Текст книги "Император Пограничья 29 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

А пока решения нет, оставалась паника, и гасить её предстояло тем, что под рукой. Этим я и собирался заняться дома, где меня ждали дела.

* * *

По возвращении доклад в Угрюме Германн начал с гостей, которых я не принимал.

– Ивановские купцы, Ваше Высочество. Первая и вторая гильдии, одиннадцать человек, – казначей раскрыл папку и развернул её ко мне через стол. – Аудиенции у вас не просили, шли прямиком ко мне: «обсудить торговые условия». Держались как случайные гости.

– Отдельно от Дулова, их князя.

– Подчёркнуто отдельно. Князь о поездке знал, но благословения не давал, запрета, правда, тоже, – палец Белозёрова опустился на колонку цифр. – Я озвучил им конкретику, как вы велели. Годовой контракт на обмундирование армии и Стрельцов, беспошлинный ввоз товаров на территорию всех девяти земель, кредиты Земельного банка под расширение мануфактур. Просили сутки на расчёты, а уехали в тот же вечер: считать, полагаю, начали ещё в приёмной.

– Что насчитали?

– Отчёта мне не прислали, – казначей позволил себе скупую улыбку. – Дальше могу только гадать. Из моего опыта такие цифры купцу спокойно спать не дают. Стало быть, вернулись домой и осаждают Дулова снизу, а формула у них сейчас одна на все гильдии мира: «Теряем деньги каждый день, пока вы думаете». Если я прав, моего участия больше не требуется: арифметика работает сама.

Скорее всего Белозёров был прав. Купец любое зло меряет в убытках: война у него – убыток, чума – убыток, а задумавшийся князь – убыток вдвойне, потому что может совершить какую-то дичь хуже войны и чумы вместе взятых.

Помедлив, Германн добавил уже без улыбки:

– Одна странность, Прохор Игнатьевич. Под конец разговора спрашивали про топливные квоты для своих грузовиков, осторожно и между делом, будто о погоде. Я ответил уклончиво: кризис, нормы пересматриваются.

Значит, информация об очередях у колонок добралась и до купцов, не имеющих отношения к торговле топливом. Вопрос я отметил и отложил в дальний ящик: ткани возят не цистернами, перебьются.

Сомнений по Иванову у меня не имелось. Своё предложение я отправил Дулову пару недель назад: условия вассалитета для города, титул и самоуправление для рода, приглашение в Угрюм – договорить остальное с глазу на глаз. Ответа не приходило. Дулов славился привычкой не спешить, и торопить его я не видел смысла

Механика была отработана ещё на примере Коврова: сперва купцы пересчитывают барыши, потом сами волокут князя к столу переговоров, и князю остаётся выторговать почётные условия да место при новом дворе. Дулов – торговец до костей. С торговцем спор один: о процентах. Цифры его дожмут.

* * *

Через несколько дней в кабинет ступил Коршунов и выложил первую из своих бумаг.

– Вести из Твери. Разумовская открыла Торжку кредитную линию из княжеской казны, официально – «помощь соседям в трудный год». С той же недели тверские конвои встали на новгородский тракт: охрана чужих караванов за счёт княгини. Для Торжка это спасение: город живёт извозом и золотным шитьем, а охрана обозов с началом кризиса подорожала втрое. Тверь, по нашим сведениям, в качестве условия помощи предложила им и договор вассалитета. Новоторжский совет уже торгуется, только о мелочах: сколько стражи оставить в городе, кому содержать ямские станции. По оценке моих людей, к весне будет подписан договор. Совет и самоуправление остаются у Торжка, оборона и внешние сношения отходят Твери, тверской гарнизон встанет на стены.

Я перелистал сводку. Схему я узнал с первого взгляда, целиком и полностью: кредит вместо осады, безопасные дороги, и торг о мелочах при давно решённом главном. Княгиня Разумовская пошла по моим стопам. Варвара Алексеевна, севшая на тверской трон в семнадцать и удержавшая его, училась быстро и у лучших.

