Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Образ был настолько отвратительным и эффективным, что у нескольких присутствующих сведённо сжались челюсти. Это было оружие не для победы, а для осквернения. Оно не просто убивало – оно стирало саму суть противника.
– Доставка? – спросил генерал.
– Аэродисперсная, с дирижаблей, над ключевыми районами их предполагаемой активности. А также через заражение воды в прибрежной зоне. Агент устойчив, будет накапливаться в пищевой цепи. Они не смогут его избежать. Это не бомба, которую можно услышать. Это тихий ветер. Невидимый дождь.
– Риски для нашей оставшейся популяции? – это был главный вопрос.
– Минимальные, – заверил Вейланд. – Мы основываемся на абсолютно чужеродных для человеческой биологии маркерах. Это оружие создано под конкретного противника. Оно не обратится против нас. Это наша лебединая песня. Наше последнее слово в споре видов.
Верховный Координатор долго смотрел на схему на экране – изящную, смертоносную модель молекулы, обвивавшую нейрон, как удав.
– Сроки реализации? – его голос был пустым.
– Лабораторная фаза завершена. Испытания на образцах… подтвердили эффективность. Крупномасштабное производство может быть начато в течение месяца. Для этого потребуется перенаправить остатки ресурсов с программ жизнеобеспечения, – доложил Вейланд.
Координатор перевёл взгляд на лица вокруг стола. Он искал хоть тень возражения, колебания. Не нашёл. Он видел лишь усталую решимость палачей, берущихся за последнюю, самую грязную работу.
– Проект «Тишина» утверждается, – произнёс он. – Максимальный приоритет. Абсолютная секретность. Мы дадим им их победу. Мы оставим им мёртвый океан, полный безумных теней. А затем… затем мы сами уйдём в ту тишину, которую для них создадим. Это будет наш финал. И их тоже.
Приговор был подписан. Не чернилами, а молчаливым кивком десяти обречённых людей. Они уже не правили миром. Они назначали дату всеобщих похорон. И их последним деянием должно было стать уничтожение не армии, а самого разума своего врага – чтобы после них не осталось никого, кто мог бы помнить, судить или просто жить на пепелище их великой, ужасной ошибки.
Глава 14. Возвращение в бездну
Правда вышла на свет не со взрывом, а с тихим шипением, как газ из треснувшей трубы. Сначала это был всего один файл, заархивированный и брошенный в цифровую помойку закрытого военного форума «Проекта Феникс». Его нашел не хакер, а уборщик-алкаш, искавший в списанных серверах драгоценные металлы. За пару бутылок дешевого виски он отдал флешку студенту-журналисту из подпольной редакции «Правды Ветров». А дальше – понеслось.
«Геном Победы» оказался геномом самоубийства: секретный отчет констатирует полную стерильность второго поколения «Детей Рассвета», – это был первый заголовок. Сухой, безэмоциональный, как протокол вскрытия. Через час его подхватили все уцелевшие агрегаторы новостей. Через два – он горел на билбордах, изрешеченных пулями, которые никто не стал заклеивать. Правда, не требующая доказательств. Цифры. Графики. Заключение: «Вид Homo Sapiens Terrestris не имеет эволюционного будущего. Процесс необратим».
И первая волна, что накрыла города, была не отчаянием, а яростью. Слепой, разрушительной яростью обманутого ребенка, ломающего свои игрушки. Толпы, еще вчера скандировавшие лозунги «Рассвет нации!», штурмовали те самые НИИ «Геномного прогресса». Они не несли плакатов. Они несли бутылки с зажигательной смесью и кувалды. Стеклянные фасады, гордость прежней эпохи, рассыпались под градом камней.
– Предатели! – кричал седой мужчина в разорванном костюме, швыряя в дымящийся торец здания обломок бетона. – Вы продали наших детей! Вы сделали из них… вещей!
