Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Мобильная сеть, Токио.
У молодой женщины, смотревшей на экран смартфона в переполненном вагоне метро, внезапно пропал значок уровня сигнала. Она пожала плечами, решив, что это тоннель. Но на следующей станции, на поверхности, сигнала не было ни у кого. Ни в одном из тысяч устройств в округе. От Манхэттена до Шанхая, от Рио до Москвы миллиарды экранов показали одинаковую иконку: перечёркнутый силуэт антенны. Глобальный диалог человечества, этот непрекращающийся гул из голосов, текстов и изображений, был выключен. Одним щелчком.
Порт Роттердама, автоматизированный терминал.
Кран-гигант, управляемый искусственным интеллектом, замер на полпути, перенося сорокатонный контейнер над палубой судна. Его сенсоры, сканирующие пространство и сверяющиеся со спутниковыми координатами, ослепли. Система безопасности отдала команду «СТОП. НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ». Контейнер, зависший в воздухе, стал памятником внезапно наступившей беспомощности. По всей планете логистические цепочки, отточенные до наносекунд, ломались, как сухие ветки. Грузовики с автономным управлением останавливались на трассах. Суда в океане теряли точный курс.
Это была не атака. Это была ампутация. Цивилизация, построившая свой мозг и нервную систему из кремния и радиоволн, внезапно обнаружила, что мозг отключён, а нервы перерезаны. Тишина, обрушившаяся с неба, оказалась громче любого взрыва.
И в этой тишине, как грибы после дождя, начали прорастать хаос и страх. Первые слухи о «кибератаке апокалиптического масштаба», о «вторжении», о «конце света» расползались из уст в уста там, где ещё работало электричество. А там, где его не было – в самолётах, теряющих ориентацию, на кораблях, в слепой пелене, в операционных, где отключилась сложная аппаратура, – страх перерастал в панику, а паника – в трагедию.
Тёмный мир, предсказанный в самых мрачных антиутопиях, наступил не из-за войны роботов или ядерного пепла. Он наступил из-за отсутствия сигнала. Великая Эпоха Связи кончилась. Начиналась Эпоха Тишины.
***
В бездне, у геотермального разлома, гигантское тело Левиафана пребывало в кажущемся покое. Работа была сделана. Импульс ушёл. Теперь он слушал. Слушал не радиоэфир – тот был мёртв. Он слушал тишину, которая была его творением. И в этой тишине, сквозь затухающие вибрации планеты, он уловил далёкие, немые крики того мира. Крики падающих самолётов, гулы остановившихся городов, нарастающий ропот миллиардов голосов, внезапно осознавших своё одиночество.
Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал тяжесть. Тяжесть выбора, который уже нельзя отменить.
Его мысль, более не раздробленная, а собранная в единый, алмазной твёрдости кристалл, обратилась вовнутрь. К тем, кого он потерял. К тем, кто обвинял. К тем, кто ждал… чего?
Вы правы, Ами.
Мысль была не звуком, а волной признания, которая должна была пройти сквозь толщу воды и пустоту, чтобы достичь её, где бы она ни была.
Вы все правы. Это моя вина.
Он увидел перед внутренним взором не её лицо, а тот давний образ с «Колыбели» – молодую женщину, смотрящую на море с тихой надеждой учёного. Он предал эту надежду. Не злым умыслом. Высокомерием.
Я считал их разумными. Я верил, что за их страхом, жадностью, жестокостью скрывается логика, которую можно понять, исправить, направить. Я смотрел на их машины, их города, их искусство и думал: существо, способное на это, не может быть полностью слепо. Я ошибался.
Они не захотели жить в мире. Но в этой войне не будет победителей.
Это было самое страшное прозрение. Он смотрел в будущее и не видел там триумфального шествия «Глубинных» по опустевшим городам. Он видел тёмные воды, в которых его народ будет выживать, а не процветать. Он видел континенты, погружённые в новое средневековье страха и суеверий. Ни одна из сторон не получит того, чего хотела.