– Разумовская – живое доказательство, – подытожил я, возвращая листы барону. – Опробованная мною модель пошла в тираж, и с этого дня счёт объединений будет расти без моего участия. Остальные правители тоже попытаются наложить волосатую лапу на соседние земли. Если можно Платонову, почему не им?..

– Так точно, Прохор Игнатич. Вот и вторая бумага на эту же тему, – на стол лёг ещё один лист. – Орёл. Там сговорена помолвка: наследник княгини Одоевской и княжна Ухтомская, единственная дочь орловского князя. Подробности собираем.

– Что дарят на такую свадьбу, барон?

– Наблюдателей, Прохор Игнатьевич, – Родион даже не улыбнулся. – Мы уже отправили.

Больше эту новость мы не обсуждали: сватовство само по себе не событие, событием станут дальнейшие события.

Третью бумагу Коршунов держал в руках на мгновение дольше, чем предыдущие.

– Иваново. Позавчера в доме фабриканта Гарелина собирался закрытый совет мануфактурщиков, десять человек. Присутствовал и сам Дулов. Наш человек передал разговор почти дословно, запись приложена целиком.

Я открыл рапорт.

* * *

Дом купца первой гильдии Ивана Михайловича Гарелина стоял окнами на его же фабрику, и князь Вениамин Савельевич Дулов весь вечер видел за плечом хозяина освещённые корпуса: три смены, восемь сотен станков; пропитание трети города зависело от одной семьи. В кабинете, где, кроме князя, собрались девятеро, роскоши не водилось. Дубовые шкафы, конторка, на стене под стеклом образцы ситца за сорок лет; хозяин таких стен мог позволить себе говорить с князем прямо и пользовался этим правом ровно настолько, насколько требовало дело. Среди бумаг на столе Дулов заметил стопку свежих газет. Передовицы были брянские.

– Не подумайте, что мы вздумали решать за вас, Вениамин Савельевич, – начал Гарелин, когда прислуга вышла и двери закрылись. – Решать вам, на то вы князь. Просим об одном: прежде чем решить, посмотрите на то же, что видим мы. Говорить буду не о суеверных страхах, а о фактах.

Говорил он негромко, без единой угрозы, и оттого каждое слово воспринималось серьёзнее крика. Первый факт фабрикант вложил, как патрон в барабан револьвера.

– Затеянная Великим князем реформа. Аренда вместо барщины – только первый шаг, и Платонов этого не скрывает: на весь свет объявлено, что после нового года выйдет указ о полной воле и о переводе земли в крестьянскую собственность. Сроки названы, до февраля рукой подать. Теперь примерьте это на нас. Отпустите ткачей, и половина уйдёт в первый же год: кто на землю, кто на казённые заказы во Владимир. Дешёвые руки – всё, на чём стоит ивановская цена. Не станет их, и корпуса пойдут под склады и притоны.

Всё это Дулов знал и сам: об указе в Содружестве говорили громче, чем о очередной интрижке князя Бабичева. Примерить обещанную волю к ткацкому производству он до этого вечера не удосужился, а промышленники, судя по лицам вдоль стола, удосужились давно.

– Второе, – Гарелин налил себе воды, но так и не отпил. – Год назад я сказал бы: прижмут – переведу фабрики в Рязань, подальше от Владимира. После недавнего суда в Белой Палате я так не скажу: до Рязани он дотянулся, не введя ни единого солдата. Расписал соседям цену упрямства, и Долгоруков открыл ворота сам. Теперь говорю: уведу в Тверь. Пока могу – в Тверь. Со мной уйдут восемь тысяч рабочих мест. Кем вы останетесь, князь, в городе ткачей без ткачества?

Ответа он не ждал и продолжил тем же ровным голосом:

– Третье – Меншиков. Первый делец Содружества, полстраны ездило на его машинах. Итог: пятнадцать лет каторги, титул отбирают, дело раздербанили конкуренты. Вот что при Платонове бывает с большим делом, вставшим поперёк его интересов. Пусть каждый за этим столом спросит себя, у кого из нас дело маленькое?..

По кабинету прошло движение, хотя Гарелин ничего для этого не сделал: кто-то потянулся к графину, кто-то принялся нервно разглядывать свои ладони.