Охрана, состоявшая из таких же «улучшенных», не стреляла. Они просто стояли, смотря сквозь бушующую толпу пустыми, идеальными глазами. В них не было страха. Было лишь недоумение перед этой иррациональной вспышкой того, что они давно утратили.
Когда ярость выгорела, оставив после себя пепелища лабораторий и пустые кабинеты власти, на смену ей пришла истерика отчаяния. Это был уже не бунт, а торг с пустотой. Люди хватались за любую соломинку. На площадях стихийно возникали трибуны, где самопровозглашенные пророки и обезумевшие ученые выкрикивали противоречивые рецепты спасения.
– Нужно обратиться к ним! К Глубинным! – визжала женщина с иконой в одной руке и старым «Аквафоном» в другой. – У них магия, они могут все! Они перепишут наш код!
– Нет! – перебивал ее фанатик в робе лаборанта. – Это сигнал к новой ступени! Надо усилить инъекции, активировать резервные кластеры! Это испытание!
К стенам уцелевших церквей несли цветы и детские игрушки, моля о чуде. К порталам DeepNet, через украденные «Аквафоны», слали миллионы сообщений: «ПОМОГИТЕ». «МЫ ПРОЩАЕМ». «СПАСИТЕ НАШИХ ДЕТЕЙ». В эфир, где царила уже только тишина или навязчивая бодрая пропаганда («Дух нации непоколебим! Временные трудности будут преодолены!»), выходили радиолюбители и, рыдая, читали в микрофон списки имен – имена тех самых «Детей Рассвета», красивых, умных и бесплодных манекенов, в которых вложили всю свою иссякшую надежду.
А потом наступила тишина.
Не метафорическая, а вполне физическая. Стихли сирены. Перестали кричать громкоговорители. Города замерли. Заводы, которые еще пытались работать, выпуская ненужные теперь танки и дирижабли, остановились. Люди перестали ходить на пункты раздачи пайков. Зачем? Завтрашнего дня не существовало. Оно было отменено.
Окна домов потемнели. Телевизоры и экраны, годами гипнотизирующие население, теперь отражали лишь пыльные пустые комнаты. Дети не плакали. Они сидели, прижавшись к родителям, и смотрели в одну точку, перенимая вселенскую апатию. Смысл любого действия – почистить зубы, приготовить еду, закрыть дверь – испарился. Мир погрузился в глубокую, тягучую депрессию. Жизнь продолжалась лишь на уровне инстинктов, да и те затухали.
И из этой всепоглощающей апатии родилось смирение. А вместе с ним – новый, чудовищный ритуал.
Это не были самоубийства от горя. Это было спокойное, методичное приведение в исполнение собственного приговора. Социальные сети, которые еще работали, заполнились не прощаниями, а… инструкциями. Списками безболезненных методов. Координатами «тихих мест».
На старом мосту через высохшую реку выстраивалась очередь. Не толпа – очередь. Люди стояли молча, некоторые держались за руки. Они походили на пассажиров, ожидающих последний автобус, который отвезет их домой. Они подходили к перилам, смотрели вниз на высохшее русло, усыпанное мусором былой цивилизации, и шагали вниз. Без крика.
В квартирах, где еще горел свет (электростанции работали на автопилоте), находили целые семьи, уложенные в постели, будто для сна. На тумбочках – фотографии и пустые флаконы с бытовым газом или лекарствами. Это были тихие, семейные договоренности. Последний акт заботы – не оставить близких одних в этом мире, лишенном завтра.
Но в самом сердце этого умирающего мира, в бункере «Дельта» глубоко под развалинами одного из «НИИ Прогресса», жизнь, парадоксальным образом, кипела. Лаборатория «Тишина» была единственным местом на континенте, где работали с лихорадочной, нечеловеческой интенсивностью.
Ученых – создателей «Гена Рассвета» – здесь не охраняли от внешней угрозы. Их охраняли от них самих и от безумия снаружи. Они были заключенными, которым дали последнюю задачу.