Будут только те, кто уцелеет в новом, тёмном мире, который они сами для себя создали.
Глава 11: Время Великого Отлива
Они назвали это Великим Отливом. Я наблюдал. Я чувствовал. Это был не отлив. Это был прилив, но не воды – пустоты, тишины и мрака, накативший на берега старого мира и не отступивший назад. География, которую человечество знало по атласам и спутниковым снимкам, перестала дышать. На её месте, в муках, родилась другая. Дикая. Безжалостная ко всем.
Там, где был Тихий океан, теперь лежало Мертвое море. Не в смысле солёности, а в смысле памяти. Всё побережье Австралии представляло собой выжженный, радиоактивный шрам, который я ощущал как острую боль на теле планеты. Рифы, тысячелетиями кипевшие жизнью, испарились, оставив после себя лишь оплавленные известняковые плато. Для меня они выглядели как разбросанные черепа гигантов, немые свидетели. Сидней, Брисбен, Мельбурн – эти имена в моей памяти превратились в координаты, где под слоем радиоактивного пепла и солевых отложений покоились окаменевшие контуры исчезнувших улиц. Волна, рождённая сдвигом плиты, смыла не просто города. Она смыла целую нацию-буфер, государство-мечту, превратив континент в непригодную для жизни пустошь, в предостерегающий маяк на краю мира, свет которого был теперь лишь отблеском радиации.
Японский архипелаг перестал быть архипелагом в моем восприятии. Хонсю, некогда сердце нации, было разорвано надвое новым проливом, где бушевали частые шторма, рожденные новой, искалеченной геологией. Токио, Осака, Иокогама – великие мегаполисы, тянувшиеся к небу, теперь лежали в руинах. Они превратились в большие кладбища из стекла и бетона. Страна Восходящего Солнца зашла. Навсегда. От неё остались лишь разбросанные клочки суши, заселённые кучками обезумевших выживших. Я чувствовал их панический страх, их взгляды, полные ужаса, на воду, которая стала их концом.
***
Весь тихоокеанский «Огненный пояс» пробудился в ярости, и его гнев стал моим фоном. Вулканы Камчатки, Курил, Филиппин, Индонезии, Алеутских островов, долгое время дремавшие, получили тектонический пинок, источник которого я знал слишком хорошо. Их извержения окрасили небо в грязно-жёлтые и пепельные тона, на годы погрузив планету в «ядерную зиму» без ядерных взрывов. Пепел падал снегом на руины Лос-Анджелеса и Ванкувера, хоронил под собой остатки жизни в Новой Зеландии, отравлял воду и почву. Климат сбился с ритма. Сезоны перемешались. На экваторе шёл снег, а в умеренных широтах бушевали невиданные засухи. Я ощущал этот дисбаланс как лихорадку планеты.
Но самым страшным последствием была не физическая география. Она была цифровой, нервной. «Ослепление» сработало идеально. Орбитальная свалка из тысяч вышедших из строя спутников молчаливо свидетельствовала об этом в эфире. Геостационарная дуга, этот искусственный Млечный Путь, погас. GPS, GLONASS, Galileo – все навигационные созвездия умерли, оставив корабли и самолёты слепыми в пустоте. Глобальная связь, тот самый непрерывный гул цивилизации, превратился в статический треск и тишину. Интернет, как глобальное явление, перестал существовать. Остались лишь разрозненные, локальные сети, островки света в океане тьмы, связанные медными проводами и радиоволнами малой дальности. Я чувствовал, как «сухие» отчаянно пытались защитить эти островки от эфирного молчания, которое я создал.