– Юсупов, – негромко подсказали с дальнего конца.

– Четвёртое, да. Суверенный князь, зарубленный в собственной усадьбе на глазах у всего света. Прав он был или нет, судить не берусь. Смотрю на итог: Платонов не завоёвывает несогласных. Несогласные при нём просто умирают.

Пятый факт Гарелин приберегал, Дулов понял это по паузе.

– Вы ездили осенью к соседям, Вениамин Савельевич. Ковров, Покров. Говорят, видели довольного Трубецкого, школу, отменные дороги. Я верю, что там и вправду кисельные реки и молочные берега, а теперь вспомните, в чём убеждена половина Содружества: при владимирском князе люди говорят то, чего говорить не собирались. Палата эту идею похоронила по всем правилам, с музыкой, однако слухи-то остались. Спросите про Платонова кого угодно, из тех, кто ему служит, все довольны. Вот только так не бывает. Люди мелочны и обидчивы, и начальство хулят за его спиной только в путь. Не сомневаюсь, вы и сами способны сложить дважды два, отчего Платонова только нахваливают. Так чего после этого стоит ваша поездка?..

Единственное твёрдое знание, добытое собственными силами и последние месяцы служившее ему опорой, обесценилось за одну фразу. Возразить было нечем. Доказательств у людской молвы изначально не имелось, потому и опровергнуть её какими-либо фактами было тяжело.

– Шестое – топливо, – Гарелин кивнул на окно, за которым стояла зимняя тьма. – Контракт на обмундирование щедр, я проверял цифры и выглядят те заманчиво. Только гляньте на заказчика. Земли его мёрзнут в очередях у колонок, и его же люди винят его чугунку. Казна тушит топливный пожар. Контракт хорош, пока у заказчика есть чем платить. Будет ли этой казне чем платить через год – вопрос открытый.

Дулов пригорюнился.

– И седьмое, последнее. Кострома, – голос фабриканта впервые отвердел.

Дальше Дулов мог не слушать: это он знал сам и помнил не из чужих рассказов. В семьдесят седьмом году костромской князь Баратаев пришёл на Иваново-Вознесенск войной. Город отбился, но хоронил своих неделю; Дулов, тогда молодой наследник, запомнил не сражения, а очередь подвод к кладбищу. Кострому здесь не простили, но и не трогали тридцать с лишним лет: силы были равны, и обе стороны это знали.

– Равенства больше нет, – Гарелин выговаривал слова медленно и тяжело. – Теперь глядите, что выходит. Кострома нынче ландграфство одного из людишек Платонова, и за ней стоят восемь других земель. И нам предлагают самим пойти под ту же руку, сделав вид, что между нашими городами ничего не было? И куда тогда девать пролитую кровь?..

Семь фактов лежали перед князем, и добавить к ним было нечего. Гарелин выждал и ударил напоследок – уже не по самому делу, а по человеку:

– Купеческую арифметику мы знаем и с ней не спорим: выгода настоящая, если Платонов останется на плаву. Вопрос другой, Вениамин Савельевич. Вы хотите продолжать жить князем своего города или приживалой при чужом? Что вам дороже – Платоновские посулы или Иваново?

Дулов молчал, и никто его не торопил.

Он чувствовал себя зерном между жерновами, и оба жёрнова вышли из одних и тех же гильдий. Торговая их половина съездила в Угрюм, пересчитала барыши и вторую неделю осаждала князя, переводя каждый день его молчания в убыток. Промышленная сидела за этим столом и требовала об Угрюме забыть: кто возит и торгует, тому Платонов сулил прибыль; кто владеет станками – тому разорение. Хорош князь – зажат в родном городе своими же поддаными. Цифры были честными, он проверял их сам. И семь фактов были честными. В том и состояла ловушка: врать здесь никому не требовалось.

