Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
***
Овальный кабинет казался застывшим в янтаре вечернего света, просачивающегося сквозь высокие окна. Но это была не пауза размышления. Это была тишина после свершившегося внутреннего выбора. Президент сидел за своим столом, «Резолюцией №1» об операции «Горящий Риф» перед ним. Ручка – тяжёлая, тёмная, наследственная реликвия – лежала рядом, немым укором и символом власти одновременно.
Он поднял глаза. В комнате не было никого, кроме него и голограммы председателя Объединённого комитета начальников штабов, мерцающей в углу. Даже секретари и охрана были выведены за пределы этажа. Этот миг должен был остаться между ним, тишиной и историей.
– Все альтернативы исчерпаны? – спросил президент, и его голос прозвучал глухо, как будто доносился из-под толщи воды.
– Все, сэр, – ответил голос из динамиков, лишённый тембра, чистый сигнал. – Политические – заблокированы Австралией и самой логикой их существования. Экономические – они создали автономную систему. Технологические – они опережают нас в адаптации к среде. Информационные – мы потеряли контроль над нарративом. Остаётся только физическое устранение плацдарма.
Президент медленно кивнул. Он уже не думал о миллионах «носителей». Он думал о кривых на графиках, о синем пятне, расползающемся по карте, о светящихся глазах в темноте, которые смотрели на него с экранов не с ненавистью, а с холодным, чуждым любопытством. Они не люди, – напоминало ему что-то внутри. – Они – иное. И они растут.
– Мы не можем убить океан, – произнёс он вслух, формулируя мысль не для генерала, а для самого себя, для оправдания, которое должно было войти в учебники. – Его не завоюешь, не оккупируешь, не накажешь. Но мы можем… отрезать его от нас. Выжечь береговую линию. Лишить его точек опоры. Мы отнимем у них сушу, базы, логистические узлы. Мы превратим их из цивилизации в… в стаю. Вернём в состояние дикарей, выживающих в пустоте. Без доков, без заводов, без связи с остальным миром. Океан станет не домом, а тюрьмой. Бескрайней, холодной, радиоактивной тюрьмой.
В его словах не было злобы. Была ледяная, стратегическая жестокость садовника, выпалывающего ядовитый плющ, чтобы спасти розы.
– Они снова станут просто животными, – продолжил он, и в голосе зазвучала почти что надежда. – Без мечты, без искусства, без этой… этой проклятой сети. Они будут бороться за выживание, а не за господство. А мы – мы выиграем время. Поколение, два. Чтобы найти настоящее решение. Чтобы создать вакцину, технологию, стену… что угодно. Но для этого нужно остановить их здесь и сейчас. Остановить любой ценой.
Он взял ручку. Металл был холодным, почти обжигающим.
– Это не акт войны, генерал, – сказал президент, и в его глазах отразилась вся тяжесть этого самообмана.
– Это акт карантина. Санитарной границы между видами. Мы строим стену из огня и радиации. Потому что других стен у нас не осталось.
Он подписал. Размашистый, чёткий автограф лег на бумагу. Не дрогнула ни одна линия. Это был почерк человека, убедившего себя в необходимости чудовищного. Документ тут же был отсканирован, зашифрован и превращён в цифровой импульс, который устремился по защищённым линиям в глубины Пентагона, а оттуда – в стальные чрева подводных лодок и в бронированные кабины стратегических бомбардировщиков, уже зависших на краю воздушного пространства.
Приказ был отдан. Механизм, сравнимый по сложности и бездушию лишь с тектоническими процессами самой планеты, пришёл в движение. Больше его нельзя было остановить словами, уговорами или мольбой. Он подчинялся только логике таймеров и баллистических траекторий.
***
В командном центре под Чесапикским заливом царила та же гробовая тишина, что и в Овальном кабинете, но здесь она была наполнена мерцанием десятков экранов, тихим гулом серверов и запахом озона. Операторы, прикованные к консолям, не отрывали глаз от данных. Они были не солдатами, а техниками апокалипсиса.