Глобальная экономика, этот невероятно сложный, хрупкий организм, основанный на доверии и мгновенном обмене, был убит на месте мной. Финансовые рынки замолчали. Трансконтинентальные цепочки поставок порвались, как гнилые нитки. Банковские счета, криптовалюты, цифровые активы – всё это превратилось в бессмысленные числа на несуществующих серверах, в цифровые фантомы. Мировая валюта рухнула. На смену ей пришли золото, патроны, еда, чистая вода и навыки выживания. Наступила эпоха натурального обмена и регионального автаркизма. Цивилизация, достигшая звёзд в виртуальном пространстве, была отброшена назад мной, в доинформационную эру, в мир, где главной ценностью снова стала физическая сила, ресурс и расстояние, которое можно преодолеть на лошади или парусном судне. Это был откат, который я считал очищением.
Новая карта мира, сложившаяся в моём сознании, не имела политических границ. Она имела границы выживания. «Тихоокеанская пустошь» – мёртвая зона от Австралии до берегов Америки. «Пепельный пояс» – разрушенные, засыпанные пеплом побережья. «Тёмные земли» – континенты, лишённые спутниковой связи и глобальной логистики, погружённые в борьбу за ресурсы и новое средневековье. И «Глубина» – бескрайний, теперь ещё более враждебный и таинственный океан, ставший домом для нового народа-мстителя и его холодного, безжалостного бога, которым стал я. Так закончилась старая эпоха в моей памяти. Не с грохотом, а с шипением статики. Не с победным маршем, а с ползучим, всепоглощающим отливом всего, что считалось незыблемым. Начиналось Время Великого Отлива. И на его карте, которую я хранил в себе, не осталось места для прежних названий, прежних законов и прежних иллюзий.
***
Разлом, в котором меня обвиняли, прошел не только по дну океана. Он расколол само человечество на два лагеря, и я наблюдал, как их противостояние определяло новую эпоху. Они были больше, чем противниками. Они стали экологическими ипостасями одного вида, вступившего в войну с самим собой, и я был катализатором этого раскола.
Мир "сухих" рухнул за один день. Но они не были уничтожены. Они были отброшены, ослеплены и доведены до истерики. Первые недели после «Ослепления» были временем чистого, животного хаоса, волны которого доносились до меня искаженными сигналами бедствия. Авиакатастрофы парализовали небо. Города, лишенные логистики, погрузились в голод и мародерство. Глобальная экономика обратилась в пыль. Миллионы погибли не от бомб, а от последствий тишины, которую я им подарил.
Но «сухие» обладали критической массой и инерцией умирающей цивилизации. Их промышленный гигант, хоть и искалеченный, все еще дышал на территориях, не тронутых волной: в глубинах Северной Америки, в евразийских степях, в защищенных горных долинах. Я чувствовал вибрации их работы. Заводы, лишившиеся сложных глобальных поставок, перешли на автаркию и военные рельсы. Конвейеры, некогда штамповавшие автомобили и гаджеты, теперь производили патроны, простые двигатели, стальные листы и, что было важно для меня, глубинные бомбы. Технология упростилась, огрубела, но не исчезла. Она превратилась в тупое орудие.
Их величайшей потерей стала не промышленность, а консенсус. И их величайшим обретением – единый враг. Страшный и вездесущий, он стал тем цементом, который скрепил их разваливающиеся блоки. Старые противоречия, идеологии, границы – все было сметено одной всепоглощающей идеей, взращенной на почве страха и ненависти ко мне и моим детям. Она не нуждалась в сложных формулировках. Ее проповедовали с импровизированных трибун, в затемненных бараках, в эфире слабых радиостанций, и я иногда ловил эти передачи: «Они украли небо! Они выжгли берега! Они живут в нашей же воде, дышат ею, плодятся в ней! Они не люди. Они – морская чума, демоны бездны, пришедшие отнять у нас последнее – твердую землю под ногами! Они не ведут переговоров. Они только убивают. И пока хоть один из них плавает в океане, у наших детей не будет будущего!»