Вассальства Дулов не боялся и последствий его не преуменьшал. Ещё из прошлой поездки он привёз трезвую мысль: на владимирском складе Иванову присмотрена полка, ведь дельных хозяев Платонов не снимает, и торговаться остаётся об условиях согласия. Два месяца он с этой мыслью прожил и почти свыкся, даже с тем, что потеряет независимость. Гарелин за вечер сдвинул в этом расчёте одно, зато главное. Торговаться Дулов собирался от имени города, который знал: фабрики, представители купеческой гильдии, тысячи ткачей за работой на станках. Откровение же Ивана Михайловича говорило о том, что до полки Иваново-Вознесенск доедет другим: фабрики уйдут в иные княжества, ткачей заберёт реформа, и вассальный князь Дулов будет представлять при сюзерене пустеющие корпуса. Цена согласия, о которой он думал торговаться, таяла на глазах, а с нею и смысл торга.

По факту Гарелин своего добился, хотя и не так полно, как хотел. Твёрдого «нет», которого ждал этот стол, князь не даст; согласия, которого ждали купцы, не даст тем более. На полку он не встанет, но и рвать с Угрюмом начисто тоже не станет. Всё в жизни можно поменяться…

Домой Дулов вернулся за полночь и сел за письмо, никого не позвав. Приглашение приехать в Угрюм вторую неделю лежало в ящике стола; его князь отложил в сторону и объяснил себе это честно. Те самые слухи… Съезди он туда и вернись согласным, он до конца дней спрашивал бы себя, сам ли решил или его заставили, а на этот вопрос он себе отвечать не хотел.

Три черновика ушли в камин. Слова он выбирал долго, вычёркивая всё, что отдавало вызовом. Мосты он жечь не собирался.

* * *

Письмо привёз фельдъегерь через два дня после рапорта Коршунова.

По форме я сразу распознал содержание. Князь, который хочет договориться, приезжает сам или зовёт к себе. Отказ присылают с посыльным. Переславская Палата убила слухи на бумаге; вживую те работали исправно: личного разговора, самого сильного своего оружия, мне уже не досталось.

«Ваша Светлость, – писал Дулов ровным писарским почерком, – я благодарен за предложенные условия и искренне восхищён тем, что вы построили. Иваново-Вознесенск пока пойдёт своим путём. Преобразования такого размаха мир видит впервые, и мне, хозяину города ткачей, должно прежде увидеть их плоды. Полгода – малый срок для дела, задуманного на века».

Вежливость была безупречной, твёрдость под ней – каменной. «Полгода» не были торгом: этим словом князь оставлял себе дверь, а мне – возможность сохранить лицо. Сквозь строки проступало и третье, чего он прятал старательнее всего: испуг человека, которому показали будущее и не нашли в нём места для него самого.

Я перечитал письмо и положил на стол.

Впервые земля, которую я уже записал в свои будущие владения, сказала «нет», и открыто действовать я пока что не мог. Иваново суверенно. Армию туда не введёшь: там не Бездушные, там свободный князь, а после Белгорода каждый мой шаг Содружество взвешивает на аптекарских весах.

Горше самого письма была арифметика, стоящая за ним. Перебирая доводы, которыми меня били на ивановском совете, я видел перечень собственных побед. Белая Палата, отучившая князей тягаться со мной на юридическом поле, обернулась пугалом. Каторга Меншикова не только отсудила большую денежную компенсацию, но и припугнула промышленников. После Белгорода правители вспомнили о смертности и заодно разучились говорить со мной лично. Даже из честной ковровской витрины Гарелин слепил «у него все довольны, значит, что-то тут не так». Каждую победу этого года противник обернул оружием против меня самого.

Ошибку я разобрал по шагам, как и любое сражение, в котором довелось принимать участие. Сведений мне хватало ещё с осени: Коршунов расписал и купцов с их оборотами, и промышленников, которые в штыки воспримут объявленную мной реформу, так что список недовольных я представлял чётко. Подвела мерка, которой я этот список мерил. В Коврове и Покрове недовольные тоже водились, однако поворчали и смирились, оттого и ивановских оппонентов будущего союза я заранее списал со счетов.