На одном из главных экранов висела карта Тихого океана. На ней, как крошечные, безобидные иконки, светились символы: «SSBN-741 «Вайоминг»», «SSGN-728 «Огайо»», «Ту-160 «Белый лебедь» №07». Каждая иконка была связана с каналом связи, по которому шёл лишь фоновый шум да периодические сигналы «статус-норма».
И вот, на одном из каналов, помеченном грифом «КОДОВЫЙ КАНАЛ АЛЬФА», мигнул индикатор. Машина автоматически перехватила и расшифровала сообщение. Оно было кратким, как выстрел.
«КОД ПОДТВЕРЖДЕНИЯ: ГОРЯЩИЙ РИФ. ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА. СИСТЕМЫ АКТИВИРОВАНЫ. ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ НАЧАТ. T МИНУС 300 И ДЕРЖИТСЯ. ЖДЁМ ФИНАЛЬНОГО ПРОТОКОЛА».
Сообщение пришло с борта «Вайоминга», атомного подводного ракетоносца, затаившегося в чёрной бездне к востоку от Новой Зеландии. «Цель захвачена» означало, что лодка вышла на заданную позицию, её ракеты наведены на заранее рассчитанные координаты у австралийского побережья. «Обратный отсчёт начат» – гироскопы раскручены, инерциальные системы наведения приведены в готовность. Они ждали последней команды – цифрового «ключа», который должен был поступить одновременно со всех утверждённых командных пунктов, чтобы никто не мог действовать в одиночку.
Оператор, молодой лейтенант, прочёл текст на своём экране. Его лицо, освещённое мерцанием монитора, не выразило ничего. Он был лишь передаточным звеном. Он набрал подтверждение: «ПРОТОКОЛ ПРИНЯТ. ДЕРЖАТЬ ПОЗИЦИЮ. ОЖИДАТЬ ФИНАЛЬНОЙ СИГНАТУРЫ».
А высоко над ними, в ледяном вакууме, где не было ни воздуха, ни совести, ни звука, американский метеорологический спутник мирно пролетал над ночной стороной Земли. Его камеры, настроенные на наблюдение за облачностью, бесстрастно фиксировали планету в режиме реального времени.
И на одном из последних, чистых кадров, переданных перед тем, как волна электромагнитного импульса от будущих взрывов навсегда ослепит его сенсоры, был виден кусок Земли. Огромный, тёмный континент, окаймлённый тонкой, мерцающей нитью огней. Огни Сиднея, Брисбена, Ньюкасла, Мельбурна. Мириады крошечных, жёлтых точек человеческой жизни, суеты, надежд, любви, страха. Они выстраивались вдоль побережья, как бусы на нитке, слепо и беззащитно сверкая в ночи. За ними простиралась чёрная, беззвёздная пустота Тихого океана – спокойная, безразличная, древняя.
Спутник передал этот образ: мирный, освещённый огнями, не подозревающий ни о чём берег. Последний образ мира до «Горящего Рифа». Затем сигнал прервался, превратившись в белый шум. Снимок навсегда застыл в архивах, которые, возможно, уже никто и никогда не увидит. В последнее мгновение перед концом Земля была прекрасна.
Глава 9. Огненный прилив
Командный пункт «сухих», Чесапикский залив. Тишина здесь достигла плотности нейтронной звезды. Она не была пустой – она была заполнена до отказа мерцанием зелёных индикаторов, мерным гулом вентиляции и биением сердец двадцати человек, застывших у пультов. На главном экране висела схематичная карта с таймером. Цифры бесстрастно отсчитывали последние секунды: 00:00:05… 00:00:04…
Оператор, чья рука должна была по протоколу лежать на клавише физического подтверждения, смотрел не на экран, а на фотографию своей дочери, приколотую к стойке. Улыбка, пляж, солнце. Там, на другом конце планеты, сейчас была ночь. Спокойной ночи, малышка, – пронеслось в голове, и это была не молитва, а констатация.
00:00:01… 00:00:00.
Ничего не произошло. Ни гула, ни вспышки, ни вздрагивания земли под бункером. Только тихий, автоматический щелчок переключения индикатора на одном из каналов связи. С «Вайоминга» пришло цифровое эхо: «ПРОГРАММА ЗАПУЩЕНА. ВЫХОД НА ТРАЕКТОРИЮ».
