказы не впервые.

– Керосин можно, – он опустил стакан и потянулся за платком. – Слушайте, как это делается, чтобы потом между нами не было недопонимания. Есть у нас покупатели, которые из года в год берут керосин. Небольшую часть зарезервированных под них объёмов можно перенаправить под вас. При наливе часть топлива всегда пропадает: что-то недоливают, что-то испаряется, что-то остаётся на стенках. На это положен допуск, и всё, что теряется внутри него, списывается само, без единого вопроса. Ваш объём в этот допуск помещается целиком. Ему недольют, вам нальют, а бумаги сойдутся до последней цифры.

– И как это пойдёт по бумагам с точки зрения логистики?

– А здесь совсем просто, – Аскеров позволил себе тень улыбки, и вышла она усталая. – Алхимическое крыло вашего Бастиона весь этот год закупало у нас кое-какое нефтехимическое сырьё, канал законный, отгрузки идут порталом, площадка ваша, площадка наша. Ваши бочки пройдут строкой внутри этой закупки. Лишняя строка в работающем канале не удивит никого.

– Полагаю, у вас там есть свой человек на отгрузке?

– Полагаете верно, – с удовольствием отозвался Фархад.

– А если он сменится, заболеет или уйдёт в отпуск?

– Тогда вы подождёте две недели, и новый человек, его сменщик, тоже станет моим, – Аскеров выговорил это без хвастовства, будто речь шла о погоде. – Отделу моему больше полусотни лет, уважаемый. Люди в нём меняются, сам отдел не меняется вовсе.

– А если ваш налив кто-нибудь пересчитает бочка к бочке?

– Пусть считают, – чиновник снова взялся за платок. – Найти недостачу будет непросто, но если ему всё же удастся, он напишет рапорт, который придёт ко мне, и я на него отвечу, потому что отвечать на такие бумаги тоже часть моей работы. Вы, главное, не берите больше условленного и не нарушайте график. Жадность в нашем деле губит всех участников.

Конверт лёг на стол между чайником и стаканом. Аскеров накрыл его ладонью, не глядя, и убрал во внутренний карман пиджака, и ландграф отметил ещё одно: при госте он не пересчитывал. Человек, который пересчитывает при госте, боится, что его обманут. Этот же боялся не обмана, а лишней секунды, которую конверт пролежит на виду.

Вторая мысль была совсем ироничной. Полина ловит таких в Костроме и радуется каждому пойманному, как кошка с воробьём в зубах; он заплатил такому же и знал, что дома об этом не расскажет. Черкасский подумал так ровно один раз и вернулся к делу.

Дальше они сговаривались уже более точно о сроках отгрузок, и дело сдвинулось с мёртвой точки, потому что обеим сторонам нужно было одно и то же: чтобы товарно-денежный поток шёл ровно и без сбоев. Аскеров называл, что может отпустить и когда, Черкасский соглашался или просил сдвинуть, чиновник двигал.

– Теперь второе, – ландграф отставил стакан, когда чай долили заново. – Новая Письмянка. Их установки стоят второй месяц, ремонтные мастера расписаны у вас до осени, запчасти по предоплате в порядке очереди. Подвиньте письмянскую заявку вперёд.

Аскеров молчал.

– И третье, – Черкасский положил ладони на колени. – Прямая поставка топлива. Баку – Гаврилов Посад, минуя Астрахань. Объёмы обсудим, цену назовёте сами.

Платок остановился на полпути ко лбу. Рыхлый человек напротив разом сжался, ссутулился, вдавил голову в плечи и сделался меньше ростом, и Черкасский, за годы службы у Демидовых научившийся понимать людей без слов, увидел не расчёт, а животный страх.

– Увы, не могу.

– Я не назвал сумму.

– Уважаемый, – Аскеров положил платок на колено и посмотрел на гостя прямо, впервые за весь разговор. – Сумму не называйте, сколько бы вы ни давали, она меня не интересует. Если на керосине меня поймают, я отделаюсь проблемами: буду объясняться, верну взятое, потеряю работу и репутацию. Это плохо, но не смертельно. За то, о чём вы говорите, мне снимут голову, а дом и семью пустят по миру. Риск таких размеров не стоит никакой награды.

– Разница в чём? Вы и там, и там берёте из одного хозяйства.