Разница между княжествами вышла простая. Ковровский помещик стоял сам за себя, а одиночку можно убедить, купить или запугать. Ивановских держит круговая порука: каждый отвечает перед остальными, и потому поодиночке на них воздействовать не получится. Кто дрогнет первым, тот предаст своих, а этого за гарелинским столом боятся сильнее любого князя. Одиночки ворчат. Девятеро, стоящие плечом к плечу, ставят князю условия. Значит, мерить нужно не недовольство потенциальных противников союза со мной, а способность недовольных действовать заодно.

Впрочем, полностью отмахиваться от Иваново-Вознесенска я не собирался. Нужно будет вернуться к повторному разговору, когда реформа на девяти землях докажет делом: фабрика без крепостных не умирает, наёмный ткач пашет не хуже подневольного. Когда моя реформа докажет эффективность, её противникам будет гораздо сложнее на голубом глазу утверждать, что свобода губит производство.

* * *

Вечерние сводки герцогу Меровингу подавали к семи часам, и угрюмскую папку четвёртую неделю клали сверху. Хорошие новости Хильдеберт предпочитал к ужину: пищеварение, как и агентура, любит порядок.

Парижский правитель читал её с удовольствием, которого не показывал даже секретарю. В сводках значились очереди у колонок и нормы отпуска топлива в одни руки; Великий князь спешно пытался решить эту нерешаемую проблему, что чрезвычайно грело Меровингу сердце. Отдельной строкой агентура доносила то, что особенно радовало герцога: вертолёт парижской работы, гордость угрюмского двора, уже несколько недель не поднимался в воздух. Машину стоимость в хороший замок теперь стояла в ангаре мёртвым грузом. В этом Хильдеберт находил справедливость почти поэтическую.

Магофон закрытой линии ожил в начале девятого. Берлин.

– Добрый вечер, Альбрехт.

– Оставим вежливости, – в голосе Габсбурга даже через артефакт связи слышались плац и мороз. – Один вопрос, и я хочу короткий ответ. Котово – ваша работа?

– Нет, – Хильдеберт выдержал паузу ровно такой длины, чтобы собеседник понял, он улыбается. – Признаюсь, до этой минуты я полагал, что ваша.

На том конце линии не ответили. Оба молчали об одном: заново перебирали то, что считали делом уже решённым.

– Подобные диверсии не мой почерк, – сказал наконец Габсбург с брезгливостью, которой не скрывал. – Вот если бы то месторождение накрыли залпом гаубиц…

– И не мой. Нефть жгут те, у кого кончилась фантазия. Значит, фатум, Альбрехт, – глубокомысленно отозвался француз. – Промыслы горят и без нашего участия: старое железо да пьяный мастер у скважины. Справки я наведу, привычка обязывает. Сомневаюсь только, что у такого подарка отыщется даритель.

– Подарка… – повторил Габсбург без всякого удовольствия. – Вы уже назвали это подарком.

– А вы назовите иначе, если сумеете, – Хильдеберт подтянул к себе сводку. – Казна Владимира тушит панику вместо того, чтобы строить. Его чугунка дорожает с каждым днём топливного голода. Народ, последние годы кричавший ему славу, мёрзнет в очередях и учится роптать. Год работы всей моей агентуры не дал бы и половины такого успеха.

– Он слаб, как никогда, – отрубил Габсбург. – Самое время прижать: квоты и санкции по всем линиям снабжения. Пока не отдышался.

– И тем самым подарить ему врага, – мягко, тоном учителя, поправил Меровинг. – Сегодня в его очередях клянут его самого. Введите санкции, и назавтра проклинать станут наши Бастионы, а он расправит плечи и встанет во главе обиженных: этот человек воюет лучше всего, когда есть с кем. Внутренний раздор сделает чёрную работу лучше нас с вами, ему надо только не мешать. Наше дело – подкармливать тех, кто разносит новости.

– Подробнее, – потребовал Габсбург.

– Тезисы для печати уйдут через третьи руки, как всегда, – Меровинг перевернул лист сводки. – Слух о том, что князь сам перекрыл топливо под свою железную дорогу, родился без нас и весьма активно ходит по его землям; такому слуху нужно немногое, чтобы ему не давали умереть. Рижский канал жив. Коалиция брянской княгини возьмёт и деньги, и аргументы: после Палаты она злее, чем была.