Генерал у главного пульта медленно снял очки и протёр их платком. Его рука не дрожала. Всё было сделано правильно, чисто, по учебнику.
– Доложить, – сказал он голосом, лишённым всего, кроме профессиональной собранности.
– Запуск подтверждён со всех носителей. Траектории чисты. Время до первого контакта – две минуты сорок семь секунд.
Две минуты сорок семь секунд тишины на глубине пятьдесят метров под Чесапиком. Тишины, которая уже несла в себе рёв.
Поселение «Коралловая Спираль», Большой Барьерный риф. Здесь тишина была иной – живой, наполненной щелчками креветок, переливчатыми трелями общения на ультразвуке, мягким свечением биолюминесцентных садов. В одном из куполов, выращенных из укреплённого коралла, шло «занятие». Молодой наставник, его кожа мерцала слабым голубым узором, объяснял группе подростков принципы управления солёностью воды в локальной среде.
– Важно не приказывать воде, – его мысленный голос был спокоен и ясен, как вода в лагуне. – Важно почувствовать её градиент, её намерение, и… мягко подсказать.
Одна из учениц, стараясь, наморщила лоб. Кончик её пальца светился. Вокруг него в воде начинали выстраиваться в невидимый узор микропузырьки.
В соседнем «зале», больше похожем на лес из светящихся водорослей, проходила тихая дискуссия. Спорили о границах искусства.
– Изменять форму до полной неузнаваемости – это отказ от истоков! – волновался один, чьи жабры трепетали.
– Истоки – это точка отсчёта, а не тюрьма! – парировала другая, чьи пальцы были объединены изящной, похожей на крыло летучей мыши, перепонкой.
Никто не смотрел наверх. Никто не ждал беды. Их мир был здесь, в толще, в сообществе, в бесконечном диалоге с океаном. Они были дома.
Глубина. Сознание Архонта. Для него не существовало параллельных сцен. Существовало единое поле бытия – растянутое, вибрирующее, пронизанное данными от миллионов «Аквафонов» и «Наутилусов». Он парил в этом поле, будучи одновременно его частью и наблюдателем. Он ощущал сосредоточенность ученицы в «Коралловой Спирали», лёгкое раздражение спорщиков, спокойный ритм тысяч других жизней.
И вдруг.
Это было не звуком. Не светом. Это было давлением. Чудовищным, не принадлежащим океану всплеском чистой энергии, родившимся вне системы. Как если бы в симфонию вдруг врезался рёв разрывающегося металла. Десятки точек одновременно. На краю его восприятия, у той самой береговой линии, которую он считал условной границей, а не фронтом.
Архонт – гигантский левиафан, чей разум был сплавлен с планетарными токами, – инстинктивно среагировал. Его сознание, подобное щупальцам, ринулось навстречу всплескам. Не атаковать. Погасить. Погасить как он гасил хаотичные энергии в собственной сети, как успокаивал штормовые вихри в поле своего влияния. Он попытался обернуть эту рвущуюся на части материю, погасить цепную реакцию силой воли, обратить энергию вспять, в ничто.
И наткнулся на стену. Не физическую. На стену масштаба. Энергия, с которой он столкнулся, была не криком, не вспышкой. Это было рождение карликовых солнц. Абсолютное, бездумное, яростное высвобождение сил, спавших в сердце материи с рождения мира. Он мог чувствовать, как плавится скала, как вскипает и испаряется миллиард тонн воды за микросекунду, как рвутся на части атомы. Он мог это чувствовать с ужасающей, болезненной чёткостью. Но остановить – нет. Это было как пытаться остановить падающий астероид силой мысли. Он был богом в своём царстве, но это вторжение было с другого порядка величин.
И сквозь этот всепоглощающий рёв энергии, сквозь невозможность остановить неизбежное, к нему прорвалось другое. Не физическое. Не энергетическое. Чувственное.
Волна. Но не ударная. Волна агонии.