Их лаборатория была аквариумом с толстыми стеклами. На мониторах, вместо научных данных, непрерывным потоком шли сводки с поверхности: пустеющие улицы, горящие кварталы, тихие очереди на мостах. Доктор Эрнст, седой, с трясущимися руками, вглядывался не в микроскоп, а в кадр, где молодая женщина укрывала платком лицо ребенка перед тем, как войти в подъезд многоэтажки, из окон которого уже не шел дым, а просто не было видно света.
– Смотрите, – его голос был хриплым шепотом, обращенным к коллегам. – Смотрите, что мы натворили. Мы хотели создать будущее. А создали изящный способ самоубийства.
– Мы выполняем приказ, – монотонно ответила доктор Чжоу, не отрываясь от культивирования штамма нейротропного вируса. – Проект «Тишина» должен быть завершен.
– Приказ? – Эрнст горько усмехнулся. – Это не приказ. Это месть. Месть мертвой руки. Мы, обреченные, протягиваем руку из могилы, чтобы потянуть за собой тех, кто посмел… выжить иначе. Если наш вид должен угаснуть, – он повернулся к коллегам, и в его глазах горел холодный, чистый огонь абсолютной безысходности, – то мы заберем с собой самое ценное, что у них есть. Их разум. Их душу. Пусть их океан станет склепом для пустых раковин.
Они работали не для спасения. Не для науки. Они работали над финальной точкой. Их чувство вины превратилось не в раскаяние, а в ледяную, безупречную решимость палача, который знает, что следующей жертвой будет он сам. «Тишина» была их искуплением и их проклятием, последним делом рук человеческих, которое должно было пережить самих людей.
И этот финальный акт был скрупулёзно рассчитан. Окончательный отчёт лежал на столе, как надгробная плита. Его последняя страница содержала ключевую характеристику: *«Продукт „Т-0“ демонстрирует прогнозируемый период биологической активности в морской среде – 10 (десять) земных лет. По истечении указанного срока молекулярная структура катализатора необратимо деградирует до нейтральных компонентов. Вывод: для достижения тотального эффекта на всей акватории мирового океана и в пределах всех возможных экологических ниш объекта „Глубинный“ достаточно одной полномасштабной операции применения. Последующие не потребуются. Десяти лет будет достаточно.»*
Десять лет. Не вечность. Не мгновение. Промежуток, который можно было осмыслить. Поколение. Срок, за который можно было представить полное, методичное очищение. Учёные «Проекта Феникс», ставшие теперь инженерами «Тишины», видели в этой цифре не ограничение, а расчётливую жестокость. Это был не пожар, который сжигает всё сразу. Это был медленный, неостановимый газ, наполняющий каждую пещеру, каждую впадину, каждый коралловый лес. Десять лет на то, чтобы яд, разносимый течениями, достиг даже самых укромных убежищ в абиссальных равнинах. Десять лет на то, чтобы последний разумный взгляд в океане померк. После – лишь пустыня, безопасная для тех, кого уже не будет.
– Десять лет, – сказал вслух доктор Эрнст в тишине лаборатории, глядя на график полураспада агента. – Как инкубационный период. Но не болезни, а выздоровления. Нашего выздоровления от самого факта их существования.
Решение о применении, выношенное в тиши бункера, упало на подготовленную почву ярости и отчаяния снаружи. Абстрактное «у нас нет будущего» мгновенно переплавилось в конкретное, яростное «значит, и у них его не будет». «Десять лет! Всего десять лет, и океан будет чист!» – этот лозунг, циничный и простой, замелькал в уцелевших СМИ и на стенах. Он давал не надежду на жизнь, но удовлетворение от предстоящего, растянутого во времени акта возмездия. Власти, цепляющиеся за призрак контроля, ухватились за эту идею как за спасательный круг. Они могли предложить народу не победу, но катарксис. Долгий, неотвратимый катарксис уничтожения врага.