– А если нехватка солярки толкнёт его на глупость? Полезет за топливом силой к соседям…

– Тогда нам не понадобится даже повод: он подарит нам его сам, – Меровинг позволил себе улыбку уже открыто. – Я сказал ему в Новгороде: отложено не значит закрыто. Терпение, Альбрехт. Зима длинная.

Габсбург помолчал.

– Не люблю такой тип войны, – произнёс он наконец. – Победа, слепленная из чужой беды, отдаёт мародёрством.

– Всякая победа чем-нибудь отдаёт, – Хильдеберт провёл пальцем по краю бокала. – Ваши артиллерийские залпы, к слову, тоже пахнут не фиалками. Доброй ночи, Альбрехт.

Глава 5

Верховые приблизились к воротам Судогды на рассвете, когда караульный на надвратной площадке ещё допивал утренний чай. Полтора десятка всадников в одинаковых шинелях без знаков различия, пара заводных лошадей с вьюками, ни герба на сбруе. Передний спешился и протянул караульному лист, свёрнутый вдвое. Говорил он вежливо, почти скучно. Печать Военного приказа Угрюма превращала просьбу в приказ.

Тревогу пробили в шесть двадцать. По уставу дружине полагалось встать в строй через десять минут. Устав вообще много чего отводил и за годы привык, что с ним не считаются, как не считаются с пожилым родственником, которого держат в доме из уважения. Плац перед казармой наполнялся сорок минут: бежали вразнобой, затягивая ремни на ходу, добрая половина без брони, кто-то в тулупе поверх исподнего. Молоденький дружинник выскочил из казармы в одном ботинке и доскакал до строя на левой ноге, прижимая второй к груди. Ревизоры ждали у крыльца.

– Отметьте: прибыл наполовину, – обронил старший из них писарю, не поворачивая головы.

Секундомер в его руке щёлкнул один раз, в самом начале, и больше не понадобился: такое опоздание считают уже не в секундах.

Воевода Бакланов выбежал следом за дружиной, застёгивая мундир, но выходило скверно, одежду перекосило. Голос его опередил разум: с крыльца он потребовал назвать, кто, мать вашу так и растак, прислал и по какому вообще праву⁈ Старший комиссии вместо ответа подал предписание. До середины листа воевода оставался багровым. Побелев к подписи, он разом растерял всё желание задавать вопросы.

Дальше проверяли арсенал. За ключами каптёрщик ходил так долго, что ревизор успел дважды обойти оружейный склад снаружи и один раз заглянуть под навес. На стол легла опись, толстая тетрадь с жирным пятном во всю обложку, будто на ней год резали сало. По описи в Судогде числилось полсотни автоматов «Вихрь-5». На стойках, пересчитав дважды, нашли тридцать один. Про недостающие каптёрщик выговорил единственное: в ремонте. Бумаг на этот ремонт не отыскалось ни одной. «Ремонт» в военном хозяйстве занимал ту же нишу, что загробный мир в проповеди: туда уходит лучшее, обратно ничто не возвращается, и задавать уточняющие вопросы считается бестактным.

Голоса старший ревизор не повысил. Он задал три вопроса, с расстановкой: где ремонтируют, кто подписал отправку, когда обещали вернуть. На первый каптёрщик ответил невнятно и не сразу, на втором оглянулся на воеводу, на третьем замолчал совсем. Писарь комиссии записал в журнал и это безмолвие – теми же ровными строчками.

Журналов у комиссии имелось при себе три. В первую записывали людей: сколько числится по спискам и сколько живых вышло на плац. Во вторую – стволы, бронежилеты и кирасы, опись против наличия. В третью – снабжение: что отпущено из казны, что дошло до места, что растаяло по дороге. К полудню в каждой прибавилось страниц, и комиссия ушла из Судогды, не притронувшись к обеду, который спешно накрывали в доме воеводы.

Устройство армий меняется от века к веку, обед для проверяющих вечен: это единственное оборонительное сооружение, которое воевода успел привести в полную готовность. Правда, за всю историю ревизий накрытый стол ни разу никого не спас, но уповать на него не перестали – вдруг когда-нибудь да подействует.