Тысячи. Десятки тысяч. Мгновенных, ярких, как вспышки самих взрывов, искр сознания – и тут же гаснущих. Каждая – целый мир. Ученица, у которой только что получались пузырьки. Спорщик с трепещущими жабрами. Наставник. Мать, качающая дитя в соседнем куполе. Художник, сводящий воедино сложный светящийся узор. Они не успели понять, не успели испугаться. Они просто… перестали быть. Их окончательный, чистый ужас, их недоумение, их боль от испаряющейся плоти – всё это ворвалось в Архонта одним сокрушительным, немым криком.
В первый раз за всю свою новую, безграничную жизнь Архонт ощутил не превосходство, а бессилие. Он мог управлять информацией. Он мог менять форму. Он мог говорить с океаном. Но он не мог воскресить мёртвых. Не мог отменить случившееся. Он мог лишь принять в себя этот вселенский вопль своего народа и пронести его в вечности, как незаживающую рану.
***
На поверхности не было взрывов в привычном смысле. Было рождение.
Там, где тёплые воды Кораллового моря нежно облизывали древние рифы, из глубин планеты, сквозь толщу океана, вырвалось на свободу солнце. Не одно. Их было несколько. Они появились не на небе, а на земле и в воде, в самых красивых, самых живых местах. Бело-голубая, ослепительная до сжигания сетчатки сфера, в миллиард раз ярче полуденного светила, на миг поглотила всё – и воду, и скалу, и воздух. Она не горела. Она была. Абсолют.
В первый микросекунд всё в радиусе километра просто перестало существовать в привычных формах. Вода не закипела – она диссоциировала на кислород и водород, которые тут же сгорели в чудовищной плазме. Кораллы, рыбы, скалы, подводные поселения, наполненные светящимся искусством – всё обратилось в раскалённый пар и элементарные частицы.
Затем эта сфера, это рукотворное солнце, начала расширяться. Ударная волна в воде – это не звук. Это стена. Абсолютно твёрдая, неумолимая стена сжатой до предела жидкости, движущаяся со скоростью, во много раз превышающей скорость звука в воздухе. Она не давила – она стирала. То, что не испарилось в эпицентре, эта стена превращала в мелкую пыль, размазывая по толще океана сложные структуры «Коралловой Спирали» и других поселений, как ребёнок размазывает палец по акварельному рисунку.
Над водой, на берегу, взрывная волна выжгла всё в радиусе десятков километров. Но главной силой, рождённой в этой точке, стала не она. Испарившаяся вода – кубические километры её – устремилась вверх, создавая чудовищной силы восходящий поток, который рвал облака и формировал начало гриба. А на её место, в образовавшуюся пустоту, ринулась со всех сторон новая вода. Так рождалось первое, локальное, но невероятно мощное цунами.
И всё это – боль, смерть, испарение, ударная волна – Архонт чувствовал на клеточном уровне. Его собственное гигантское тело, покоящееся далеко в абиссали, содрогнулось от резонанса. Он не видел огня. Он ощущал пустоту. Яркие, знакомые узлы жизни в его сети – там, у рифа, – гаснули один за другим, как перегорающие предохранители. Каждое погасшее «светило» оставляло после себя в его сознании холодный, немой шрам.
Они называют это хирургией, – пронеслось в том участке его разума, что ещё мог формировать связные мысли. – Они выжигают не опухоль. Они выжигают душу мира. И начинается это не с войны. Это начинается с молчания. С тишины после крика, который уже никто не услышит.
***
Первыми вздрогнули не стены, не вода, а сами нервы планеты. За доли секунды до того, как сейсмические волны достигли поверхности, их уловили иные рецепторы – не приборы из кремния и стали, а живые, изменённые клетки «Глубинных», встроенные в самую плоть океана.
В Атлантисе, в недрах кристаллического шпиля, где пульсировали светящиеся данные DeepNet, внезапно погасли все голограммы. Не отключились – схлопнулись, словно их поглотила внезапно возникшая пустота. На долю секунды воцарилась абсолютная тьма. А затем из самых основ структуры, из сросшегося с фундаментом коралла и титана, пошла Вибрация. Не звук. Низкочастотный гул, ниже порога слуха, ощущаемый не ушами, а костями, мембранами, каждой клеткой, наполненной океанской водой.