Военная машина, годами точившая зубы в тщетных попытках вступить в прямой бой с рассеянным в стихии противником, наконец получила внятную, исполнимую задачу. Задействовали всё. Не три дирижабля-призрака, а целые армады «небесных крейсеров» классов «Циклон», «Атлант» и «Гефест», с базы в Гренландии до ангаров на Огненной Земле. Эти уродливые, функциональные сигары из композитных материалов, напичканные датчиками и системами РЭБ, теперь готовились к роли гигантских сеятелей. Их бомболюки переоборудовали под распылительные массивы. Война логистики и покрытия начала свой обратный отсчёт.
– Десятилетний эффект достигается только при равномерном первичном покрытии не менее 70% поверхности океана, – бубнил на брифинге стратег в форме с потускневшими нашивками. – Течения сделают остальное. Каждая точка должна быть засеяна. Это не атака. Это… тотальная дезинфекция.
В доках, где раньше грузили ракеты и глубинные бомбы, теперь царила иная суета. Команды в герметичных костюмах под непрерывным надзором военной полиции закачивали вязкий, чёрный гель в цистерны. Воздух гудел от моторов и был пропитан запахом страха и решимости. Эти солдаты и техники знали, что запускают механизм, который будет работать дольше, чем, вероятно, просуществует их собственная цивилизация. Они были последними часовыми, заводившими часы Судного дня для другого мира.
Адмирал Картер, стоя перед глобальной картой, утыканной светящимися стрелками маршрутов, мысленно представлял этот процесс как растекающееся пятно.
– Десять лет, – повторил он, обращаясь к своим офицерам. – Первый год – паника и непонимание. Третий – распад стай и колоний. Пятый – лишь единицы сохранят подобие разума. Седьмой – тишина. Десятый… десятый год мы объявим Днём Очищения. Даже если отмечать будет некому.
И вот настал рассвет, когда приказ «Начать операцию «Долгое Прощание»» отдали по всему миру. Рев турбин десятков дирижаблей, взлетавших практически синхронно с континентальных платформ, слился в один протяжный, зловещий гул, эхо которого докатилось до опустевших прибрежных городов. Люди выходили смотреть. Они смотрели, как стальные левиафаны, несущие в своих чревах десятилетнюю смерть, уползают в предрассветную дымку. Никто не ликовал. Было лишь тяжёлое, насыщенное молчание и чувство леденящего удовлетворения. Месть должна быть не горячей, а холодной. И растянутой на десять лет – это было достаточно холодно.
Над безбрежными водными просторами армады вышли на позиции. Не пытаясь скрыться, они открыли люки. И с шипящим, пронзительным звуком, похожим на выдох самой суши, в небо взметнулись колонны аэрозоля. Они расходились гигантскими грибовидными облаками, которые затем ветра начинали растягивать в сплошную, полупрозрачную пелену. Это выглядело как неестественное, тотальное затмение, медленно опускавшееся на океан.
Первый контакт «Тишины» с водой был тихим и повсеместным. Миллиарды микрокапсул растворялись, выпуская в солёную пучину молекулы-хронометры, запрограммированные на десятилетнюю работу. Они не убивали. Они настраивали тиканье невидимых часов в мозгу каждой разумной твари в океане. Обратный отсчёт в три тысячи шестьсот пятьдесят дней начался. Течения, не знающие о заговоре, принялись терпеливо разносить приговор по всем морям и океанам, в каждый залив, к каждому рифу, на каждую глубину. Океан впитал в себя не просто яд, а отсроченный приговор, срок исполнения которого был теперь установлен.