В полусотне километров восточнее, у самой кромки Пограничья, другую комиссию встретили иначе. Воевода Диденко ждал ревизоров у ворот сам, и первым его словом было не «по какому праву», а «наконец-то». Едва гости спешились, он потащил их по хозяйству чуть ли не силком. Распахивал каптёрки со штопаными тулупами, которые люди донашивали третью зиму. Выкладывал последние четыре цинка патронов, весь запас на полторы сотни бойцов. Арифметика выходила по семнадцать патронов на человека – количество, при котором стрельбу принято называть не обороной, а кокетливым заигрыванием. Совал в руки подшивку рапортов за три года, аккуратных, пронумерованных и оставшихся без ответа: из столицы на них не пришло ни строки.

– Хоть вы услышите, – в голосе воеводы не осталось злости, одна усталая надежда.

Писарь заносил его хозяйство в те же книги, что и судогодское, ровно и без пометок. Разница заключалась не в строчках. Там опись разошлась с наличием, потому что постарались люди. Здесь всё сходилось до последнего цинка, и от этой честной арифметики делалось тяжелее: воеводство не разворовали, его забыли. Реестр обязан был отразить и такую неудобную правду. Провал провалу рознь: один растёт из воровства, другой от того, что землю бросили, и лечат их по-разному.

Ещё дальше, в деревне на сорок дворов, ревизор разговаривал со старостой у колодца. Спрашивал про воеводу. Староста поскрёб бороду и честно припомнил: приезжал, было дело, при прежнем князе, охотился в здешних лесах. С той поры ни самого, ни людей его в деревне не видели: дозоров нет, сигнальной вышки нет, на волчьи стаи зимой мужики ходят сами, всем миром. Ревизор спросил про налог. Староста удивился вопросу: налог собирают исправно, каждую осень, до последнего мешка, уж этого у власти не отнять. Ревизор записал оба ответа рядом, на одной странице, и ничего к ним не прибавил. Спрашивать больше было не о чем.

К вечеру маршруты трёх комиссий сошлись на постоялом дворе у большой развилки, где тракт расходится на владимирскую и муромскую ветки. За сдвинутыми столами сидели люди в дорожных шинелях, и среди мисок со щами лежали ревизорские подорожные, прижатые от сквозняка солонкой. Записи сверяли тут же, не отрываясь от ужина: обменивались листами, спорили о какой-то графе, диктовали друг другу названия сёл. Разговор, как всякий разговор усталых людей за едой, съехал с цифр на главное: ради чего по уездам гоняют десятки комиссий разом.

– Суздальского воеводу помните, – немолодой ревизор с оспинами на щеках многозначительно подмигнул. – Тот исправно писал рапорты, годами: обстановка спокойная, происшествий не отмечено. А в его ведении боярин Шубин восстановил незаконные заставы и сельскую школу закрыл. Воевода про всё это знал не хуже самого помещика. Разогнать заставу – дело одного дня, только для этого пришлось бы ссориться с боярином, а он вместо ссоры садился писать очередной рапорт. Бумаги шли, службы не было. После того Его Высочество и спросил: кто у меня на местах служит, а кто числится?..

– И что оказалось?

– А то, что ответа нет, – ревизор постучал ложкой о край миски. – Ни у кого во всех его землях. Треть воевод сидит с назначения прежних князей. Переаттестации не проходил ни один и никогда. Мы с вами и есть ответ на этот вопрос, который велено добыть.

Помолчали, поработали ложками. Молодой писарь из второй комиссии переворошил свои листы и выдал свежее, с южного маршрута: тамошний воевода, из самых горластых, после проверки сел строчить во Владимир жалобу на произвол проверяющих. Требует унять, разобраться и повсеместно наказать.

– Пусть пишет, – чиновник с землистым лицом усмехнулся в кружку. – Жалоба на князя подаётся князю же.