В лабораториях на склонах подводных хребтов, где изучали термальные потоки, стрелки самописцев метнулись вправо, вышли за пределы шкалы и застыли, сломанные. Биолюминесцентные водоросли в аквариумах – обычно мерцающие нежным синим – вспыхнули ядовито-белым и тут же потухли навсегда.
А в сознании Архонта, расплавленного в сети, возник образ не из света, а из давления. Гигантская, тёмно-красная карта напряжений, проступающая под цифровой картой мира. И на этой карте, вдоль всего восточного побережья проклятого континента, лопнула линия. Не трещина – расхождение. Медленное, неотвратимое, на уровне элементарных частиц, смещение гигантской массы.
Это был не взрыв. Взрыв – событие локальное, яркое, быстротечное. Это было движение материка. Континентальная плита, десятилетиями копившая напряжение от давления соседних массивов, подброшенная сфокусированной яростью десятков точечных термоядерных ударов, сдвинулась. Не упала. Не раскололась. Она просто, с чудовищной, планетарной неспешностью, поехала в сторону бездны. На сантиметр. На пять. На десять.
И этот сдвиг породил грохот. Но не тот, что слышат люди на поверхности – оглушительный, раздирающий барабанные перепонки. Это был грохот внутри камня. Глухой, плотный, всепроникающий стон самой Земли, перестраивающей свой фундамент. Его услышали не ушами. Его почувствовали все «Глубинные» на планете, от мелководных лагун до абиссальных равнин, как внезапную, тошнотворную пустоту под собой, сменившуюся давящей тяжестью неправильного движения. Это был голос планеты, отвечающей на насилие. И в этом голосе не было гнева. Была лишь холодная, безразличная констатация нового, необратимого порядка вещей.
***
Вода – не твёрдое тело. Она несжимаема, послушна, передаёт любое давление мгновенно. Когда дно под ней, на площади в сотни тысяч квадратных километров, внезапно поднялось, воде некуда было деться. Ей не позволили растечься в стороны – масса была слишком огромна. Ей не позволили уйти вглубь – дно стало потолком. Остался один путь – вверх.
Это не было рождением волны от падения метеорита или извержения вулкана. Не было точечного удара, создающего расходящиеся круги. Это был подъём. Гигантский, невообразимый поршень из базальта и гранита, медленно, но неудержимо выталкивающий вверх всю толщу воды, что лежала на нём. Океанская вода у побережья не отхлынула, обнажая дно, как перед обычным цунами. Она… приподнялась. Вся, разом. На несколько метров. Просто потому, что дно, на котором она покоилась, стало выше.
И тогда закон физики, простой и беспощадный, вступил в свои права. Гигантская масса воды, поднятая вверх, потеряла равновесие. Сила тяжести, та самая, что удерживает океаны в своих берегах, схватила эту гору воды и потащила её вниз. Но обрушиться ей было некуда – кроме как вперёд, на ещё не тронутое дно и на ту самую, уже выжженную береговую линию.
Так родился не вал, а стена. Не гребень пены на гребне волны, а вертикальная, почти отвесная скала из тёмной, плотной, холодной воды высотой в тридцать, сорок, пятьдесят метров. Она не катилась от эпицентра взрыва. Она поднималась от всего восточного побережья Австралии, как занавес, поднимаемый на сцене перед началом апокалиптического спектакля. Тысячи километров сплошной, движущейся вертикали.
Её фронт не был ровным. Где-то вздымались выше, где-то – ниже, завихряясь вокруг подводных каньонов и хребтов. Но в целом это была единая, монолитная сила. Она поглощала то, что осталось от испарённых прибрежных вод после ядерных ударов. Она вбирала в себя пепел, пар, обломки, радиоактивную взвесь. Она несла не просто энергию движения. Она несла смерть целого континента, подхваченную и преобразованную в неостановимое, всесокрушающее движение.
И эта стена, родившаяся не от огня, а от движения земли, пришла в движение. Медленно, почти величаво в своём чудовищном масштабе. Она наползала на опустошённый, дымящийся берег, смывая в небытие и без того мёртвые остатки. А затем, набрав свою основную массу, устремилась в открытый океан. Не рассеиваясь. Не теряя силы. Неся в себе память о поднятии дна, как пружину, что будет распрямляться тысячи километров, пока не упрётся в другой берег. В любой другой берег, что встретится на пути.