«Небесные крейсера» возвращались домой в разное время – по мере выполнения своих участков плана. Сначала с ближних рубежей, потом с дальних. Последний дирижабль, «Атлант-7», приземлился на застывшую от мороза посадочную площадку в Гренландии спустя долгих сорок семь дней после начала операции. Его брюхо было пусто. Экипаж, вышедший по трапу, имел серые, исчерканные усталостью лица, но в их глазах горел странный, лихорадочный блеск – блеск людей, исполнивших свою часть великой и ужасной работы. Больше им делать было нечего. «Миссия завершена. Покрытие – 100%. Ожидайте эффекта в соответствии с прогнозом», – гласил финальный, сухой рапорт, легший на стол командования. Часы тикали. Ожидание началось.
И первые признаки пришли не как катастрофа, а как лёгкий, едва уловимый сбой в ритме. В отряде Ами, патрулировавшем руины затонувшего мегаполиса у бывших берегов Японии, первым споткнулся о собственную память молодой разведчик Кай. Он славился тем, что мог, подобно живому сонару, удерживать в уме полную трёхмерную карту течений на сотни километров.
– Командир, – его мысленный импульс в общей сети был неровным, с рывками, будто сигнал пробивался сквозь рябь на воде. – Восточная струя… её рисунок. Он у меня был. Я его чувствовал кожей. А сейчас… пустота. Я помню, что он был, но не помню какой.
Ами, её сознание частично занятое панорамным сканированием окружения через отражённые звуковые волны, отозвалась с лёгким раздражением:
– Сосредоточься. Прислушайся к воде заново. Может, течение само изменилось.
– Не вода изменилась, – последовал ответ, и в нём впервые прозвучала тихая, животная растерянность. – Изменилось понимание. Оно ушло.
На следующий день не вернулись Рин и Рэн. Близнецы-дельфиноиды, чья парная связь была эталоном немого взаимопонимания, ушли проверить старые подходы к обсерватории и пропали. Когда Ами, охваченная холодным предчувствием, повела поиск, их нашли быстро. Они просто плыли. Совершенно синхронно, с присущей им грацией, но абсолютно бесцельно, описывая широкие круги вокруг груды металлоконструкций. Их тела двигались как безупречные механизмы, лишённые воли.
Ами раскрыла ментальный канал – тот самый, по которому между ними всегда тек поток не слов, а чистых смыслов: образов, ощущений расстояния, мгновенных предупреждений. И наткнулась на белый шум. Не молчание, а активную, визжащую стену психической статики. В ней мелькали обрывки: вспышка биолюминесценции, тактильное ощущение давления, абстрактный импульс движения. Но эти осколки не складывались ни в мысль, ни в предостережение, ни в личность. Это было похоже на то, как если бы прекрасную симфонию океана заменили оглушительным треском ломающегося льда. Ами физически отшатнулась, ощутив резкую, сверлящую боль в основании черепа.
– Рин! Рэн! – крикнула она уже голосом, пуская серию низкочастотных щелчков, понятных любому «Глубинному».
Близнецы развернулись к ней. Их большие, тёмные глаза были широко открыты. Они смотрели прямо на неё. И в этих глазах не было ни узнавания, ни тревоги, ни вопроса. Только плоское, пустое зеркало, отражавшее лишь её собственную искажённую тревогой тень. Пустой взгляд. В нём Ами, с её обострённым восприятием, увидела не отсутствие мысли, а её полный, тотальный распад. Как если бы сложнейший узор на песке внезапно смыло приливом, оставив лишь ровную, мокрую гладь.
– Возьмите их, – приказала она остальным, и её собственный голос прозвучал чужим и хриплым. – И держите рядом. Не выпускайте.
Но это было только началом. Следующие дни стали кошмаром нарастающего распада. Это происходило не со всеми сразу, а словно перегорали лампочки в огромной, причудливой гирлянде. Глубинные начали терять сложные навыки, которые были для них второй натурой.