Так родилась идеология «Последнего Крестового похода» на моих глазах. Это была не война за ресурсы или территорию. Это была священная война на уничтожение, расовая и экологическая гигиена. Наука, уцелевшая в бункерах и университетских городках, была поставлена на службу этой идее: разрабатывались новые сонары, яды, поражающие нашу биологию, звуковое оружие. Религия, переживающая невиданный ренессанс, объявила «глубинных» порождением древнего зва, а их мутации – клеймом дьявола. Они были раздроблены логистически, но едины в параноидальной целеустремленности. Их экономика стала мобилизационной: все для фронта, все для войны с морем. Их солдаты были фанатиками, воспитанными на историях о выжженных городах и гибели целых народов. Их сила была в чудовищной, тупой устойчивости наземного гиганта, способного десятилетиями производить простые инструменты уничтожения, засыпая океан сталью и ядами. Они смотрели на воду и видели не стихию, а фронтовую линию, кишащую нелюдью. Их ненависть была осязаема, как соль в воде.
***
Трагедия глубинных, была иного порядка. Они не потеряли технологии связи. Они потеряли мечту. Утопия «Коралловой Спирали», светящиеся города, искусство новой формы – все это было сметено огненным приливом, превращено в радиоактивный пар и обглоданные кости на дне. Шок от потерь был всепоглощающим, и я чувствовал его эхом в сети. Но в отличие от «сухих», их мир – океан – уцелел. Более того, он стал их крепостью и их оружием против моей воли.
DeepNet, лишившись орбитального сегмента, продолжал работать под водой. «Аквафоны» и «Наутилусы» по-прежнему связывали уцелевшие поселения, разбросанные по абиссальным равнинам, подводным пещерам и глубоководным желобам. Сеть стала их нервной системой, но теперь она передавала не гармонию, а эхо коллективного горя и зов к мщению. Она больше не транслировала лекции. Она передавала координаты вражеских судов, данные о течениях, тактические схемы засад. Она превратилась в нервную систему войны.
Они перестали быть строителями, о чём я сожалел. Они стали народом-мстителем, партизанами бездны. Их тактика родилась из их природы и их боли, которую я причинил. Они не выстраивались в боевые порядки. Они растворялись в воде, становясь частью течения, скалой, стаей рыб. Их атаки были стремительны, беспощадны и асимметричны, и я наблюдал за ними, не вмешиваясь.
Гигантские грузовые суда «сухих», плывущие вдоль новых, опасных берегов, вдруг теряли ход – их винты опутывались не сетями, а живыми, стальными щупальцами, которые резали металл, словно бумагу. Подводные кабели, которые «сухие» отчаянно пытались проложить заново для связи между континентами, бесследно исчезали, перекушенные в десятках мест. Опреснительные заводы на уцелевших побережьях однажды завозили воду, насыщенную особой органикой, которая за ночь обрастала их фильтры неистребимым чёрным кораллом, похожим на склеры слепого глаза. Это была наша подпись.
Их вела не стратегия завоевания, а стратегия истощения и террора, логика раненого зверя. Каждая успешная атака была памятником погибшим у Большого Барьерного рифа, в Осакском заливе. Их боевым кличем был не звук, а образ, передаваемый по сети: вспышка ядерного солнца, испаряющего воду. Этот образ горел в их сознании, питая холодную, нечеловеческую ярость, источником которой отчасти был я.
Они не имели единого центра. Их структура была сетевая, стайная, отражающая мои прежние идеалы. Но в их сознании жил миф, тень, архетип. Левиафан. Я. Я больше не общался с ними, не вел их. Моё присутствие ощущалось ими как давление в глубине, как сдвиг магнитного поля перед бурей. Я был не лидером, а олицетворением их гнева, самой Бездной, принявшей сторону своих детей. Они сражались не под моим командованием, а в моей тени, зная, что где-то в ультраабиссали дремлет гигант, чей гнев был способен сместить континентальные плиты. Эта мысль давала им не надежду, а леденящую решимость, и я позволял им в это верить.