Она шла на север, к островам и архипелагам. На восток, к Новой Зеландии. На северо-восток – к бесчисленным атоллам, а затем и к материковому побережью Азии. Мир ещё не знал, что ядерный удар был лишь спичкой, поднесённой к пороху. Что главный удар будет нанесён не рукой человека, а каменной ладонью самой планеты. И что эта ладонь уже раскрылась, чтобы накрыть половину света.
***
В командном центре под Чесапикским заливом первые секунды после подтверждения детонаций сопровождались сдержанным, но ощутимым выдохом. Операторы видели, как на тепловых картах вдоль побережья Австралии вспыхивали ослепительные белые точки – успешные попадания. Данные со спутников, ещё не ослепших, показывали грибовидные облака, поднимающиеся над водой. Никакого ответного удара. Никаких признаков организованного сопротивления.
– Первая фаза завершена. Все цели поражены, – доложил офицер, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая грань триумфа. Казалось, чудовищная логика сработала. Хирургический удар нанесён.
Однако триумф был недолог. Едва рапорт был занесён в журнал, как на периферийных экранах, отвечавших за геофизический мониторинг, началось нечто странное. Сначала это были просто аномальные показания – резкий скачок на графиках фоновой сейсмической активности. Потом сигналы стали нарастать лавинообразно.
– Сэр, у нас проблемы с сейсмографами в секторе Альфа-Танго, – голос молодого аналитика дрогнул. – Показания… они выходят за пределы калибровки. Это не соответствует модели ударных волн от детонаций.
– Помехи от электромагнитных импульсов, – отмахнулся старший офицер, не отрывая глаз от главной карты с дымящимися целями.
– Нет, сэр. Это не помехи. Это… движение. Корабельный сейсмограф «Маунт Уитни» в точке Дельта-Семь зафиксировал вертикальное смещение дна. Предварительная оценка… пять метров. За последние сорок секунд.
В центре воцарилась тишина, которую прорезал резкий, автоматический сигнал тревоги. На главном экране всплыло предупреждение от Геологической службы США, перехваченное в автоматическом режиме: «КРАСНЫЙ КОД. АНОМАЛЬНОЕ ТЕКТОНИЧЕСКОЕ СМЕЩЕНИЕ. РАЙОН: АВСТРАЛИЙСКАЯ ПЛИТА, ВОСТОЧНЫЙ СЕКТОР. МАСШТАБ: РЕГИОНАЛЬНЫЙ. ВЕРОЯТНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ: МЕГАТСУНАМИ».
Слово «мегацунами» повисло в воздухе, как призрак. Это был термин для теоретических моделей, для учебников по катастрофам. Не для реальных оперативных карт.
– Второй залп! – крикнул кто-то. – Нужно отменить второй залп! Если дно сместилось, координаты сбиты, боеголовки могут лечь на саму плиту, усугубив…
Но было уже поздно. Логика машины, запущенной приказом президента, была проще и неумолимее человеческой паники. Протокол «Горящий Риф» предусматривал два залпа с интервалом в пятнадцать минут для гарантированного «выжигания». Первая команда на отмену, поданная дрожащей рукой, уперлась в цифровую стену. Коды подтверждения от остальных командных центров – от Москвы, ТельАвива, Парижа – не поступали. Их системы, возможно, уже боролись с собственными сбоями от электромагнитных помех или просто не успели отреагировать. Система «мертвой руки», призванная предотвратить несанкционированный запуск, теперь работала против них, требуя единодушного согласия на остановку, которого не было.
На экране, отсчитывающем время до второго залпа, секунды таяли с ледяной скоростью. Пятнадцать. Десять. Пять.
– Отбой! Дайте мне прямой канал на «Вайоминг»! – заорал адмирал, выхватывая микрофон.
– Нет ответа, сэр. Канал заглушён. Помехи.
Таймер обнулился.