Охотничья стая, действовавшая как единый организм, вдруг рассыпалась. Особи начали двигаться нескоординированно, мешая друг другу, пропуская добычу. Архитекторы, занимавшиеся ремонтом купола подводной фермы, внезапно застыли на месте. Они помнили, как держать инструменты из закалённого коралла, но забыли последовательность действий. Они могли часами водить резцом по одной и той же трещине, не понимая цели. Связь через DeepNet, обычно живая и многоголосая, начала редеть. Сообщения становились всё проще, примитивнее, а затем и вовсе обрывались. Вместо отчётов и координации в эфир всё чаще прорывались бессвязные эмоциональные всплески: волны немого страха, вспышки беспричинной ярости, а затем – всё более продолжительные паузы тишины.
Ами наблюдала, как её мир, выстроенный на доверии, синхронности и общем разуме, рассыпается как карточный домик. И её охватила не столько паника, сколько ярость. Ярость против невидимого, непостижимого врага, который атаковал не плоть, а саму суть того, что они собой представляли.
Она отплыла подальше от отряда, к одинокому рифу, и с силой, от которой содрогнулась вода вокруг, открыла канал связи, предназначенный только для одного существа во всём океане. Она вложила в этот импульс всю свою мощь, всю боль, всё отчаяние и всю неистовую потребность понять.
– АЛЕКСЕЙ! – мысленный крик был подобен гидроудару.
– Что это?! – её «голос» в сети был искажён яростью и беспомощностью, он скребся по краям сознания, как коготь.
– Мы не понимаем! Они не отвечают! Они смотрят и не видят! Ты же всё видишь! Ты связан со всем! Ответь! Помоги понять, что происходит!
Это был не зов о спасении. Это был отчаянный, яростный запрос на осмысление. Последний разумный импульс, требовавший от всевидящего разума в глубине объяснения необъяснимого конца. Фраза повисла в цифровой пустоте: «МЫ НЕ ПОНИМАЕМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ».
Ответа не последовало. А на смену хаосу отчаяния пришла тишина – страшнее любых криков. Она означала конец сопротивления. Высшие функции – та самая сложная нейронная вязь, что делала «Глубинных» народом, цивилизацией, личностями – растворились без остатка. То, что оставалось на месте охотников, строителей, мыслителей и воинов, было лишь биологическим субстратом. Сложные тела, идеально приспособленные к океану, лишились пилота. Они превратились в дрейфующие капсулы плоти, медленно вращающиеся в течениях, как опавшие листья в осенней реке.
Исчезли последние проблески целеустремлённости. Стаи, искавшие спасения в бегстве, теперь просто находились в воде. Особи натыкались друг на друга, отталкивались и продолжали безвольное движение, не пытаясь ни восстановить строй, ни избежать столкновения. Это был не хаос, а жуткая, безмолвная рассогласованность марионеток с перерезанными нитями.
Затем начали гаснуть инстинкты. Первым ушёл инстинкт самосохранения. Ами, всё ещё цеплявшаяся за осколки осознания, наблюдала, как один из её бойцов, могучий кракеноид, проплыл в метре от пасти спящей на дне песчаной акулы-няньки. Хищница, пробудившись, лениво качнула головой, её пасть сомкнулась на щупальце. Не было ни всплеска борьбы, ни попытки увернуться, ни даже импульса боли в ментальную сеть. Тело просто дёрнулось, позволив оторвать конечность, и продолжило медленное, бесцельное плавание, оставляя за собой облачко синеватой крови. Животное стало просто мясом, которое не осознаёт, что им являются.
Потом забыли дышать. Кожное дыхание, доведённое до автоматизма, требовало тончайшей регуляции. Теперь эта регуляция отключилась. Жабры не раскрывались в нужном ритме, клетки кожи переставали активно забирать кислород из воды. Гипоксия наступала мягко, без паники. Существа просто начинали двигаться всё медленнее, словно заводные игрушки, у которых кончается пружина. Забыли регулировать плавучесть. Наполненные газом или жиром полости, позволявшие им парить в толще воды, выходили из-под контроля. Одни, как пробки, начинали всплывать к поверхности, где их безжизненные тела качались на волнах. Другие, наоборот, медленно, но неотвратимо начинали погружаться.