– Разница большая, – он провёл ребром ладони по столешнице, будто отчеркнул. – Забрать часть внутри потока можно. Развернуть его в другую сторону – нельзя. Авиационный керосин берёт у нас десяток Бастионов, каждый для своих самолётов и помалу; товар достаточно редкий, и ваша сотня бочек в общем наливе уйдёт и растворится. Топливо берут все и помногу. Это позиция, за которой смотрят в оба глаза, потому что на ней стоит почти весь наш годовой бюджет.

Тимур нахмурился.

– А теперь, когда у половины Содружества встали колонки, – продолжил Фархад, – оно и вовсе перестало быть просто товаром, став частью большой политики. Проверок вдвое больше прежнего, каждую цифру перечитывают чужие люди, логистику считают в обе стороны. Вам ведь не бочки нужны? Вам нужна колонна за колонной, месяц за месяцем, всю зиму и всё лето. Столько не спрячешь ни в чьей отгрузке, и портал тут ни при чём: он бы выдержал товаропоток, но ситуация не позволяет.

Он перевёл дух и добавил тише, но твёрже:

– Главное же в том, что прямая поставка мимо Астрахани задевает договорённость хана. Я к ханским договорам не подойду ни за какую плату, и вам скажу честно, что и в канцелярии никто не рискнёт, а кто попробует, тот дурак и долго на свете не проживёт.

Черкасский смотрел на него и не торопился отвечать. Быть может, собеседник, набивает себе цену?.. Нет. Действительно боится за свою жизнь.

– Есть ли способ… – ландграф наконец нарушил молчание.

– Говорите напрямую с ханом, – перебил его Аскеров. – Вам можно, вы люди высокие, вам за это ничего не будет. Приходите официально, просите официально, откажет, так уйдёте, как пришли. А мне своя шкура дорога, она у меня одна и совсем не новая.

– Тогда вернёмся к Новой Письмянке, – ландграф не сдвинулся с места и тона не переменил. – Это ваш собственный список, уважаемый Фархад. Ваш отдел, верно? Вы двигаете кого угодно и куда угодно. Что вам стоит подвинуть одну заявку?

Аскеров не сказал «не хочу» и здесь тоже не стал ломаться. Он посмотрел в окно, где буксир выводил из гавани очередной танкер, потом на свои руки, потом опять на гостя.

– Не могу.

– Не можете или не станете?

– Не могу, – повторил начальник, и в голосе прорезалась досада человека, у которого отняли сами собой плывущие в руки деньги. – Эта строка не двигается. Я пробовал ещё в ноябре, потому что не вы один пытались решить именно этот вопрос по письмянской заявке. Она стоит.

Значит, кто-то из троих, Тенишев, Урусов или Усманов, уже пытался подмазать чиновника для решения вопроса.

– Кто тормозит эту заявку?

– Не знаю, – Аскеров поднял глаза и договорил уже резко, без всякой наигранности. – И знать не хочу. У нас, уважаемый, «почему» – самый дорогой вопрос из всех. Я вам только что согласился поставить керосин и взял ваши деньги. Если бы я мог сдвинуть Письмянку, я бы сдвинул и её, взяв с вас вдвое больше, потому что вы бы заплатили. Мне незачем вам врать о том, где я теряю значительные средства.

Черкасский поверил ему сразу. Врут по разным причинам, но очень часто ради выгоды, а тут человек терял деньги, признавал собственное бессилие и злился на это по-настоящему.

Значит, заявку придержали наверху. Кто-то очень не хотел, чтобы завод заработал снова…

Финальные нюансы обговорили быстро. Керосин уходил первой же портальной отгрузкой, дальше в согласованном порядке; условные слова на случай срыва Аскеров придумал сам.

– Приятно иметь дело с человеком, который понимает границы дозволенного, – бросил он на прощание и снова полез за платком.

Черкасский встал, кивнул и вышел первым, оставив чиновника допивать остывший чай. На улице ветер взял его в оборот сразу, и он поднял воротник.

Баку он видел впервые. Астрахань отсюда была не так уж далеко: тот же юг, тот же Каспий, та же нефть в воздухе. А ещё в Астрахани его когда-то вынесли из княжеского дворца на носилках, без сознания, с изжёванными до кости ногами, и случилось это только потому, что за ним пришёл сам Великий князь. С тех пор ему было противно на этом юге всё, вплоть до запаха.

Отчёт он предоставит Прохору сам. Такое не диктуют в магофон и не доверяют бумаге, да и главное в этом отчёте вовсе не керосин.