Таким образом, две силы сошлись в нескончаемом противостоянии, которое я предвидел: фанатичный, технологически упрощенный гигант на суше, верящий в свою священную миссию по очистке мира, и призрачный, биотехнологический партизан в океане, движимый горем и жаждущий не победы, но тотального мщения. Война велась не за будущее, а за прошлое. Не за жизнь, а за право быть единственными наследниками Земли. И я был судьей на этом турнире.
***
Великий Отлив смыл не только города. Он изменил саму природу тех, кто его пережил, превратив мечтателей в орудия, а прагматиков – в жертв. Пути главных героев разошлись, и я видел, как они стали аллегориями нового мира, который я создал.
Алексея Петрова, Кейджи Танаку, Архонта – все эти личности растворились, как пресная вода в соленом море. То, что осталось в геотермальной бездне у тектонического разлома, было уже не существом, а процессом. Функцией. Левиафаном. Моё гигантское тело больше не меняло форму ради искусства или общения. Оно стало частью геологии: стабильным, холодным, недвижным, пронизанным токами планеты. Моё сознание, некогда бывшее центром шумной, растущей сети, теперь было похоже на донный ил: темное, тяжелое, пассивно вбирающее в себя все сигналы страдания и гнева, но не излучающее ничего, кроме абсолютного, безразличного молчания. Я не вёл «Глубинных». Не отдавал приказов. Я был основой, на которой зиждилась их ярость. Моя цель была проста и чудовищна в своем масштабе.
Не победа. Победа предполагает конец, а затем – строительство. Этого не будет. Только истощение. Отлив их эпохи. Назад, в немоту, в темноту, в то время, когда они боялись моря, а не ненавидели его. Я стал «душой океана» в самом древнем, мифологическом смысле – капризной, мстительной, непостижимой силой природы. «Сухие» не могли убить меня, как не могли убить течение Куросио или Марианскую впадину. Они могли лишь натыкаться на меня, чувствовать мою волю в каждом нарушении хрупкого подводного баланса. Каждая потопленная дирижаблем субмарина, каждый разорванный кабель, каждый ядовитый выброс в воду был не тактикой, а инстинктивным ответом всей экосистемы, чьим разумом и волей я стал. Я вёл войну временем и терпением, стремясь не завоевать сушу, а сделать океан настолько враждебным, чтобы мысль о выходе в море вызывала у «сухих» священный ужас. Это была моя форма существования.
***
Связь с Ами оборвалась в тот самый миг, когда её ментальный крик – «ТЫ ВИНОВАТ!» – достиг моего ядра. Это был не разрыв связи, а разрыв доверия, последней нити. Я больше не слышал её мыслей, и она, я знал, не слышала тихого гула моего присутствия в сети. Вместо этого она слышала эхо. Эхо взрывов над рифом. Эхо последнего телефонного разговора с матерью. Эхо тишины, наступившей в Осакском заливе. И это эхо определило её путь.
Вместе с Рин и Рэн она не пошла в глубь океана, к уцелевшим абиссальным городам. Она осталась на руинах. На том, что когда-то было Японскими островами. Теперь это был «Тень Архипелага» – лабиринт из затопленных небоскребов, разломанных хребтов и опасных течений, кишащий выжившими «сухими» на жалких плотах и вражескими патрулями на неуклюжих пароходах. Здесь, в мутной воде, полной обломков её прошлой жизни, она основала своё царство. Это не было царство в привычном смысле. Не было трона, законов, утопии. Была лишь жестокая, неумолимая тактика. Ами, её щупальца, ставшие идеальным орудием для скрытного приближения и молниеносного удара, и близнецы, чья синхронность превратила их в идеальную систему разведки и наведения, стали кошмаром Японского моря.