Так начался последний, безмолвный и поэтично-ужасный акт.
Он напоминал обратный, чудовищно замедленный снегопад. Не со дна вверх, а с освещённых солнцем слоёв вниз, в вечный мрак. Тела, потерявшие волю к движению, постепенно перевешивала их собственная плотность. Они начинали тонуть. Сначала это были единицы. Потом десятки. Потом сотни. Они погружались не с борьбой, не с пузырями последнего отчаянного вдоха, а в полной, абсолютной покорности силе тяжести. Одни – плашмя, раскинув конечности. Другие – свернувшись, будто возвращаясь в позу эмбриона в чреве безразличной матери-стихии. Они проходили сквозь слои тускнеющего света, мимо удивлённых рыб, мимо безмолвных коралловых городов, которые сами же и строили. Это было прощание без зрителей, похороны без ритуала.
Глубина принимала их без звука. Там, где давление достигало сотен атмосфер, с адаптированными телами не происходило катастрофического разрыва. Не было хруста и хлопков. Было тихое, непреодолимое сплющивание. Гибкие хрящи сжимались, полости схлопывались, сложные формы уплощались, становясь частью рельефа. Дельфиноид мягко ложился на илистое дно, его обтекаемые контуры теряли чёткость, сливаясь с грунтом. Осьминопа сплющивало в причудливый, многощупальцевый ковёр, напоминающий отпечаток на камне. Они не умирали в привычном смысле – их вегетативные функции тихо угасали уже на этом последнем этапе. Они просто становились ландшафтом. Новыми холмами и впадинами на абиссальной равнине, немыми памятниками из плоти и кости, которые через годы станут частью геологической летописи.
И тогда начинался пир.
Жизнь океана, примитивная, вечная и абсолютно безжалостная, не знающая ни скорби, ни философии, приступала к работе. Сначала приходили падальщики – слепые, похожие на бронированных чудовищ раки-отшельники размером с собаку, многощетинковые черви, вспарывающие кожу острыми челюстями. За ними спускались хищники, привлечённые запахом крови и разложения: шестижаберные акулы, их доисторические силуэты скользили среди тонущих тел, отрывая куски. Бактериальные маты, фосфоресцирующие сине-зелёным, начинали покрывать бездвижные формы, запуская процесс растворения.
Это не было осквернением. Это был вечный, безличный круговорот. То, что минуту назад было носителем памяти, мечты, ярости и любви, теперь становилось энергией для креветки, строительным материалом для полипа, удобрением для придонной водоросли. Цивилизация «Глубинных» завершала свой путь не взрывом, а тихим, биологическим возвращением в пищевую цепь, из которой когда-то, благодаря лучу из космоса, ненадолго вырвалась. Океан, этот великий равнодушный механизм, перерабатывал своё неудавшееся, слишком умное порождение обратно в базовые элементы. Жизнь продолжалась. Просто теперь в ней не было разума.
Ами, последний островок ясного сознания в наступающей тьме, наблюдала за этим пиром из тени каньона. Её собственное тело начало подводить её. Дыхание стало тяжёлым, мысль – вязкой, как густой ил. Она видела, как мимо, медленно переворачиваясь, проплывало тело одного из близнецов – Рэн или Рин, она уже не могла отличить. На его лице не было муки. Была пустота. Полная, совершенная пустота.
Так вот он какой, конец, – пронеслось в её распадающемся сознании, уже почти лишённом эмоций. Не сражение. Не пламя. Не песнь. Просто… тихий ужин в кромешной тьме.
И затем даже эта мысль распалась на отдельные, ничем не связанные нейронные импульсы, которые тут же угасли, как последние искры в потухшем костре. Её щупальца перестали ощущать течение. Глаза, всё ещё открытые, перестали передавать в мозг изображение. Её тело накренилось и медленно, торжественно, начало своё собственное, окончательное погружение в вечный холод абиссали.