На карте, поверх уже дымящихся пятен первого удара, вспыхнули новые. Точно рассчитанные боеголовки, выпущенные за минуты до сдвига плиты, легли туда, где дно уже не было плоским. Одни угодили в новообразованные складки, другие – в накренившиеся абиссальные равнины. Их взрывы, предназначенные для испарения воды у берега, ударили в саму рану планеты. Это было равносильно удару кувалдой по уже треснувшей плите. Где-то глубоко, в мантии, что-то необратимо хрустнуло.
Паника в командном центре сменилась леденящим, безмолвным ужасом. Они не просто убили врага. Они ранили Землю. И теперь Земля начала отвечать. Мониторы, отслеживающие уровень океана у побережья Австралии, показывали не отлив, а нечто противоположное – стремительный, неестественный подъём. Линия воды ползла вверх по цифровой карте, съедая сушу с катастрофической скоростью.
***
Сидней, бухта Джексон. Чудовищная стена тёмной воды, увенчанная пеной из пепла и обломков, вошла в бухту не как волна, а как оползень. Она не обрушилась – она наползла. Опершись на небоскрёбы делового центра, как на подпорки, вода прошла над мостом Харбор-Бридж, поглотила оперный театр, превратив его белые раковины в призрачные тени под зеленовато-чёрной толщей, и покатилась вглубь, сдирая с фундаментов пригороды, пока не упёрлась в отроги Голубых гор. Там, где час назад сверкали огни, теперь бушевала холодная, непрозрачная пучина, утягивая на дно свидетельства цивилизации, принесшей себе гибель.
Окленд, Новая Зеландия. Волна, потеряв часть энергии на преодоление Тасманова моря, но всё ещё высотой с двадцатиэтажный дом, обрушилась на город с двух сторон, смыв узкий перешеек, как песочную косу. Башня Скай-Тауэр накренилась и рухнула, словно сломанная тростинка. Волна пронеслась через весь остров, выплеснулась в Тихий океан с другой стороны, унося с собой обломки, машины и молчаливые, обречённые огоньки последних фонарей.
Острова Фиджи, Самоа, Тонга. Для атоллов, чья максимальная высота над уровнем моря – три-четыре метра, даже ослабевшая волна стала полным и окончательным концом. Она прошла над ними, как каток над рисунком на песке. На несколько минут острова исчезли с лица Земли. Когда вода ушла, обратно в океан, она не оставила ничего, кроме стерильного, промытого до скального основания дна. Ни пальм, ни хижин, ни людей. Только мокрые камни под безразличным солнцем.
Залив Сагами, Япония. Здесь, за тысячи километров, волна пришла уже не стеной, а стремительным, тёмным валом высотой в пятнадцать метров. Она прорвала волноломы Иокогамы и Токио, как бумагу. Вода хлынула в улицы, превращая их в бурные протоки, сносила небоскрёбы, закручивая их в чудовищном водовороте вместе с поездами, вырванными с магнитных путей. Плавучие острова-мегаполисы перевернулись и ушли под воду. Родители Ами, жившие в старой, невысокой части Осаки в полукилометре от берега, даже не успели понять, что происходит. Их традиционный дом, переживший землетрясения и войны, был смыт за секунды, разобран на брёвна и черепицу всесокрушающей мощью, рождённой далёким, чужеродным гневом.
Манила, Филиппины. Город, привыкший к тайфунам, встретил нечто иное. Это был не ветер с дождём. Это был сам океан, пришедший в гости. Волна ворвалась в залив и пошла вверх по течению рек, обратила их вспять, затопила трущобы и бизнес-районы с одинаковой беспощадностью.
Петропавловск-Камчатский, Россия. Даже здесь, у холодных, негостеприимных берегов, море отозвалось. Менее высокая, но несущая чудовищную кинетическую энергию волна обрушилась на портовые сооружения, смяла рыболовецкий флот, как консервные банки, и взметнулась вверх по склонам вулканов, унося с собой вековые леса.
Вальпараисо, Чили. Последнее эхо катастрофы, преодолевшее весь Тихий океан, докатилось и сюда. Истощённая, но всё ещё могущественная, волна обрушилась на крутые холмы города, окрашенные в яркие цвета. Вода смыла краску, дома, память. Подтвердив простую истину: в мире, связанном океаном, нет чужих бед. Есть лишь общая участь, приходящая с приливом.