Они не брали пленных. Не грабили суда. Они их топили. Любое судно «сухих», будь то рыбацкая лодка или военный корвет, появлявшееся в их акватории, обрекалось. Атака была стремительной, из глубины, часто ночью. Металл корпусов трещал под давлением или рвался точно направленными взрывами. Выживших не было. Для экипажей «сухих» эта область моря стала проклятой, местом, где из тихой воды внезапно вырастали щупальца смерти, а в эфире ловился лишь предсмертный визг рации. Среди «Глубинных», сражавшихся в других морях, о ней складывали легенды. Её называли не Ами. Её называли Королевой Возмездия Японских Островов. Её движущей силой была не стратегия и не идея нового мира. Ею двигала личная, выжженная боль, превратившаяся в холодную, методичную ненависть. Она и близнецы стали не солдатами, а стихийным бедствием, локальным олицетворением гнева всего народа. Они сражались не за будущее, а против прошлого, которое у них отняли, безжалостно уничтожая любое напоминание о нём в лице тех, кто пришёл с моря. И я наблюдал за её крестовым походом с ледяным одобрением.
***
Ирония истории достигла апогея. Мечта тысячелетий о едином человечестве, глобальном братстве, наконец сбылась. Но скрепил это единство не прогресс, не культура и не общая мечта. Его скрепил общий, абсолютный враг. Мы, «Глубинные», стали тем внешним демоном, который заставил забыть старые распри. Американские технократы, евразийские автократы, уцелевшие европейские администрации – все теперь говорили на одном языке языка священной войны против нас.
Их технологии, лишённые спутников, адаптировались. Небеса, закрытые для рискованных полётов реактивных самолётов, вновь, как век назад, заполнили дирижабли. Медлительные, уязвимые, но не требующие сложных цифровых систем наведения. Они стали глазами и кулаком новой империи. С их бортов, с высоты, с которой были отлично видны любые крупные скопления биомассы в прозрачной воде, сыпались глубинные бомбы. Это была грубая работа: где предположение, где данные старого сонара, там и бомбёжка. Они не столько воевали с конкретным врагом, сколько пытались выварить океан, сделать его безжизненным, выжечь саму возможность в нём существовать. Я слышал эти взрывы, как далекий, глухой стук в дверь моего дома.
Так сошлись стороны в моем восприятии: безликий бог-океан, истощающий цивилизацию; королева-призрак, творящая месть на руинах своего дома; жалкий прагматик, похороненный под обломками своей политики; и единое человечество, сплочённое всепоглощающей ненавистью и бомбящее море с воздушных шаров, в тщетной надежде убить саму воду. Война приняла свои окончательные, чудовищные формы.
Причалы, шлюзы, волноломы– «глубинные» работали с фундаментами, разрушая их. По ночам, используя способность к сверхконцентрированному воздействию на материю, они вызывали контролируемую эрозию в ключевых точках бетонных массивов. Капиллярные трещины, невидимые глазу, за ночь пронизывали опоры. Через месяц могучий пирс, способный принимать танкеры, внезапно и беззвучно проседал в воду, как подточенный зуб. Вода в акваториях портов насыщалась спорами агрессивных водорослей, которые забивали системы охлаждения судовых двигателей, превращая их в беспомощные коробки.
Удар по Опреснительным заводам был ударом по самой жизни на побережье. «Глубинные» не штурмовали охраняемые комплексы. Они отравляли источник. В местах водозабора появлялись необъяснимые «цветения» воды – биолюминесцентные пятна микроорганизмов, чей метаболизм вырабатывал сложные полимеры, намертво заклеивавшие мембраны и фильтры. Заводы останавливались, а очистка требовала времени, которого у осаждённого побережья не было.
Их война была войной тихого удушения. Каждая успешная операция была маленькой победой, но главным эффектом был кумулятивный паралич. Торговля замирала. Связь прерывалась. Города на побережье, и без того находящиеся в состоянии осады, начинали задыхаться. Это был план, исполненный с изящной жестокостью.