Хохотали за столом долго, до слёз: после недели и трёхсот километров по зимним трактам человека веселит любая малость, а тут и повод был законный. По одному этому смеху случайный слушатель понял бы то, до чего пока не додумался жалобщик: у всех комиссий один хозяин, и деваться от его проверки некуда.

* * *

Штурм не удался, и это нужно было честно признать.

Источник не чинился, продавец не продавал, бить было некого. Городов, которые не берутся приступом, я повидал за две жизни достаточно и твёрдо помнил, что с ними делают дальше: их берут осадой. Осадное дело из всех, кто собрался этим утром в моём кабинете, знал один я. Мне случалось сидеть по обе стороны стен, считать хлеб по головам и мерить воду кружками, потому слово «норма» не вызывало у меня того суеверного отвращения, какое я читал на лицах остальных. Норма старше любого из нас на добрую тысячу лет. Инструмент как инструмент, вроде багра: некрасивый, зато рабочий.

Врать себе я тоже не собирался: пакет, который предстояло продавить за это утро, не лечил ничего. Он сбивал жар. Браться за него следовало именно поэтому. Жар, который вовремя не сбили, убивает вернее хвори, а до самой болезни я рассчитывал добраться позже, когда больной перестанет метаться.

За столом сидели пятеро: Германн Белозёров с папкой, распухшей со дня первого доклада ещё на палец; Григорий Крылов с одним-единственным листом, который, я знал по опыту, стоил иной папки; Родион Коршунов; Артём Стремянников, выдернутый мною из Аудиторского приказа посреди недели. У дальнего края пристроился Манфред Фишер, единственный, кто не понимал, зачем здесь нужен инженер, и оттого сидел напряжённый, будто палку проглотил.

– Считать буду вслух, Прохор Игнатьевич, чтобы после никто не говорил, будто не слышал, – казначей раскрыл папку и повёл пальцем по столбцу. – Казённых остатков при нынешнем расходе хватит на дни. Не на недели. Прокормить горючим всех желающих я не в силах, и задача стоит не «как всем помочь», а иначе: кого мы отключаем первым, кого последним. Это выбор, и выбор неприятный. Предлагаю делать его в этом кабинете, пока его не сделала за нас очередь у колонки.

Возражать никто не взялся: с арифметикой, разложенной на столе, спорить тяжело.

– Начнём с тех, кого выбор устроит меньше всех, – я кивнул Крылову. – Перекупщики.

– Списки готовы, – глава Сыскного приказа положил свой лист поверх казначейской папки. – Сорок семь человек по трём городам. Все брали помногу и впрок, у всех склады, у половины склады чужие, арендованные на подставных. Прикажете – возьмём к вечеру.

– А если не прикажу? – полюбопытствовал я.

– Возьмём к утру, – Крылов едва заметно улыбнулся.

– Одно слово, прежде чем прикажете, – Стремянников подался вперёд. – Вы собираетесь брать перекупщиков на глазах у всего Содружества, в самый разгар кризиса. Завтра каждый листок от Риги до Брянска выйдет с одним заголовком: тиран душит торговлю. Я не отговариваю, просто озвучиваю последствия.

– Такая цена меня устраивает, – отрезал я. – Скупка не остановится, пока скупщику ничего не грозит. Пусть пишут хоть про тирана, хоть про чёрта лысого. Тиран с полными бензоколонками переживёт газетную брань, князь с пустыми не переживёт и её.

Крылов сделал пометку на листе и больше в разговор не вступал: своё он получил.

Со вторым пунктом вышло дольше. Норму отпуска в одни руки частные колонки уже завели сами, кто во что горазд, и узаконить её значило всего лишь заменить сорок самодельных правил одним казённым. Загвоздка крылась не в литрах.

– Поскольку машинами в наших землях в основном владеет знать, Прохор Игнатич, – Коршунов говорил без бумаги, по памяти, как всегда, когда речь шла о настроениях, – мужику с телегой ваша норма безразлична. Он бензина отродясь не покупал. Ограничения ударят по аристократам. Для них одна очередь с лавочником оскорбительнее самой нехватки, и жалобы пойдут не в вашу канцелярию, а зазвучат во всех салонах. Считайте это не предупреждением, а прогнозом погоды.