***
Они были в тихой бухте у побережья Сикоку, вдали от шумных городов, наблюдая за тренировкой молодых «глубинных» работе с течениями. Ами показывала Рин и Рэн, как чувствовать малейшие изменения в плотности и температуре воды – искусство, недоступное даже многим их сородичам. Внезапно, её движения замерли. Она не услышала взрывов. Она почувствовала их.
Сначала это было как далёкий, глухой удар по телу планеты, отозвавшийся в её собственном позвоночнике. Затем – волна паники, ужаса и невыразимой боли, донесшаяся через DeepNet с юга, из тех мест, что она когда-то называла домом «Колыбели». Это была агония тысяч. Она вскрикнула, схватившись за голову, пытаясь отгородиться от этого шквала чужих смертей. Близнецы мгновенно сомкнулись вокруг неё, их общее поле пытаясь служить щитом.
– Держись, – мысленно прошептала Рин, её собственное сознание дрожало от отражённой боли. – Это далеко. Это не здесь.
Но Ами уже не слышала. Потому что сквозь общий рёв страха и гибели к ней прорвалось нечто знакомое. Тонкое, как паутина, привычное, как собственное дыхание. Ментальный отпечаток двух жизней, которые она знала с самого детства. Спокойный, размеренный ритм отца, мастера по ремонту судовых двигателей, чьи руки пахли машинным маслом и морем. И тёплый, заботливый узор матери, преподававшей каллиграфию, чьи движения были плавными, как течение реки.
В этот миг, в бухте у Сикоку, Ами снова стала маленькой девочей, засыпающей под тихий гул токийского трафика и нежный голос матери, рассказывающей старые сказки.
И этот узор – разорвался.
Не с криком. С тихим, хрустальным звуком ломающейся ветки. Два ярких, родных огонька в тёмной ткани её восприятия погасли. Одновременно. Мгновенно. Без агонии, без последней мысли. Просто… перестали быть.
Ами не крикнула. Воздух из её лёгких вышел одним коротким, беззвучным выдохом. Её глаза, способные различать оттенки в кромешной тьме, увидели только белую, ослепляющую пустоту. А затем из её горла вырвался звук, которого не мог бы издать ни один человек. Низкочастотный стон, ниже порога человеческого слуха, но от которого задрожала вода вокруг. Это был крик эхолокации, обращённый в никуда. Импульс чистого отчаяния, посланный в океан в тщетной надежде получить ответный щелчок, отражение, признак существования. Но эхо не вернулось. Только безмолвие.
Её тело, идеально приспособленное к давлению и холоду, вдруг стало чужеродным, тяжёлым, бесполезным. Она обхватила себя руками, согнувшись пополам в воде, будто от удара в живот. Рин и Рэн, всё ещё связанные с ней, накрылись волной её горя. Они почувствовали не просто смерть. Они почувствовали исчезновение дома. Ту самую точку на карте мира и души, куда можно было вернуться, которая давала опору, даже когда её отвергали. И эта точка была стёрта.
– Мама… Папа… – это был не голос, а сломанный ментальный шёпот, обрывок мысли ребёнка.
Вода вокруг них, казалось, на мгновение застыла, сочувствуя. Даже океан, безразличный к миллионам смертей, отозвался на эту частную, вселенскую катастрофу. Ами не плакала. Слёзы были для существ, дышащих воздухом. Она просто висела в толще воды, разбитая, а её глубинный крик, подобный песне раненого кита, расходился кругами, рассказывая всему живому о том, что только что мир лишился двух тихих, хороших огней.
***
Боль была всепоглощающей, но её прервал другой сигнал – уже не ментальный, а физический. Давление. Вода вокруг них внезапно затрепетала, а затем ритмично, с нарастающей силой, начала толкать их в сторону берега. Это была не волна – её фронт уже прошёл, сокрушительный и быстрый. Это была обратка, отлив чудовищной силы, засасывающий всё обратно в океан, который теперь приходил в новое равновесие.