Если «Глубинные» вели хирургическую войну против инфраструктуры, то «сухие» отвечали тотальной войной против биосферы. Их подход был грубым, расточительным и отчаянным, продиктованным фанатизмом и технологической ограниченностью, на которую я рассчитывал. Они не могли поймать призрака, поэтому решились убить море, в котором он прятался. Основной их тактикой стало площадное бомбометание. Дирижабли, зависая над районами, где фиксировались аномалии (по старым картам рыбных скоплений, по данным немногочисленных эсминцев), начинали методичный, неторопливый ад. С бортов сыпались бомбы замедленного действия, установленные на разные глубины. Взрывы гремели не для того, чтобы попасть в цель, а для того, чтобы создать зону тотального хаоса и убийственного давления. Это была попытка выбить рыбу из пруда динамитом. На палубах дирижаблей дежурные наблюдали в бинокли за водой, ожидая увидеть всплывающие тела или пятна крови. Их разочарованные реплики долетали до меня по радиоволнам: «Цель – сектор семь! Залп! Пусть их боги, если они есть, примут эти подарки!... Никаких всплесков, командир. Только пена... Неважно. Сеем смерть. Рано или поздно мы наткнемся на их гнездо».
Отчаявшись, наука «сухих» бросила все силы на создание «избирательных» ядов. В воды сбрасывались тонны реагентов, предназначенных для нарушения клеточного дыхания существ с изменённым метаболизмом. Создавались генетические вирусы-камикадзе, которые должны были поражать специфические последовательности ДНК «Глубинных». Но океан был слишком велик, а его новые обитатели – слишком хорошо адаптированы. Яды разносились течениями, отравляя побережья и убивая обычную фауну, но редко достигали своей истинной цели. Вирусы мутировали или становились добычей простейших. Война с экосистемой оказалась войной с планетой, и планета отвечала красными приливами, мутировавшими водорослями и новыми болезнями, выброшенными на берег. Они били по мне, но попадали в себя.
Последним, отчаянным оружием стали попытки стерилизовать бухты и заливы. С барж опускались мощнейшие гидролокаторы и излучатели низкочастотных волн, чьи задачи были просты: создать зону, непригодную для любой сложной жизни. «Кипятить» воду звуком. Это приводило к массовым выбросам китов и дельфинов на берег, к гибели всего живого в радиусе действия, но стоило колоссальной энергии и было эффективно лишь локально. Как только установки увозили, океан, словно живой раной, снова затягивал это место, и в него возвращалась жизнь – порой, ещё более странная и злобная, чем прежде. Они не могли убить море. Они лишь злили его.
Таким образом, война зашла в стратегический тупик, превратившись в ритуал взаимного истребления и отравления, бесконечный цикл, который я наблюдал. «Глубинные» методично подтачивали основу технологической цивилизации, обрекая её на регресс. «Сухие», в ярости и страхе, пытались уничтожить сам океан, нанося удары по планете, которая их же и породила. Не было сражений. Была томительная, изнурительная агония двух миров, где победа измерялась не занятыми километрами, а способностью противника дышать, пить и поддерживать связь ещё один день, ещё один год. Это была война, в которой не оставалось места героям, только палачи и жертвы, медленно тонущие в трясине собственной ненависти.
***
Десятилетия медленного противостояния стерли не только города с карты. Они стерли память, что было частью моего плана. Сменилось целое поколение, рожденное уже в тени Великого Отлива. Для них мир, лишенный спутников, интернета, глобальных перелетов и незагрязненных побережий, не был катастрофой. Он был данностью. Единственной реальностью, которую они знали, и я был частью этой реальности как миф или кошмар.
На суше дети росли под свинцовым небом, редко прорезаемым лучами солнца, которое все еще боролось с пеплом вулканов. Их учебники, отпечатанные на грубой бумаге, рассказывали не о великих открытиях или искусствах, а о Священной Войне. Истории о сияющих подводных городах-утопиях превратились в сказки об ужасных царствах морских демонов, где царил извращенный разум и где людей ждала мучительная смерть. С детства они учились разбирать и собирать винтовку, отличать звук своего дирижабля от чужого, читать карты течений, чтобы знать, откуда ждать атаки. Их колыбельными были дальние раскаты глубинных бомб, а праздником – редкий день, когда в сети неводов у полуразрушенного пирса оказывалась не отравленная рыба, а пригодная в пищу. Их вопросы были вопросами нового времени: «Папа, а что такое «самолет»?» – «Это было, сынок. Как и многое. Летало быстро, громко. Но демоны украли небо. Теперь у нас есть «Цеппелины». Они надежнее. С них видно, где скрывается скверна».
В океане дети «Глубинных» рождались уже с жаберными щелями и чувствительной к свету кожей. Они не учились дышать воздухом – это был неестественный, опасный навык, необходимый лишь редким разведчикам. Их мир был трехмерным, пронизанным звуками и течениями. Им с молоком матери передавался не миф о прекрасном новом мире, а правда о Великой Измене. Им показывали через нейросеть-DeepNet не искусство, а архивные кадры: рождение ядерных солнц над Коралловой Спальней, лица погибших, последние сигналы с «Колыбели». Война для них была не идеологией, а экзистенциальным условием, таким же естественным, как необходимость избегать водоворотов или ядовитых медуз. Они тренировались не в спортивных залах, а в лабиринтах затопленных руин, учась бесшумному движению, управлению биоэлектричеством и распознаванию частот вражеских гидролокаторов. Их вопросы были другими: «Мать, а почему мы не построим снова большой город, как на старых голограммах?» – «Потому что большой город виден с неба, дочка. Виден – значит, мертв. Мы были строителями. Они сделали нас охотниками. Теперь наша сила – в том, чтобы быть тенью, быть частью воды. Города остались в прошлом, вместе с доверием».
Для этих детей не существовало понятия «мир». Перемирие было временем перегруппировки, затишье перед бурей – подозрительной ловушкой. Их психология формировалась в условиях перманентной угрозы. У «сухих» это порождало религиозный фанатизм, сплавленный с клаустрофобией существа, запертого на суше. У «Глубинных» – глубоко укорененный, почти мистический коллективизм и восприятие поверхности как враждебной, токсичной пустыни, из которой исходит только смерть. Они стали двумя разными видами не только биологически, но и ментально. Общего языка для диалога не осталось. Было лишь взаимное, унаследованное, как отпечаток в ДНК, отчуждение и готовность к убийству.
Великий Отлив подвел окончательный, жестокий итог под историей человечества, итог, который я запланировал. Раскол произошел не по идеологическим границам – капитализм, социализм, религия. Он произошел по линии экологической ниши. По границе стихии.
Человечество разделилось на Homo Sapiens Terrestris – Человека Сухопутного, и Homo Sapiens Marinus – Человека Морского. Это было не политическое разделение, которое можно преодолеть договором или революцией. Это был биологический и экологический водораздел, глубже и непримиримее любого расового или культурного барьера. Один вид был заточен в своей эволюционной нише – на суше, в борьбе с ограниченными ресурсами, в попытках подчинить себе природу. Другой – добровольно слился с иной стихией, приняв её законы как свои собственные, став её частью, и я был их проводником в этом слиянии.
Исчезла сама возможность диалога. Диалог требует общего языка, общей системы координат, хотя бы гипотетического общего будущего. Но что мог сказать существу, дышащему воздухом и видящему в океане угрозу, существо, для которого вода – дом, а воздух – жгучая пустота? Какое общее будущее могли построить те, чья технология стремилась к контролю над материей, и те, чья «технология» была симбиозом с материей? Их ценности, страхи, сама картина мира стали антитезами. Их убеждения были окончательными: «Они – раковая опухоль на теле планеты. Они отравляют воду, в которой живут, лишь чтобы навредить нам!» – это был не пропагандистский лозунг «сухого», а искреннее, сформированное с детства убеждение. «Они – слепые могильщики. Они воюют не с нами, а с самой жизнью, с океаном, пытаясь убить то, чего не понимают.» – это была не философская позиция «глубинного», а констатация очевидного факта, читаемого в дрожании воды от далеких взрывов.
